так, ведь, в эту самую минуту, к ней, крайне бесшумно подошла, слегка приподнимая юбку роскошного атласного голубого, обшитого серебристым гипюром, платья с дополнением блестящего шёлка, погружённая в глубокую мрачную задумчивость, Санавбер Хатун, что прозвучало для очаровательной юной девушки, подобно, очень болезненной пощёчине, благодаря чему, юная девушка ошалело уставилась на мудрую покровительницу и инстинктивно поспешила оправдаться, смутно надеясь призвать Хандан Султан к благоразумию с взаимопониманием:
--Госпожа, вы уж великодушно простите меня за дерзость, только я ни в чём не виновата, да и у меня и в мыслях не было того, чтобы покушаться на чью-либо жизнь! Я всего лишь сообщила Нурбану Хатун о том, что её младшая сестра находится здесь в гареме! Откуда мне было знать о том, что она внезапно подскользнётся?!—а из ясных глаз брызнули горькие слёзы, тонкими прозрачными ручьями скатившиеся по пунцовым бархатистым щекам, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в соблазнительной упругой груди разгорячённое и, рвущееся к достижению справедливости, доброе сердце, что заставило, изрядно уставшую от оправданий и слёз невестки, Хандан Султан подать ей повелительный знак рукой с решительными, не терпящими никаких возражений, словами:
--Ладно! Хватит, Хатун! Смерть Нурбану Хатун для всех нас станет только вознаграждением с освобождением. Прими это уже и перестань оплакивать недостойную рабыню, которая рано утром пойдёт на корм к рыбам на дно Босфора, зашитая в кожаный мешок. У тебя с Шехзаде Селимом утром состоится заключение священного никяха. Вот о чём тебе необходимо думать, Санавбер! Ты официально станешь главной Хасеки моему Шехзаде, что автоматически сделает тебя новым представителем Султанской семьи.—что воспринялось, потрясённой до глубины души резкостью Султанши, Санавбер Хатун, как за новую, очень болезненную отрезвляющую пощёчину, заставившую юную девушку, мгновенно перестать тихо плакать и, вновь ошалело уставиться на свою Валиде, не понимая одного, откуда в Султанше взялось столько жестокости к, успевшей, сполна расплатиться за все свои грехи, венецианке Нурбану.
--Позвольте мне пройти к Шехзаде Селиму, Валиде!—постепенно собравшись с мыслями, почти безжизненным тоном попросила разрешения у Хандан Султан юная девушка, почтительно ей поклонившись и с молчаливого одобрения Султанши ушла прочь из покоев, провожаемая задумчивым взглядом Султанши, выражающим прежнюю ледяную безжалостность, с которой Хандан Султан, опять поднесла к чувственным губам серебристый кубок с ягодным шербетом и сделала небольшой глоток, закусив его виноградом.
А между тем, юная Санавбер Хатун уже находилась в просторных покоях Шехзаде Селима, который, в данную минуту, вальяжно развалившись на тахте, с огромным обожанием посматривал на дражайшую возлюбленную, выглядевшую какой-то чрезмерно чем-то расстроенной и заплаканной, что не на шутку встревожило парня, заставив незамедлительно проявить к ней внимание и мгновенно спросить:
--Санавбер, что с тобой, родная? Кто посмел тебя огорчить? Скажи мне! Этот презренный раб будет незамедлительно наказан, либо вообще казнён!—что вывело юную девушку из глубокой мрачной задумчивости, заставив с горькой иронией усмехнуться:
--Это меня необходимо сурово наказать, а возможно даже и казнить, Шехзаде!—благодаря чему, невольно привела это к тому, что Шехзаде Селим ошарашено уставился на дражайшую возлюбленную и с той же иронией, потрясённо попросил:
-- О чём это ты таком говоришь, любовь моя? Я не понимаю тебя! Объяснись, пожалуйста!
