--Что ещё не даёт покоя твоей душе, Санавбер Хатун, раз ты не смогла дождаться окончания нашего траура?
--Мне не даёт покоя новая венецианская рабыня по имени Констанца, ведь, как известно, она является сводной сестрой Нурбану Хатун, Султанша!—вторя душевной усталости Михримах Султан, так же измождено вздыхая, объяснила ей юная девушка, чем вызвала у венценосной собеседницы ироничную ухмылку с понимающими словами, полными лёгкого безразличия:
--Значит, ты боишься того, что, обе сестры объединившись, могут устроить тебе кромешный ад, Хатун?!
--Вы, очень догадливы, Султанша.—не поднимая глаз на Султаншу солнца и луны, робко ответила Санавбер Хатун, что напоминало, самый, что ни на есть призыв о помощи, полный невыносимого душевного отчаяния, вызвавший у Михримах Султан новый всплеск иронии, с которой она небрежно обронила:
--Мне бы твои проблемы, Хатун! Сама с ними разбирайся и не докучай мне, понапрасну!—чем немного потрясла, совершенно не ожидавшую от неё никакой резкости, Санавбер Хатун, которая ошалело уставилась на неё, силясь понять то, чем, вдруг, прогневила всегда дружелюбную по отношению к ней Султаншу солнца и луны, в связи с чем, инстинктивно потупив взор, выдохнула виновато:
--Простите меня, госпожа, ибо у меня и в мыслях не было того, чтобы прогневить Вас!—за что удосужилась безразличными словами Михримах Султан:
--Возвращайся в гарем и не забивай голову ненужными проблемами! Констанца и Нурбану Хатун—такие же рабыни Османской Султанской семьи, как и ты! Знай своё место и не зарывайся! В твои обязанности входит, делать моего брата Шехзаде Селима счастливым, оберегая от всего того, что может ему навредить, и рожать ему здоровых детей!
Санавбер Хатун всё поняла и почтительно откланявшись Султанше, с её молчаливого одобрения, ушла прочь из покоев, сопровождаемая верной служанкой Дилвин Хатун, которая оказалась, тоже очень сильно потрясена внезапной неоправданной резкостью Михримах Султан по отношению к Санавбер Хатун, но списала её за внезапную душевную усталость, вызванную внезапной утратой сводного брата и впадением в глубокую кому горячо любимого отца, то есть их достопочтенного Повелителя, провожаемые благодарственным взглядом самой Султанши солнца и луны, оставшейся, наконец-то, наедине с собственными скорбными мыслями, что продлилось ровно до тех пор, пока, она, решив ни пройтись немного по дворцовому саду, вновь ни вышла из покоев.
И вот, оказавшись, наконец, в светлом мраморном коридоре, озарённом яркими золотисто-медными лучами, постепенно уходящего за линию горизонта, солнца, Михримах Султан, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что она оказалась слишком резка с, ни в чём неповинной Санавбер Хатун, несправедливо сорвавшись на ней, но с другой стороны—наложница должна уже начинать бороться за своё семейное счастье с соперницами самостоятельно, перестав быть со всеми милой и дружелюбной, ведь Санавбер оказалась в гареме, где каждая из рабынь является для неё соперницей, только и мечтающей оказаться в «раю» Шехзаде Селима, став для него единственной возлюбленной. Их нельзя жалеть. С ними надо отважно бороться, беспощадно отправляя в небытие.
--Со временем, ты всё поймёшь и простишь меня, Санавбер Хатун!—понимающе тяжело вздыхая, произнесла Султанша солнца и луны в пустоту, продолжая свой путь к выходу из гарема, где встретилась с двумя своими горячо любимыми братьями Шехзаде Селимом и Баязидом, которые с искренним негодованием переглянулись между собой и единогласно шутливо спросили, обращаясь к ней:
--Разговариваешь сама с собой, сестрица?—чем мгновенно вывели её из глубокой мрачной задумчивости, заставив с доброжелательной улыбкой произнести:
--И вам, тоже доброго дня, братья, пусть мы и виделись с вами недавно! Куда направились?
