Харри провел ладонью по левому отвороту пальто, за которым теперь находился конверт с выписанным штрафным сбором, и, заведя руку за спину, коснулся руки Агны.
— Правда, очень жаль.
После этой скупой фразы Кельнер замолчал. Только выпрямился еще больше, — словно по невидимой, натянутой струне, — и расправил широкие плечи.
— Я пошутил, Харри! — Зофт ненатурально рассмеялся, демонстрируя в улыбке острые резцы. — Хотел проверить реакцию. Простите! Деньги поступят на ваш счет завтра: вся сумма, положенная по страховым выплатам, — за дом, автомобиль Mercedes 770, мотоцикл Harley Davidson, утраченное имущество и моральный ущерб.
Кельнер широко улыбнулся, показывая в улыбке ровный ряд белых зубов.
— Издержки нервной профессии, герр Зофт? Я понимаю. Спасибо за хорошие новости.
Герх улыбнулся в ответ, но улыбка тут же сникла, оплывая по углам губ вниз.
— Рад встрече, но теперь мне пора. Нужно и мне найти свой автомобиль.
— Конечно. Нам тоже нужно идти.
Они уже разошлись в разные стороны, как Зофт, стукнув себя по лбу, остановил Кельнеров, и, снова подойдя к ним, спросил о том, что, конечно же, было им и так известно: совсем скоро состоится торжественный вечер, посвященный открытию дома мод фрау Гиббельс по новому адресу.
— Вы приглашены? — спросил Герх, не отводя внимательного взгляда от Агны.
— Мне ничего не известно об этом вечере, герр Зофт, — чуть улыбнувшись, ответила девушка.
— Вы приглашены. Меня просили сообщить вам об этом.
Голос эсесовца прозвучал твердо. Кратко кивнув Кельнеру, Зофт начал проталкиваться сквозь плотную толпу. А Харри, прожигая спину Герхарда взглядом, смотрел ему вслед до тех пор, пока «страховой агент» не скрылся из виду. Вполне допуская, что Зофт, несмотря на множество людей вокруг, может продолжать за ними слежку, — сам или при помощи других негласных наблюдателей, — Кельнер не спеша повернулся к Агне, обнял ее за талию, и, шагая размеренно и широко, пошел вместе с ней к кассам автомобильного салона.
— Черный Opel Kadett на имя фрау Агны Кельнер. Две тысячи сто рейхсмарок, наличными, — наклонившись к окну кассы, произнес Харри.
Элис выключила зажигание, и откинулась на спинку водительского сидения. Несколько минут она молча смотрела перед собой, с облегчением осознавая, что действительно ни о чем, совершенно ни о чем не думает. При этой мысли ее губы сложились в тихую усмешку над самой собой. «Но ведь ты думаешь о том, что не думаешь…».
Не прерывая молчания, Эл посмотрела по сторонам. Тихо, темно и немного холодно. Девушка передернула плечами, не сумев сдержать короткую волну озноба. Они приехали на новое место, чтобы отправить в Центр очередную шифровку.
Кельнеры, следуя своим служебным обязанностям и правилам разведки, были, почти всегда, — хотя Баве с этим наверняка не согласился бы, — исполнительны в плане сообщения информации, и предусмотрительны в том, что касалось смены точек выхода в эфир: их они меняли часто, не желая на практике проверять, в самом ли деле за ними может следить гестапо (Зофт был исключением из этого подозрения, — у него, как был уверен Эдвард, была своя игра, и довольно большая, выходящая далеко за рамки банальной прослушки и слежки), или это им только кажется.
Украдкой посмотрев на как всегда в таких случаях сосредоточенного Милна, Элис опустила взгляд на свои руки, и тихо произнесла:
— У меня есть два вопроса.
Эдвард, удивленный то ли официальностью ее тона, то ли напряжением, явно звучавшим в голосе Эл, повернулся к ней, в темноте окружающей ночи да в свете карманного фонаря сумев рассмотреть только мягкий кончик курносого носа. Нежная улыбка тронула его тонкие губы.
— Слушаю.
— Почему ты доверил общение с Мариусом именно мне? Ты же был против него.
Милн покачал головой.