Поняв, что она больше не может носить в себе тяжкий груз, беспощадно терзающий ей трепетную душу, юная Санавбер Хатун с измождённым вздохом:
--Кажется, я сама, того не ведая, убила Нурбану Хатун, Шехзаде!—села на тахту рядом с дражайшим возлюбленным и отрешённо принялась теребить тонкими пальцами блестящее кружево роскошного платья, что ни укрылось от внимания Шехзаде Селима, оказавшегося, сбитым с толку ещё больше, в связи с чем, вновь растерянно произнёс:
--Что-то я совсем запутался в твоих словах, Санавбер. Пожалуйста, объясни мне как следует то, что произошло между тобой и этой бедовой венецианкой такого, что сейчас ты винишь себя в её несчастьях.—благодаря чему, Санавбер Хатун, вновь печально вздохнула и, ничего от него не скрывая, откровенно рассказала обо всём том, что произошло днём между ней с Нурбану Хатун в хаммаме, благодаря чему, между возлюбленными воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого юный Шехзаде Селим, хотя и оказался потрясён до глубины души откровением дражайшей возлюбленной, но испытал огромное облегчение от понимания того, что она совершенно неповинна в, случившейся с Нурбану Хатун, трагедии, о чём и поспешил девушке сообщить незамедлительно, ласково поглаживая по бархатистым пунцовым щекам.—Это несчастный случай, Санавбер, в котором ты совершенно неповинна. Можешь даже считать, что это стало угодно высшим силам, физически устранить Нурбану Хатун, пока она ни натворила, куда более коварных и беспощадных бед в будущем. Поэтому, перестань винить себя, ведь, как я уже успел выяснить от твоей верной рабыни Дилвин Хатун, инициатива о твоей с Нурбану Хатун встрече с целью окончательного выяснения отношений с последующим примирением исходила от неё, а значит, и она, тоже не виновата. Так зачем винить себя в том, что вы обе не свершали?!
Это прозвучало очень даже благоразумно и убедительно, благодаря чему, юная Санавбер Хатун постепенно перестала нервно дрожать, подобно осиновому листу на сильном холодном ветру и, полностью успокоившись, вновь принялась вместе с дражайшим возлюбленным беззаботно беседовать.
Вот только юная возлюбленная пара даже не догадывалась о том, что, в эту самую минуту, терзаемая угрызениями совести из-за Нурбану Хатун, Дилвин Хатун, сопровождаемая кизляром-агой Сюмбулем, пришла в просторные и дорого обставленные Великого визиря Лютви-паши в тот самый момент, когда он, вальяжно расположившись за рабочим столом, напоминающим ученическую парту, сконцентрировано вчитывался в отчёты высокопоставленных сановников и донесения простых граждан Стамбула, делая в них свои пометки и поправки, что продлилось ровно до тех пор, пока Лютфи-паша, случайно ни почувствовав, что уже находится в покоях не один, внезапно ни отложив все государственные дела в ящик рабочего стола, решительно поднял голову и с искренним недовольством ни спросил:
--Ну и, что вам понадобилось от меня в столь поздний час, Сюмбуль-ага?—чем заставил ночных посетителей залиться румянцем смущения и ошарашено переглянуться между собой, но, постепенно собравшись с мыслями, поспешили объясниться, что сделал, оправдываясь, Сюмбуль-ага, услужливо, вновь поклонившись:
--Простите нас великодушно за поздний визит, многоуважаемый Паша, только с Вами пожелала встретиться сама Дилвин Хатун. Я всего лишь сопроводил её к вам.—благодаря чему, Лютфи-паша сдержано вздохнул:
--Да, дарует мне Аллах терпения!—и, подав кизляру-аге повелительный знак о том, чтобы он скрылся в тени и не мешал, внимательно проследил за выполнением своего распоряжения и лишь только после этого спросил, проявляя неподдельную заинтересованность к юной рабыне.—Ну и, что же от меня, вдруг понадобилось верной рабыне Санавбер Хатун, Хатун?
Девушка понимающе тяжело вздохнула и, ничего от Великого визиря не скрывая, принялась рассказывать обо всём том, что по её вине случилось с Нурбану Хатун, из-за чего сюда оказалась ещё и втянута, ни в чём неповинная, Санавбер Хатун.