Шехзаде Селим вместе с Шехзаде Баязидом, вновь потрясённо переглянулись между собой.
--Как!? Ты, разве ещё не знаешь о том, что Повелитель уже приходит в себя?! Вот мы и идём к нему для того, чтобы засвидетельствовать ему своё почтение.—с воодушевлённым радушием объяснил сестре Шехзаде Селим, от пристального внимания которого ни укрылось то, как хорошенькое лицо их горячо любимой сестры изменилось, став сначала удивлённым, но, а, потом восторженным.
Только Султанша солнца и луны не понимала одного, откуда им стало об этом известно, хотя ответ нашёлся сам по себе, словно искра вспыхнула в белокурой голове. Сюмбуль-ага! Вот кто является главным носителем всей информации о жизни всех обитателей дворца, благодаря чему, улыбнулась с загадочной доброжелательностью и провозгласила:
--Да, дарует Аллах долгих лет и крепкого здоровья нашему Повелителю!—что подержалось взаимным новым единогласным вздохом огромного облегчения её братьев:
--Аминь!
Но, а, затем и, не говоря ни единого слова, все отправились в главные покои к Повелителю для того, чтобы высказать ему своё искреннее почтение, огромную радость и безграничную любовь.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что между вернувшейся вместе с преданной служанкой, Санавбер Хатун, удобно разместившейся на парчовой тахте, расположенной возле окна, состоялся, весьма душевный, напоминающий самый, что ни на есть, заговор, едва уловимый слухом, разговор, полный иронии и осмотрительности.
--Михримах Султан желает вызвать во мне желание бороться с Нурбану и Констанцей Хатун, Дилвин, тем-самым, подставляя меня под удавку безмолвного палача, прекрасно зная о том, что, в случае, если я, всё-таки решусь воевать с ними, устраивая все возможные пакости, она сможет легко обвинить меня в посягательстве на султанскую собственность, каковой являемся все мы, здесь находящиеся?! Ну, нет! Не на ту напала!—ядовито усмехаясь, делилась душевными возмущениями с верной помощницей, смиренно стоявшей немного в стороне и в почтительном поклоне, Санавбер Хатун, чем, мгновенно вывела собеседницу из глубокой мрачной задумчивости, заставив, внезапно спохватиться и чуть слышно поинтересоваться:
--И, что же вы предпримите для того, чтобы обезопасить себя от влияния венецианок, госпожа?—что погрузило юную любимицу Шехзаде Селима в глубокую мрачную задумчивость, прекрасно понимая лишь одно, что она, сама того не ведая и благодаря коварным небрежным словам Михримах Султан, угодила в западню, из которой сможет выбраться, лишь, благодаря уму и находчивости, от понимания о чём, вновь измождено вздохнула и разумно заключила:
--Постараюсь подружиться с ними для того, чтобы предугадать каждый их воинственный и, направленный против меня, коварный шаг, Дилвин, ведь, как там говорится в народе: «Если хочешь, хорошенько узнать своего врага—подружись с ним и постоянно держи его в зоне досягаемости зрения!»--невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, крайне бесшумно отворились дубовые створки широкой двери, и в покои важно вошёл кизляр-ага Сюмбуль, благодаря чему, девушки мгновенно опомнились и, почтительно ему поклонившись, доброжелательно улыбнулись и единогласно выдохнули:
--Сюмбуль-ага!—чем, мгновенно привлекли к себе его внимание, заставив расплыться в довольной улыбке, с которой он радушно объявил им всем:
--Радуйтесь, девушки, ибо наш Достопочтенный Повелитель только что пришёл в себя, благодаря чему, Шах-хубан и Хандан Султан осыпают рабынь золотом и угощают всех сладостями!
Вот только наложницы не знали того, как им полагается, сейчас поступить: радоваться долгожданному выздоровлению Повелителя, либо, наоборот, огорчаться, но, оставаясь вежливыми, они хором выдохнули с огромным облегчением:
--Слава Милосердному Аллаху!—воздав хвалебные молитвы Всевышнему, что инстинктивно подхватил и кизляр-ага, выдохнув с искренней радостью:
--Аминь, девушки!