— Ты не права, Эл. Я не против Мариуса. Я против того, чтобы в нашем новом доме, кроме беременной Кайлы, которой тоже нужно помочь, находился кто-то еще. Если что-то пойдет не так, и план сорвется, ее присутствие в доме Кельнеров мы легко сможем объяснить, а вот Мариус, если его найдут…
Элис громко и нервно сглотнула, согласно кивая.
— Ты тогда сказал удивительные слова.
— Какие?
— «Проведи с ним побольше времени и запомни эти минуты, Агна. Они больше никогда не повторятся».
— Я чертов фаталист, Эл, да? — с улыбкой в голосе спросил Эдвард, и хмыкнул.
— Ответь, пожалуйста. Почему ты так сказал? Почему доверил заботу о Мариусе мне?
Заметив, что Элис говорит абсолютно серьезно, Эд перестал улыбаться, и помолчал, раздумывая над ответом.
Эл не торопила его, только терпеливо ждала. И Милн ответил, просто и сокровенно. И от его слов сердце Элис скатилось в жар.
— Ты беспокоишься о нем. И любишь его. Я просто хочу, чтобы перед разлукой с Мариусом у тебя было хотя бы немного больше счастья, Эл.
Элис бросила на Эдварда быстрый, пронзительный взгляд, и он, словно читая ее мысли, продолжил:
— А запомнить надо для того, чтобы выдержать все, что нам предстоит. Дальше будет еще темнее, Эл. Но мы справимся. И ты справишься потому, что у тебя будут эти воспоминания. В самые тяжелые минуты помогают именно такие.
Милн замолчал, изумляясь собственным словам, и услышал, как Элис плачет. Отыскав ее руку, он крепко сжал пальцы Элис, передавая ей часть своей силы.
— Спасибо… я очень благодарна тебе за это.
Милн горько улыбнулся в темноте, — одним острым углом рта, и отвел взгляд в сторону, чувствуя, как в душе поднимается волна его собственной боли.
— А второй вопрос?
Фраза прозвучала торопливо: так Эдвард планировал обмануть самого себя, сбавляя градус поднявшейся в нем боли.
— Ты так и не рассказал о допросе, который тебе снова устроил Хайде. Что он хотел?
Милн пожал плечом, не придавая той встрече со «стариной Эрихом» никакого особого значения.
— Демонстрация власти, Эл, только и всего. После обыска, устороенного в кабинете Харри, он увел меня на допрос, который не состоялся потому, что Софи, секретарша Кельнера, до крайности обеспокоенная неподобающим, растрепанным видом своего начальника, побежала к директору. А тот, зайдя в комнату, одним своим появлением прекратил допрос Эриха, вот и все.
— Правда? — с сомнением и облегчением уточнила Эл.
— Истинная!
— А рука?
— Это было до допроса.
Эдвард улыбнулся, призывая Элис не грустить.
— Ты слишком сильно за меня переживаешь, renardeau. Не бойся, я со всем справлюсь.
— Иногда мне кажется, что за все последнее время не было ни дня, чтобы тебя не били, не допрашивали, не мучили…
Глубоко вздохнув, Эдвард, понимая, что все слова сейчас будут лишними, придвинулся ближе к Эл, и крепко ее обнял, переплетая свои длинные пальцы с волосами Элис.
— У меня тоже есть к тебе вопрос. Один.
Горячее, прерывистое дыхание Эл прошлось по шее Милна теплой волной. Девушка замерла в его руках, готовая услышать вопрос.
— О чем говорил Зофт? Ханна тебе что-то сказала?
Эл сжалась, еще плотнее прижимаясь к Милну. Из ее горла вышел непонятный, мучительный стон.
— Не хочу… говорить об этом.
Сделав вдох, Элис замерла, не имея сил вытолкнуть воздух из легких. И Милн, с оборвавшимся сердцем, почувствовал, как от нервной судороги она начинает задыхаться.
— Не хочу…
— Все-все, прости! Прости… не отвечай… тише, тише… прости меня…
Эл спряталась в руках Эдварда, и долго молчала. Постепенно и очень медленно ее дыхание восстановилось. Отникнув от Эда, она посмотрела на него блестящими, темными глазами.