--Поэтому, если уж кого и надо подвергнуть справедливой казни, так это только меня, Паша!—обречённо вздыхая, заключила Дилвин Хатун, покаянно опустив темноволосую голову в смиренном ожидании незамедлительного распоряжения Паши о том, чтобы сюда пришли безмолвные палачи с удавкой, что вызвало у, стоявшего напротив неё, Лютфи-паши добродушную улыбку, с которой он произнёс, обращаясь к, стоявшему всё это время в тени, кизляру-аге:
--Ответи-ка, ты эту «Жанну д Арк» обратно в покои к её госпоже, Сюмбуль-ага! Нечего ей праздно шататься ночью по коридорам дворца!—чем мгновенно привлёк к себе внимание главного евнуха, заставив его, выйти из тени и, почтительно поклонившись Великому визирю, взять Дилвин Хатун под локоток и, покинув просторные, выполненные в ярких розовых и красных тонах с украшением многочисленной медной лепнины, покои, озаряемые лёгким мерцанием пламени, исходящим от горящих в канделябрах, свечей, отправиться выполнять распоряжение Великого визиря, оставшегося, наконец-то, в гордом одиночестве.
Но, а несколькими мгновениями ранее, когда вошедшие в просторную общую гаремную комнату, где им, отныне предстояло жить не известно сколько времени, Констанца с Лукрецией Хатун стали невольными свидетелями странного поведения других рабынь, которые, пребывая в перевозбуждённом состоянии, пересказывали друг другу обо всём том, что днём случилось с, ненавидимой ими всеми, проклятущей и высокомерной венецианкой по имени Нурбану, не в силах поверить в то, что она скоро пойдёт на корм к рыбам, при этом, не обращая никакого внимания на отчаянные вразумительные уговоры молодых калф с евнухами о том, чтобы немедленно успокоиться и ложиться спать.
--Что ты сейчас сказала про мою старшую сестру, рабыня?—не в силах больше молчать, накинулась на сплетницу Констанца, готовая в любую минуту накинуться на обидчицу, подобно яростной тигрице и, вцепившись в тёмные локоны, хорошенько оттаскать и побить, совершенно забыв о хорошем светском воспитании, что ни осталось без взаимности темноволосой наложницы, распространяющей слух о венецианской рабыне.
--Что слышала, Хатун! Твоя сестрица здесь уже у всех в печёнках сидит из-за своей чрезмерной борзости с высокомерием! Правильно Дтлвин с Санавбер Хатун сделали, что, наконец-то, избавили нас всех от неё!—воинственно бросила всё та же рабыня в лицо, пылающей праведной яростью, Констанце Хатун, которая больше не могла уже себя сдерживать и дала звонкую пощёчину оппонентке с воинственными словами:
--Закрой свой рот, жалкая глупая рабыня! Как ты смеешь говорить гадости о моей старшей сестре Сесилии! Немедленно извинись, иначе я собственноручно отрежу тебе твой поганый язык!—невольно приведя это к тому, что, в эту самую минуту на их шум громко распахнулись створки широкой двери, и в общую комнату вернулась ункяр-калфа Нигяр в сопровождении двух молодых евнухов, которые по её распоряжению, незамедлительно растащили, едва ни вцепившихся друг в друга Констанцу с Айше Хатун, напоминающих собой, взбесившихся кошек, так и норовящихся вцепиться друг в друга.