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждый из них сходился в мыслях о том, что, как Повелитель отнесётся к мудрому решению о ссылке в Девичью башню своей главной Хасеки Хюррем Султан, вынесенное своим регентом и исполненное дворцовой стражей, смутно надеясь на понимание и прощение во благо спокойствия и порядка в общем гареме.
А между тем, достопочтенный Султан Сулейман уже, царственно восседая на парчовой тахте вместе с Хандан Султан, вёл с ней тихий душевный разговор обо всём том, что произошло в гареме за всё то время, пока Падишах находился в коме, но, узнав о том, что из-за, устроенного главной Хасеки Хюррем Султан, восстания погиб Шехзаде Ахмет с беременной фавориткой по имени Элеонур Хатун, похороны которых состоялись утром, хотя по плану коварной рыжеволосой бестии должен был погибнуть Шехзаде Селим с Санавбер Хатун, в связи с чем, Шехзаде Селим на правах регента принял одно самое, как ему показалось верное решение, а именно выслать Хюррем Султан в Девичью башню, где Султанша находится в данную минуту, Султан Сулейман пришёл в праведную ярость, готовый собственноручно придушить главную Хасеки, но, благодаря осторожным заботливым уговорам Хасеки Хандан Султан, постепенно успокоился и погрузился в глубокую мрачную задумчивость, что позволило его средней Хасеки продолжить ласково сжимать его сильные мужественные руки в своих изящных женственных руках, что приносило мужчине душевный покой и умиротворение, с которыми Повелитель, вновь измождено вздохнул:
--Я не желаю больше слышать и говорить об этой предательнице, Хандан!—что прозвучало для Султанши, подобно живительному нектару для души, ведь, отныне она становилась единственной женщиной в жизни и в сердце Властелина, о чём даже мечтать не могла. Вот уж действительно, любое смиренное терпение с ожиданием, бывают вознаграждены по справедливости, от понимания о чём, хорошенькое лицо Султанши озарилось румянцем смущения и счастливой улыбкой, с которыми она чуть слышно выдохнула:
--Как Вам будет угодно, Повелитель!
Душа её ликовала от огромного счастья и готова была воспарить от безграничного счастья, что продлилось лишь до тех пор, пока, крайне бесшумно ни отворились створки широкой двери, и в просторные покои ни вошёл Локман-ага и с почтительным поклоном ни доложил:
--Шехзаде Селим просит Вашей аудиенции, Повелитель!—и, дождавшись одобрительного кивка седовласой головы, вновь ушёл из главных покоев, пропуская в них Шехзаде Селима, который робко приблизившись к горячо любимому отцу-Повелителю, высказал ему своё глубочайшее почтение с добрыми пожеланиями о здравии и собрался было уже отчитаться о принятых им решениях с мерами по устранению последствий гаремного восстания, что повлекло многочисленные жертвы, но был остановлен повелительным знаком Султана Сулеймана, с полным безразличием заключившего:
--Не стоит, Селим! Я уже обо всём осведомлён. Ты поступил правильно. Только мне хочется поговорить с тобой о другом.
--О чём же, Повелитель?—робко спросил у венценосца юноша, не смея поднять на него светлых глаз, выражающих огромное душевное изумление с негодованием и заинтересованностью, что было хорошо понятно Повелителем, решившим больше не мучить сына неведением.
--Я решил завтра утром сочетать тебя никяхом с твоей дражайшей фавориткой Санавбер Хатун, сын, и уже отдал твоей Валиде все необходимые для этого распоряжения.—высказал о своём решении Султан Сулейман, чем окрылил младшего сына, уже не смевшего и мечтать о таком Высочайшем вознаграждении за искреннюю преданность, в связи с чем, вновь с неистовым жаром облабзал руки Повелителя, восторженно выдохнув:
--Благодарю, Повелитель, ибо таким решением, вы сделали своего самого преданного раба Селима самым счастливейшим человеком на земле!—за что Султан Сулейман добродушно похлопал зардевшегося сына по мускулистому мужественному плечу сильной рукой со словами:
--Можешь немедленно пойти к своей фаворитке и поделиться с ней своей радостью!