— Я расскажу тебе. Как смогу. Но это не значит, что я тебе не доверяю!
Милн с сочувствием и любовью посмотрел на Элис, и поправил ее спутанные волосы.
— Надо все передать, нас ждут, — шепнула Эл.
Эдвард согласно кивнул, и через несколько минут в столицу Великобритании, четкая и быстрая, отбитая Эл, как по нотам, побежала важная шифровка:
«…Информацию, полученную по Польше, требуется проверить. Пока с полной уверенностью могу сообщить, что в планах Германии действительно есть намерение напасть на Варшаву. Разработка данного нападения ведется в Берлине еще с 1936 года, в обстановке строжайшей секретности.
Кроме этого, считаю необходимым сообщить, что к настоящему моменту в Берлине фактически завершены политические перестановки в высших кругах германской власти, которые повлекли за собой изменение формы командования вооруженными силами, и усиление влияния НСДАП на внешнюю и внутреннюю политику. Грубер, по существу, получил полную свободу действий в реализации своих военных планов…».
Француз.
В шифровке, только что улетевшей в Форрин-офис, речь шла о важной перестановке в высших кругах германской власти, которая позже получила название «дело Фрича-Бломберга». Суть ее сводилась к тому, что на закрытом совещании, которое состоялось еще в 1937 году, Грубер сообщил генералам о своем решении: использовать вооруженные силы Германии против Австрии и Чехословакии даже в том случае, если это приведет к войне с Англией и Францией.
Вальтер фон Фрич, — генерал-полковник, главнокомандующий сухопутных войск, как говорили некоторые, открыто демонстрировавший неприязнь не только к нацистам, но и к детищу Гиллера, СС, заявил о нежелательности такого шага «с военной точки зрения». Грубер, как, опять же, болтали в близких к нему кругах, пришел в ярость от слов Фрича, и, не дослушав его, покинул совещание. До определенного момента о мнении генерала-полковника великой германской армии забыли. И вспомнили, — вернее, вспомнил, потому что самое активное участие в настоящих событиях принимал Гиринг, — после того, как расправились с фельдмаршалом Бломбергом. Устранение и Фрича, и Бломберга, надо полагать, не доставило тучному Херманну никаких хлопот, — только удовольствие от расправы с соперниками. Так, Бломберг, страстно влюбленный в свою секретаршу, «простую девушку» Эрну (или Еву) Грун, просил у Гиринга содействия в заключении законного брака. И получил его так всецело и всесторонне, что свидетелем на свадьбе был не только «дядя Херманн», но и сам великий фюрер! Эффект от бракосочетания был великолепным: наглядно было доказано всем, что в нынешней Германии нет места классовым предрассудкам и препонам! Молодожены уехали в свадебное путешествие по Италии, а пока они любовались островом Капри, кое-кто неравнодушный, на кого данное бракосочетание произвело обратный эффект, нашел досье на новую супругу бравого Фрича, в соответствии с которым Эрна оказывалась не кем иным, как дамой легчайшего поведения, выросшей в берлинском борделе, который ее мать содержала под видом массажного салона, да к тому же, — казалось бы, куда дальше, но и дальше быть могло, — новая фрау фон Бломберг в прошлом была осуждена за позирование для порнографических открыток. Гиринг, узнав подробности из этого досье, бывшего в документации «полиции нравов», пришел в восторг. Чего не скажешь о Грубере, да и самом Бломберге. Последнему было предложено развестись с опозорившей его женой, и он, казалось бы, согласился на такой горький шаг, но армия, раз возмутившись, не успокаивалась, требуя немедленной отставки фельдмаршала. Итог оказался ясным: фон Бломберга уволили, после чего Гиринг принялся за Фрича.