--Вот же бездельницы! Что вы здесь устроили?! Немедленно разошлись по своим местам! Если не угомонитесь, то отправитель в темницу к крысам!—отрезвляюще прокричала ункяр-калфа на рабынь, которые мгновенно стушевались и замолчали, покорно разойдясь по своим местам, что нельзя было сказать о Констанце, поспешившей незамедлительно оправдаться, смутно надеясь на поддержку главной калфы:
--Эта дерзкая Хатун говорила гадости про мою сестру Сесилию Баффо, то есть Нурбану Хатун! Она сказала, что по распоряжению икбал Шехзаде Селима Санавбер Хатун мою сестру убили!—что вызвало понимающий измождённый вздох у Нигяр-калфы:
--Да, жива твоя сестра ещё, Хатун! Пусть так и не приходила в себя, но она не одна! За ней ухаживает главная дворцовая лекарша! Да и Санавбер с Дилвин Хатун не виноваты в несчастье Нурбану Хатун! Наоборот, они пытались привести её в чувства!—смутно надеявшейся, призвать новую подопечную к благоразумию, чем распалила, пылающий огонь в неукротимой воинственной справедливой душе Констанцы ещё больше, иначе юная девушка ни выбежала бы вся в слезах прочь из общей комнаты, провожаемая понимающим взглядом ункяр-калфы и Лукреции с Нурмелек Хатун, вновь печально вздохнувшими единогласно:
--Да, дарует Аллах скорейшего выздоровления Нурбану Хатун!
Оказавшись, наконец, в тёмном мраморном дворцовом коридоре, ведущем в подсобные помещения, Констанца Хатун сама того не заметила, как подошла к мраморным ступенькам и, потерянно опустившись на одну из них, спрятала хорошенькое, но покрасневшее от горьких слёз, лицо в ладонях и не в силах себя больше сдерживать, дала волю новым слезам, не в силах поверить в то, что вот-вот, вновь лишится сестры, так с ней и не встретившись, не говоря уже о том, что её хрупкую душу переполнял праведный гнев с непреодолимым желанием, как можно скорее поквитаться с проклятущими Санавбер и Дилвин Хатун за невыносимые моральные и физические страдания несчастной старшей сестры Сесилии, невольной свидетельницей чего стала, проходящая мимо одна из младших калф, вероятно возвращающаяся из хаммама, либо из кухни, которая, уже прекрасно обо всём осведомлённая, бесшумно подошла к горько плачущей наложнице и, хитро улыбаясь ей, заговорщически произнесла:
--Слезами горю не поможешь, Хатун. Здесь надо мстить, но с умом. –чем мгновенно привлекла к себе внимание юной черноволосой венецианской наложницы, заставив её мгновенно перестать горько оплакивать несчастную сестру и, ошалело уставившись на участливую калфу, заинтересованно спросить:
--Но как мне отомстить проклятущей Санавбер Хатун с её верной рабыней, калфа?—что вызвало у, забросившей удочку, калфы новую ухмылку с вразумительными наставлениями:
--Я так слышала от рабынь о том, что тебя собираются приблизить к нашему Повелителю, Хатун?! Вот и славно! Влюби его в себя так, чтобы он ни о ком, кроме тебя и думать больше не мог! Стань для него другом, любовью и единственной женщиной, что позволит тебе властвовать не только в постели, но и над ним самим, а значит, позволит тебе, постепенно уничтожить его руками и отправить к праотцам всех его сыновей, начав с Шехзаде Селима, которого Повелитель прикажет казнить по твоему навету, но, а вместе с ним умрёт и Санавбер Хатун, живущая лишь им одним.—благодаря чему Констанца Хатун, окончательно успокоилась и погрузилась в коварную глубокую задумчивость о вразумительных наставлениях мудрой калфы, которая больше ничего не говорила и лишь стояла в почтительном поклоне перед, подошедшим к ним, кизляром-агой, возвращающимся из покоев дражайшей любимицы юного Шехзаде Селима и уже направляющимся в общую гаремную комнату, как стал невольным свидетелем коварных наставлений младшей калфы, помогшей немедленно подняться с пола своей венецианской подопечной, которая, тоже встала перед ним в почтительном поклоне.
--Да, отсохнет у тебя язык, глупая рабыня, говоря такое против наших Шехзаде с Султаншами! Пошли вон отсюда!—гневно шикнул он на, залившуюся пунцом, калфу, которая вместе со своей, глубоко погружённой в мрачную задумчивость, венецианской подопечной всё поняли и, почтительно откланявшись, стремительно ушли обратно в общую комнату, не смея больше произнести ни единого слова, где разошлись по своим местам и улеглись спать.