И Вальтера, «офицера старой немецкой школы», героя первой войны, — при всемерном содействии Гиллера, давно питавшего неприязнь к Фричу, его помощника Гейдриха и все того же Гиринга, — обвинили, ни много, ни мало, по статье 175 уголовного кодекса Германии (склонение к гомосексуализму), раскрыв «подробности» о том, что с 1935 года Фрич якобы платил шантажировавшему его заключенному для того, чтобы замять дело. Бломберг, уже получивший свою долю внимания от власти, не стал никого в этом разубеждать, а Грубер был уверен в правдивости доказательств по делу Фрича, собранных гестапо. То, что обвинения оказались ложными, никого особенно не интересовало. Фрич требовал рассмотрения дела военным судом, но судопроизводство было и вовсе прекращено. А сопротивление объединившимся в этом случае «дяде Херманну» и Гиллеру оказалось бесполезным. Именно такими путями, — в лучших традициях великого рейха, — Грубер получил всю возможную полноту власти, а Гиринг добился полного устранения соперников, чьи должности он давно мечтал получить.
3.17
— Фройляйн Розенхайм и… —
Секретарша Фрэнка Фоули растерянно замолчала, и перевела взгляд на молодую женщину и мальчика. Фоули, поставив подпись в документах, разложенных перед ним на столе, посмотрел на посетителей.
— Кете! Доброе утро! Так рано… что-то случилось?
— Нет, ничего… ничего срочного, — тихо ответила Кете, улыбаясь Фоули.
Улыбка тут же сошла с ее лица, и Фрэнк, посмотрев на нее, повернулся к мальчишке, безмолвно застывшему
рядом с ней.
— Спасибо, — повысив голос для секретарши, ответил Фрэнк, и вернул ей документы со своей подписью.
Девушка кивнув, скрылась за высокой дверью кабинета.
— Герр Фоули, это Мариус, — представила мальчика Кете, внимательно наблюдая за Фрэнком, и проверяя, понял ли он, кто перед ним. Фрэнк понял. Потому что не мог забыть ничего из того, что имело отношение к Агне Кельнер. По этой же причине он узнал высокого, тощего мальчишку еще до того, как Кете сообщила его имя. «Значит, тот самый Мариус…» — подумал Фоули, останавливаясь возле своего стола, и рассматривая мальчика. Ответом ему стал прямой и наглый, блестящий взгляд огромных, беспокойных глаз. Скрестив руки на груди, Фоули не спеша покачался из стороны в сторону, и, наконец, проговорил:
— Чем могу помочь, Кете?
— Документы для отъезда Мариуса почти готовы, осталось только заверить поручительство родителей.
Вытянув из маленькой сумочки небольшой листок, Кете опустила его на стол перед Фоули. Не торопясь брать исписанный от руки лист, Фрэнк в начале только рассматривал его с какой-то странной, блуждающей по лицу улыбкой, склонившись над столом. Наконец, прочитав текст, он, посмотрев сначала на Кете, а затем на Мариуса, медленно произнес:
— Я не могу заверить это поручительство.
— Фрэнк!
Кете изумленно взглянула на него. Так, словно совершенно перестала его узнавать.
Мужчина повернулся к фройляйн Розенхайм.
— Ты же знаешь, это… нужно заверить! — с жаром проговорила Кете, все больше волнуясь.
— А он не хочет!
С насмешкой, тихо, рассматривая Фоули в упор, проговорил Мариус.
— Как Агна Кельнер, Кете?
— Агна? — все больше удивляясь Фрэнку, спросила женщина. — Она…
— Придет к нам сегодня, — заявил Мариус, все так же насмешливо рассматривая Фрэнка, и ухмыляясь.
— Я хочу сначала поговорить с ней. Затем я подпишу документы для Мариуса.
Фоули согнул лист с поручительством, убрал его во внутренний карман пиджака и медленно провел рукой по отвороту. Кете, все это время наблюдавшая за Фрэнком молча, выдохнула:
— Не узнаю тебя! Когда ты стал таким?
Она посмотрела на Мариуса, давая понять, что им пора уходить.
— Каким, Кете? — спросил Фоули, глядя, как они идут к двери.
Ответа не последовало.
— Каким, Кете? Каким я стал?
Агна очень спешила. Она опаздывала к Кете, и больше всего боялась того, что что-то в предстоящем разговоре с Мариусом может пойти не так. К тому же, время, раз уже сбившись, — когда Агна Кельнер задержалась в доме у клиентки, — окончательно пошло вспять, убегая, как со страхом казалось Агне, все больше и больше. И теперь на разговор с Мариусом у нее осталось не более десяти-пятнадцати минут.
— Правда, очень жаль.
После этой скупой фразы Кельнер замолчал. Только выпрямился еще больше, — словно по невидимой, натянутой струне, — и расправил широкие плечи.
— Я пошутил, Харри! — Зофт ненатурально рассмеялся, демонстрируя в улыбке острые резцы. — Хотел проверить реакцию. Простите! Деньги поступят на ваш счет завтра: вся сумма, положенная по страховым выплатам, — за дом, автомобиль Mercedes 770, мотоцикл Harley Davidson, утраченное имущество и моральный ущерб.
Кельнер широко улыбнулся, показывая в улыбке ровный ряд белых зубов.
— Издержки нервной профессии, герр Зофт? Я понимаю. Спасибо за хорошие новости.
Герх улыбнулся в ответ, но улыбка тут же сникла, оплывая по углам губ вниз.
— Рад встрече, но теперь мне пора. Нужно и мне найти свой автомобиль.
— Конечно. Нам тоже нужно идти.
Они уже разошлись в разные стороны, как Зофт, стукнув себя по лбу, остановил Кельнеров, и, снова подойдя к ним, спросил о том, что, конечно же, было им и так известно: совсем скоро состоится торжественный вечер, посвященный открытию дома мод фрау Гиббельс по новому адресу.
— Вы приглашены? — спросил Герх, не отводя внимательного взгляда от Агны.
— Мне ничего не известно об этом вечере, герр Зофт, — чуть улыбнувшись, ответила девушка.
— Вы приглашены. Меня просили сообщить вам об этом.
Голос эсесовца прозвучал твердо. Кратко кивнув Кельнеру, Зофт начал проталкиваться сквозь плотную толпу. А Харри, прожигая спину Герхарда взглядом, смотрел ему вслед до тех пор, пока «страховой агент» не скрылся из виду. Вполне допуская, что Зофт, несмотря на множество людей вокруг, может продолжать за ними слежку, — сам или при помощи других негласных наблюдателей, — Кельнер не спеша повернулся к Агне, обнял ее за талию, и, шагая размеренно и широко, пошел вместе с ней к кассам автомобильного салона.
— Черный Opel Kadett на имя фрау Агны Кельнер. Две тысячи сто рейхсмарок, наличными, — наклонившись к окну кассы, произнес Харри.
***
Элис выключила зажигание, и откинулась на спинку водительского сидения. Несколько минут она молча смотрела перед собой, с облегчением осознавая, что действительно ни о чем, совершенно ни о чем не думает. При этой мысли ее губы сложились в тихую усмешку над самой собой. «Но ведь ты думаешь о том, что не думаешь…».
Не прерывая молчания, Эл посмотрела по сторонам. Тихо, темно и немного холодно. Девушка передернула плечами, не сумев сдержать короткую волну озноба. Они приехали на новое место, чтобы отправить в Центр очередную шифровку.
Кельнеры, следуя своим служебным обязанностям и правилам разведки, были, почти всегда, — хотя Баве с этим наверняка не согласился бы, — исполнительны в плане сообщения информации, и предусмотрительны в том, что касалось смены точек выхода в эфир: их они меняли часто, не желая на практике проверять, в самом ли деле за ними может следить гестапо (Зофт был исключением из этого подозрения, — у него, как был уверен Эдвард, была своя игра, и довольно большая, выходящая далеко за рамки банальной прослушки и слежки), или это им только кажется.
Украдкой посмотрев на как всегда в таких случаях сосредоточенного Милна, Элис опустила взгляд на свои руки, и тихо произнесла:
— У меня есть два вопроса.
Эдвард, удивленный то ли официальностью ее тона, то ли напряжением, явно звучавшим в голосе Эл, повернулся к ней, в темноте окружающей ночи да в свете карманного фонаря сумев рассмотреть только мягкий кончик курносого носа. Нежная улыбка тронула его тонкие губы.
— Слушаю.
— Почему ты доверил общение с Мариусом именно мне? Ты же был против него.
Милн покачал головой.