Когда же наступило утро, а яркие солнечные лучи озарили всё вокруг ярким золотисто-медным светом, в своих просторных роскошных покоях Шехзаде Селим, царственно восседая за низким круглым столом на мягких подушках с бархатными тёмными наволочками, завтракал в приятном обществе дражайшей возлюбленной и душевно общался с ней.
--Госпожа, вы уж великодушно простите меня за дерзость, только я ни в чём не виновата, да и у меня и в мыслях не было того, чтобы покушаться на чью-либо жизнь! Я всего лишь сообщила Нурбану Хатун о том, что её младшая сестра находится здесь в гареме! Откуда мне было знать о том, что она внезапно подскользнётся?!—а из ясных глаз брызнули горькие слёзы, тонкими прозрачными ручьями скатившиеся по пунцовым бархатистым щекам, хорошо ощущая то, как учащённо колотится в соблазнительной упругой груди разгорячённое и, рвущееся к достижению справедливости, доброе сердце, что заставило, изрядно уставшую от оправданий и слёз невестки, Хандан Султан подать ей повелительный знак рукой с решительными, не терпящими никаких возражений, словами:
--Ладно! Хватит, Хатун! Смерть Нурбану Хатун для всех нас станет только вознаграждением с освобождением. Прими это уже и перестань оплакивать недостойную рабыню, которая рано утром пойдёт на корм к рыбам на дно Босфора, зашитая в кожаный мешок. У тебя с Шехзаде Селимом утром состоится заключение священного никяха. Вот о чём тебе необходимо думать, Санавбер! Ты официально станешь главной Хасеки моему Шехзаде, что автоматически сделает тебя новым представителем Султанской семьи.—что воспринялось, потрясённой до глубины души резкостью Султанши, Санавбер Хатун, как за новую, очень болезненную отрезвляющую пощёчину, заставившую юную девушку, мгновенно перестать тихо плакать и, вновь ошалело уставиться на свою Валиде, не понимая одного, откуда в Султанше взялось столько жестокости к, успевшей, сполна расплатиться за все свои грехи, венецианке Нурбану.
--Позвольте мне пройти к Шехзаде Селиму, Валиде!—постепенно собравшись с мыслями, почти безжизненным тоном попросила разрешения у Хандан Султан юная девушка, почтительно ей поклонившись и с молчаливого одобрения Султанши ушла прочь из покоев, провожаемая задумчивым взглядом Султанши, выражающим прежнюю ледяную безжалостность, с которой Хандан Султан, опять поднесла к чувственным губам серебристый кубок с ягодным шербетом и сделала небольшой глоток, закусив его виноградом.
А между тем, юная Санавбер Хатун уже находилась в просторных покоях Шехзаде Селима, который, в данную минуту, вальяжно развалившись на тахте, с огромным обожанием посматривал на дражайшую возлюбленную, выглядевшую какой-то чрезмерно чем-то расстроенной и заплаканной, что не на шутку встревожило парня, заставив незамедлительно проявить к ней внимание и мгновенно спросить:
--Санавбер, что с тобой, родная? Кто посмел тебя огорчить? Скажи мне! Этот презренный раб будет незамедлительно наказан, либо вообще казнён!—что вывело юную девушку из глубокой мрачной задумчивости, заставив с горькой иронией усмехнуться:
--Это меня необходимо сурово наказать, а возможно даже и казнить, Шехзаде!—благодаря чему, невольно привела это к тому, что Шехзаде Селим ошарашено уставился на дражайшую возлюбленную и с той же иронией, потрясённо попросил:
-- О чём это ты таком говоришь, любовь моя? Я не понимаю тебя! Объяснись, пожалуйста!
Поняв, что она больше не может носить в себе тяжкий груз, беспощадно терзающий ей трепетную душу, юная Санавбер Хатун с измождённым вздохом:
--Кажется, я сама, того не ведая, убила Нурбану Хатун, Шехзаде!—села на тахту рядом с дражайшим возлюбленным и отрешённо принялась теребить тонкими пальцами блестящее кружево роскошного платья, что ни укрылось от внимания Шехзаде Селима, оказавшегося, сбитым с толку ещё больше, в связи с чем, вновь растерянно произнёс:
--Что-то я совсем запутался в твоих словах, Санавбер. Пожалуйста, объясни мне как следует то, что произошло между тобой и этой бедовой венецианкой такого, что сейчас ты винишь себя в её несчастьях.—благодаря чему, Санавбер Хатун, вновь печально вздохнула и, ничего от него не скрывая, откровенно рассказала обо всём том, что произошло днём между ней с Нурбану Хатун в хаммаме, благодаря чему, между возлюбленными воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого юный Шехзаде Селим, хотя и оказался потрясён до глубины души откровением дражайшей возлюбленной, но испытал огромное облегчение от понимания того, что она совершенно неповинна в, случившейся с Нурбану Хатун, трагедии, о чём и поспешил девушке сообщить незамедлительно, ласково поглаживая по бархатистым пунцовым щекам.—Это несчастный случай, Санавбер, в котором ты совершенно неповинна. Можешь даже считать, что это стало угодно высшим силам, физически устранить Нурбану Хатун, пока она ни натворила, куда более коварных и беспощадных бед в будущем. Поэтому, перестань винить себя, ведь, как я уже успел выяснить от твоей верной рабыни Дилвин Хатун, инициатива о твоей с Нурбану Хатун встрече с целью окончательного выяснения отношений с последующим примирением исходила от неё, а значит, и она, тоже не виновата. Так зачем винить себя в том, что вы обе не свершали?!
Это прозвучало очень даже благоразумно и убедительно, благодаря чему, юная Санавбер Хатун постепенно перестала нервно дрожать, подобно осиновому листу на сильном холодном ветру и, полностью успокоившись, вновь принялась вместе с дражайшим возлюбленным беззаботно беседовать.
Вот только юная возлюбленная пара даже не догадывалась о том, что, в эту самую минуту, терзаемая угрызениями совести из-за Нурбану Хатун, Дилвин Хатун, сопровождаемая кизляром-агой Сюмбулем, пришла в просторные и дорого обставленные Великого визиря Лютви-паши в тот самый момент, когда он, вальяжно расположившись за рабочим столом, напоминающим ученическую парту, сконцентрировано вчитывался в отчёты высокопоставленных сановников и донесения простых граждан Стамбула, делая в них свои пометки и поправки, что продлилось ровно до тех пор, пока Лютфи-паша, случайно ни почувствовав, что уже находится в покоях не один, внезапно ни отложив все государственные дела в ящик рабочего стола, решительно поднял голову и с искренним недовольством ни спросил:
--Ну и, что вам понадобилось от меня в столь поздний час, Сюмбуль-ага?—чем заставил ночных посетителей залиться румянцем смущения и ошарашено переглянуться между собой, но, постепенно собравшись с мыслями, поспешили объясниться, что сделал, оправдываясь, Сюмбуль-ага, услужливо, вновь поклонившись:
--Простите нас великодушно за поздний визит, многоуважаемый Паша, только с Вами пожелала встретиться сама Дилвин Хатун. Я всего лишь сопроводил её к вам.—благодаря чему, Лютфи-паша сдержано вздохнул:
--Да, дарует мне Аллах терпения!—и, подав кизляру-аге повелительный знак о том, чтобы он скрылся в тени и не мешал, внимательно проследил за выполнением своего распоряжения и лишь только после этого спросил, проявляя неподдельную заинтересованность к юной рабыне.—Ну и, что же от меня, вдруг понадобилось верной рабыне Санавбер Хатун, Хатун?
Девушка понимающе тяжело вздохнула и, ничего от Великого визиря не скрывая, принялась рассказывать обо всём том, что по её вине случилось с Нурбану Хатун, из-за чего сюда оказалась ещё и втянута, ни в чём неповинная, Санавбер Хатун.