— Ты не права, Эл. Я не против Мариуса. Я против того, чтобы в нашем новом доме, кроме беременной Кайлы, которой тоже нужно помочь, находился кто-то еще. Если что-то пойдет не так, и план сорвется, ее присутствие в доме Кельнеров мы легко сможем объяснить, а вот Мариус, если его найдут…
Элис громко и нервно сглотнула, согласно кивая.
— Ты тогда сказал удивительные слова.
— Какие?
— «Проведи с ним побольше времени и запомни эти минуты, Агна. Они больше никогда не повторятся».
— Я чертов фаталист, Эл, да? — с улыбкой в голосе спросил Эдвард, и хмыкнул.
— Ответь, пожалуйста. Почему ты так сказал? Почему доверил заботу о Мариусе мне?
Заметив, что Элис говорит абсолютно серьезно, Эд перестал улыбаться, и помолчал, раздумывая над ответом.
Эл не торопила его, только терпеливо ждала. И Милн ответил, просто и сокровенно. И от его слов сердце Элис скатилось в жар.
— Ты беспокоишься о нем. И любишь его. Я просто хочу, чтобы перед разлукой с Мариусом у тебя было хотя бы немного больше счастья, Эл.
Элис бросила на Эдварда быстрый, пронзительный взгляд, и он, словно читая ее мысли, продолжил:
— А запомнить надо для того, чтобы выдержать все, что нам предстоит. Дальше будет еще темнее, Эл. Но мы справимся. И ты справишься потому, что у тебя будут эти воспоминания. В самые тяжелые минуты помогают именно такие.
Милн замолчал, изумляясь собственным словам, и услышал, как Элис плачет. Отыскав ее руку, он крепко сжал пальцы Элис, передавая ей часть своей силы.
— Спасибо… я очень благодарна тебе за это.
Милн горько улыбнулся в темноте, — одним острым углом рта, и отвел взгляд в сторону, чувствуя, как в душе поднимается волна его собственной боли.
— А второй вопрос?
Фраза прозвучала торопливо: так Эдвард планировал обмануть самого себя, сбавляя градус поднявшейся в нем боли.
— Ты так и не рассказал о допросе, который тебе снова устроил Хайде. Что он хотел?
Милн пожал плечом, не придавая той встрече со «стариной Эрихом» никакого особого значения.
— Демонстрация власти, Эл, только и всего. После обыска, устороенного в кабинете Харри, он увел меня на допрос, который не состоялся потому, что Софи, секретарша Кельнера, до крайности обеспокоенная неподобающим, растрепанным видом своего начальника, побежала к директору. А тот, зайдя в комнату, одним своим появлением прекратил допрос Эриха, вот и все.
— Правда? — с сомнением и облегчением уточнила Эл.
— Истинная!
— А рука?
— Это было до допроса.
Эдвард улыбнулся, призывая Элис не грустить.
— Ты слишком сильно за меня переживаешь, renardeau. Не бойся, я со всем справлюсь.
— Иногда мне кажется, что за все последнее время не было ни дня, чтобы тебя не били, не допрашивали, не мучили…
Глубоко вздохнув, Эдвард, понимая, что все слова сейчас будут лишними, придвинулся ближе к Эл, и крепко ее обнял, переплетая свои длинные пальцы с волосами Элис.
— У меня тоже есть к тебе вопрос. Один.
Горячее, прерывистое дыхание Эл прошлось по шее Милна теплой волной. Девушка замерла в его руках, готовая услышать вопрос.
— О чем говорил Зофт? Ханна тебе что-то сказала?
Эл сжалась, еще плотнее прижимаясь к Милну. Из ее горла вышел непонятный, мучительный стон.
— Не хочу… говорить об этом.
Сделав вдох, Элис замерла, не имея сил вытолкнуть воздух из легких. И Милн, с оборвавшимся сердцем, почувствовал, как от нервной судороги она начинает задыхаться.
— Не хочу…
— Все-все, прости! Прости… не отвечай… тише, тише… прости меня…
Эл спряталась в руках Эдварда, и долго молчала. Постепенно и очень медленно ее дыхание восстановилось. Отникнув от Эда, она посмотрела на него блестящими, темными глазами.
— Я расскажу тебе. Как смогу. Но это не значит, что я тебе не доверяю!