--Поэтому, если уж кого и надо подвергнуть справедливой казни, так это только меня, Паша!—обречённо вздыхая, заключила Дилвин Хатун, покаянно опустив темноволосую голову в смиренном ожидании незамедлительного распоряжения Паши о том, чтобы сюда пришли безмолвные палачи с удавкой, что вызвало у, стоявшего напротив неё, Лютфи-паши добродушную улыбку, с которой он произнёс, обращаясь к, стоявшему всё это время в тени, кизляру-аге:
--Ответи-ка, ты эту «Жанну д Арк» обратно в покои к её госпоже, Сюмбуль-ага! Нечего ей праздно шататься ночью по коридорам дворца!—чем мгновенно привлёк к себе внимание главного евнуха, заставив его, выйти из тени и, почтительно поклонившись Великому визирю, взять Дилвин Хатун под локоток и, покинув просторные, выполненные в ярких розовых и красных тонах с украшением многочисленной медной лепнины, покои, озаряемые лёгким мерцанием пламени, исходящим от горящих в канделябрах, свечей, отправиться выполнять распоряжение Великого визиря, оставшегося, наконец-то, в гордом одиночестве.
Но, а несколькими мгновениями ранее, когда вошедшие в просторную общую гаремную комнату, где им, отныне предстояло жить не известно сколько времени, Констанца с Лукрецией Хатун стали невольными свидетелями странного поведения других рабынь, которые, пребывая в перевозбуждённом состоянии, пересказывали друг другу обо всём том, что днём случилось с, ненавидимой ими всеми, проклятущей и высокомерной венецианкой по имени Нурбану, не в силах поверить в то, что она скоро пойдёт на корм к рыбам, при этом, не обращая никакого внимания на отчаянные вразумительные уговоры молодых калф с евнухами о том, чтобы немедленно успокоиться и ложиться спать.
--Что ты сейчас сказала про мою старшую сестру, рабыня?—не в силах больше молчать, накинулась на сплетницу Констанца, готовая в любую минуту накинуться на обидчицу, подобно яростной тигрице и, вцепившись в тёмные локоны, хорошенько оттаскать и побить, совершенно забыв о хорошем светском воспитании, что ни осталось без взаимности темноволосой наложницы, распространяющей слух о венецианской рабыне.
--Что слышала, Хатун! Твоя сестрица здесь уже у всех в печёнках сидит из-за своей чрезмерной борзости с высокомерием! Правильно Дтлвин с Санавбер Хатун сделали, что, наконец-то, избавили нас всех от неё!—воинственно бросила всё та же рабыня в лицо, пылающей праведной яростью, Констанце Хатун, которая больше не могла уже себя сдерживать и дала звонкую пощёчину оппонентке с воинственными словами:
--Закрой свой рот, жалкая глупая рабыня! Как ты смеешь говорить гадости о моей старшей сестре Сесилии! Немедленно извинись, иначе я собственноручно отрежу тебе твой поганый язык!—невольно приведя это к тому, что, в эту самую минуту на их шум громко распахнулись створки широкой двери, и в общую комнату вернулась ункяр-калфа Нигяр в сопровождении двух молодых евнухов, которые по её распоряжению, незамедлительно растащили, едва ни вцепившихся друг в друга Констанцу с Айше Хатун, напоминающих собой, взбесившихся кошек, так и норовящихся вцепиться друг в друга.
--Вот же бездельницы! Что вы здесь устроили?! Немедленно разошлись по своим местам! Если не угомонитесь, то отправитель в темницу к крысам!—отрезвляюще прокричала ункяр-калфа на рабынь, которые мгновенно стушевались и замолчали, покорно разойдясь по своим местам, что нельзя было сказать о Констанце, поспешившей незамедлительно оправдаться, смутно надеясь на поддержку главной калфы:
--Эта дерзкая Хатун говорила гадости про мою сестру Сесилию Баффо, то есть Нурбану Хатун! Она сказала, что по распоряжению икбал Шехзаде Селима Санавбер Хатун мою сестру убили!—что вызвало понимающий измождённый вздох у Нигяр-калфы:
--Да, жива твоя сестра ещё, Хатун! Пусть так и не приходила в себя, но она не одна! За ней ухаживает главная дворцовая лекарша! Да и Санавбер с Дилвин Хатун не виноваты в несчастье Нурбану Хатун! Наоборот, они пытались привести её в чувства!—смутно надеявшейся, призвать новую подопечную к благоразумию, чем распалила, пылающий огонь в неукротимой воинственной справедливой душе Констанцы ещё больше, иначе юная девушка ни выбежала бы вся в слезах прочь из общей комнаты, провожаемая понимающим взглядом ункяр-калфы и Лукреции с Нурмелек Хатун, вновь печально вздохнувшими единогласно:
--Да, дарует Аллах скорейшего выздоровления Нурбану Хатун!