Милн с сочувствием и любовью посмотрел на Элис, и поправил ее спутанные волосы.
— Надо все передать, нас ждут, — шепнула Эл.
Эдвард согласно кивнул, и через несколько минут в столицу Великобритании, четкая и быстрая, отбитая Эл, как по нотам, побежала важная шифровка:
«…Информацию, полученную по Польше, требуется проверить. Пока с полной уверенностью могу сообщить, что в планах Германии действительно есть намерение напасть на Варшаву. Разработка данного нападения ведется в Берлине еще с 1936 года, в обстановке строжайшей секретности.
Кроме этого, считаю необходимым сообщить, что к настоящему моменту в Берлине фактически завершены политические перестановки в высших кругах германской власти, которые повлекли за собой изменение формы командования вооруженными силами, и усиление влияния НСДАП на внешнюю и внутреннюю политику. Грубер, по существу, получил полную свободу действий в реализации своих военных планов…».
Француз.
В шифровке, только что улетевшей в Форрин-офис, речь шла о важной перестановке в высших кругах германской власти, которая позже получила название «дело Фрича-Бломберга». Суть ее сводилась к тому, что на закрытом совещании, которое состоялось еще в 1937 году, Грубер сообщил генералам о своем решении: использовать вооруженные силы Германии против Австрии и Чехословакии даже в том случае, если это приведет к войне с Англией и Францией.
Вальтер фон Фрич, — генерал-полковник, главнокомандующий сухопутных войск, как говорили некоторые, открыто демонстрировавший неприязнь не только к нацистам, но и к детищу Гиллера, СС, заявил о нежелательности такого шага «с военной точки зрения». Грубер, как, опять же, болтали в близких к нему кругах, пришел в ярость от слов Фрича, и, не дослушав его, покинул совещание. До определенного момента о мнении генерала-полковника великой германской армии забыли. И вспомнили, — вернее, вспомнил, потому что самое активное участие в настоящих событиях принимал Гиринг, — после того, как расправились с фельдмаршалом Бломбергом. Устранение и Фрича, и Бломберга, надо полагать, не доставило тучному Херманну никаких хлопот, — только удовольствие от расправы с соперниками. Так, Бломберг, страстно влюбленный в свою секретаршу, «простую девушку» Эрну (или Еву) Грун, просил у Гиринга содействия в заключении законного брака. И получил его так всецело и всесторонне, что свидетелем на свадьбе был не только «дядя Херманн», но и сам великий фюрер! Эффект от бракосочетания был великолепным: наглядно было доказано всем, что в нынешней Германии нет места классовым предрассудкам и препонам! Молодожены уехали в свадебное путешествие по Италии, а пока они любовались островом Капри, кое-кто неравнодушный, на кого данное бракосочетание произвело обратный эффект, нашел досье на новую супругу бравого Фрича, в соответствии с которым Эрна оказывалась не кем иным, как дамой легчайшего поведения, выросшей в берлинском борделе, который ее мать содержала под видом массажного салона, да к тому же, — казалось бы, куда дальше, но и дальше быть могло, — новая фрау фон Бломберг в прошлом была осуждена за позирование для порнографических открыток. Гиринг, узнав подробности из этого досье, бывшего в документации «полиции нравов», пришел в восторг. Чего не скажешь о Грубере, да и самом Бломберге. Последнему было предложено развестись с опозорившей его женой, и он, казалось бы, согласился на такой горький шаг, но армия, раз возмутившись, не успокаивалась, требуя немедленной отставки фельдмаршала. Итог оказался ясным: фон Бломберга уволили, после чего Гиринг принялся за Фрича.
И Вальтера, «офицера старой немецкой школы», героя первой войны, — при всемерном содействии Гиллера, давно питавшего неприязнь к Фричу, его помощника Гейдриха и все того же Гиринга, — обвинили, ни много, ни мало, по статье 175 уголовного кодекса Германии (склонение к гомосексуализму), раскрыв «подробности» о том, что с 1935 года Фрич якобы платил шантажировавшему его заключенному для того, чтобы замять дело. Бломберг, уже получивший свою долю внимания от власти, не стал никого в этом разубеждать, а Грубер был уверен в правдивости доказательств по делу Фрича, собранных гестапо. То, что обвинения оказались ложными, никого особенно не интересовало. Фрич требовал рассмотрения дела военным судом, но судопроизводство было и вовсе прекращено. А сопротивление объединившимся в этом случае «дяде Херманну» и Гиллеру оказалось бесполезным. Именно такими путями, — в лучших традициях великого рейха, — Грубер получил всю возможную полноту власти, а Гиринг добился полного устранения соперников, чьи должности он давно мечтал получить.
3.17
— Фройляйн Розенхайм и… —
Секретарша Фрэнка Фоули растерянно замолчала, и перевела взгляд на молодую женщину и мальчика. Фоули, поставив подпись в документах, разложенных перед ним на столе, посмотрел на посетителей.
— Кете! Доброе утро! Так рано… что-то случилось?
— Нет, ничего… ничего срочного, — тихо ответила Кете, улыбаясь Фоули.
Улыбка тут же сошла с ее лица, и Фрэнк, посмотрев на нее, повернулся к мальчишке, безмолвно застывшему
рядом с ней.
— Спасибо, — повысив голос для секретарши, ответил Фрэнк, и вернул ей документы со своей подписью.
Девушка кивнув, скрылась за высокой дверью кабинета.
— Герр Фоули, это Мариус, — представила мальчика Кете, внимательно наблюдая за Фрэнком, и проверяя, понял ли он, кто перед ним. Фрэнк понял. Потому что не мог забыть ничего из того, что имело отношение к Агне Кельнер. По этой же причине он узнал высокого, тощего мальчишку еще до того, как Кете сообщила его имя. «Значит, тот самый Мариус…» — подумал Фоули, останавливаясь возле своего стола, и рассматривая мальчика. Ответом ему стал прямой и наглый, блестящий взгляд огромных, беспокойных глаз. Скрестив руки на груди, Фоули не спеша покачался из стороны в сторону, и, наконец, проговорил:
— Чем могу помочь, Кете?
— Документы для отъезда Мариуса почти готовы, осталось только заверить поручительство родителей.
Вытянув из маленькой сумочки небольшой листок, Кете опустила его на стол перед Фоули. Не торопясь брать исписанный от руки лист, Фрэнк в начале только рассматривал его с какой-то странной, блуждающей по лицу улыбкой, склонившись над столом. Наконец, прочитав текст, он, посмотрев сначала на Кете, а затем на Мариуса, медленно произнес:
— Я не могу заверить это поручительство.
— Фрэнк!
Кете изумленно взглянула на него. Так, словно совершенно перестала его узнавать.
Мужчина повернулся к фройляйн Розенхайм.
— Ты же знаешь, это… нужно заверить! — с жаром проговорила Кете, все больше волнуясь.
— А он не хочет!
С насмешкой, тихо, рассматривая Фоули в упор, проговорил Мариус.
— Как Агна Кельнер, Кете?
— Агна? — все больше удивляясь Фрэнку, спросила женщина. — Она…
— Придет к нам сегодня, — заявил Мариус, все так же насмешливо рассматривая Фрэнка, и ухмыляясь.
— Я хочу сначала поговорить с ней. Затем я подпишу документы для Мариуса.
Фоули согнул лист с поручительством, убрал его во внутренний карман пиджака и медленно провел рукой по отвороту. Кете, все это время наблюдавшая за Фрэнком молча, выдохнула:
— Не узнаю тебя! Когда ты стал таким?
Она посмотрела на Мариуса, давая понять, что им пора уходить.
— Каким, Кете? — спросил Фоули, глядя, как они идут к двери.
Ответа не последовало.
— Каким, Кете? Каким я стал?
Агна очень спешила. Она опаздывала к Кете, и больше всего боялась того, что что-то в предстоящем разговоре с Мариусом может пойти не так. К тому же, время, раз уже сбившись, — когда Агна Кельнер задержалась в доме у клиентки, — окончательно пошло вспять, убегая, как со страхом казалось Агне, все больше и больше. И теперь на разговор с Мариусом у нее осталось не более десяти-пятнадцати минут.