Оказавшись, наконец, в тёмном мраморном дворцовом коридоре, ведущем в подсобные помещения, Констанца Хатун сама того не заметила, как подошла к мраморным ступенькам и, потерянно опустившись на одну из них, спрятала хорошенькое, но покрасневшее от горьких слёз, лицо в ладонях и не в силах себя больше сдерживать, дала волю новым слезам, не в силах поверить в то, что вот-вот, вновь лишится сестры, так с ней и не встретившись, не говоря уже о том, что её хрупкую душу переполнял праведный гнев с непреодолимым желанием, как можно скорее поквитаться с проклятущими Санавбер и Дилвин Хатун за невыносимые моральные и физические страдания несчастной старшей сестры Сесилии, невольной свидетельницей чего стала, проходящая мимо одна из младших калф, вероятно возвращающаяся из хаммама, либо из кухни, которая, уже прекрасно обо всём осведомлённая, бесшумно подошла к горько плачущей наложнице и, хитро улыбаясь ей, заговорщически произнесла:
--Слезами горю не поможешь, Хатун. Здесь надо мстить, но с умом. –чем мгновенно привлекла к себе внимание юной черноволосой венецианской наложницы, заставив её мгновенно перестать горько оплакивать несчастную сестру и, ошалело уставившись на участливую калфу, заинтересованно спросить:
--Но как мне отомстить проклятущей Санавбер Хатун с её верной рабыней, калфа?—что вызвало у, забросившей удочку, калфы новую ухмылку с вразумительными наставлениями:
--Я так слышала от рабынь о том, что тебя собираются приблизить к нашему Повелителю, Хатун?! Вот и славно! Влюби его в себя так, чтобы он ни о ком, кроме тебя и думать больше не мог! Стань для него другом, любовью и единственной женщиной, что позволит тебе властвовать не только в постели, но и над ним самим, а значит, позволит тебе, постепенно уничтожить его руками и отправить к праотцам всех его сыновей, начав с Шехзаде Селима, которого Повелитель прикажет казнить по твоему навету, но, а вместе с ним умрёт и Санавбер Хатун, живущая лишь им одним.—благодаря чему Констанца Хатун, окончательно успокоилась и погрузилась в коварную глубокую задумчивость о вразумительных наставлениях мудрой калфы, которая больше ничего не говорила и лишь стояла в почтительном поклоне перед, подошедшим к ним, кизляром-агой, возвращающимся из покоев дражайшей любимицы юного Шехзаде Селима и уже направляющимся в общую гаремную комнату, как стал невольным свидетелем коварных наставлений младшей калфы, помогшей немедленно подняться с пола своей венецианской подопечной, которая, тоже встала перед ним в почтительном поклоне.
--Да, отсохнет у тебя язык, глупая рабыня, говоря такое против наших Шехзаде с Султаншами! Пошли вон отсюда!—гневно шикнул он на, залившуюся пунцом, калфу, которая вместе со своей, глубоко погружённой в мрачную задумчивость, венецианской подопечной всё поняли и, почтительно откланявшись, стремительно ушли обратно в общую комнату, не смея больше произнести ни единого слова, где разошлись по своим местам и улеглись спать.
Когда же наступило утро, а яркие солнечные лучи озарили всё вокруг ярким золотисто-медным светом, в своих просторных роскошных покоях Шехзаде Селим, царственно восседая за низким круглым столом на мягких подушках с бархатными тёмными наволочками, завтракал в приятном обществе дражайшей возлюбленной и душевно общался с ней.