Шехзаде Селим, вновь почтительно откланялся матери с отцом и, провожаемый их благословляющим молчаливым взглядом, пятясь, подобно раку, покинул главные покои, что позволило супругам внимательно проследить за тем, как за их сыном закрылись створки двери и лишь только тогда вернуться к своему прерванному душевному разговору, чем они и занялись, незамедлительно.
Но, а, что же касается юного Шехзаде Селима, то он, оказавшись, наконец, за пределами главных покоев, вышел в мраморный дворцовый коридор, до сих пор не в силах поверить в то, что утром станет законным супругом для милой Санавбер Хатун, благодаря чему, его разгорячённое сердце колотилось в груди так сильно, что казалось ещё немного и выскочит наружу, а бархатистые, тронутые лёгкой и еле заметной шелковистой щетиной, щёки пылали и наливались румянцем смущения, что ни укрылось от внимания, мгновенно окруживших его, Шехзаде Баязида с Михримах и Эсмахан Султан, которые с нетерпением ожидали его возвращения из главных покоев в коридоре, и вот теперь, заметив брата в таком странном душевном, вернее сказать, даже ошалелом состоянии, встревожились очень сильно.
--Селим, что тебе сказал Повелитель? Он сильно ругался из-за твоего решения, относительно Хюррем султан?—обеспокоенно принялся расспрашивать брата Шехзаде Баязид, чем, наконец-то, вывел его из состояния глубокого шока, благодаря чему, Шехзаде Селим, словно на выдохе и машинально ответил:
--Повелитель завтра сочетает меня с моей милой Санавбер Хатун священными узами никяха! Сейчас я направляюсь к себе в покои для того, чтобы сообщить ей Высочайшую волю!—невольно приведя это к тому, что между ними всеми четырьмя воцарилось недолгое молчание, по истечении которого, постепенно собравшиеся с мыслями молодые люди и девушки продолжили вести между собой душевную беседу, искренне радуясь за Шехзаде Селима с его дражайшей фавориткой.
--Ну, наконец-то, скорбь сменится на безграничное счастье!—с огромным облегчением выдохнули Эсмахан с Михримах султан, в чём Шехзаде Селим искренне сомневался, прекрасно понимая, что свадьба, идущая следом за похоронами, не к добру, совсем, чем и поделился с восторженными собеседниками.
--Никакого пышного праздника не будет, по крайней мере до окончания траура, так как радоваться сразу после похорон—не логично, не говоря уже о том, что не к месту, от слова совсем!—с чем его брат, сестра и кузина были полностью согласны, сочтя слова, постепенно выходящего из состояния глубокого шока, вызванного недавним душевным разговором с Повелителем, Шехзаде Селима, вполне себе разумными, смутно надеясь на то, что сам Повелитель, Хандан с Шах-Хубан Султан и Великим визирем Лютфи-пашой полностью разделяют его разумные понимания и не станут торопиться устраивать «пир во время чумы», отложив его до более благоприятных времён.
--Твоя Санавбер Хатун находится в своих покоях, Селим!—словно спохватившись, сообщила брату Михримах Султан, за что получила от брата одобрительный кивок светловолосой головы, с чем он, не говоря больше ни единого слова, отправился, прямиком в гарем, провожаемый одобряющим взглядом брата, сестры и кузины, оставшимися стоять посреди коридора и воодушевлённо обсуждая завтрашний никях брата с его наложницей.
Михримах Султан не обманула младшего брата, относительно Санавбер Хатун. Девушка действительно находилась
--Мне не даёт покоя новая венецианская рабыня по имени Констанца, ведь, как известно, она является сводной сестрой Нурбану Хатун, Султанша!—вторя душевной усталости Михримах Султан, так же измождено вздыхая, объяснила ей юная девушка, чем вызвала у венценосной собеседницы ироничную ухмылку с понимающими словами, полными лёгкого безразличия:
--Значит, ты боишься того, что, обе сестры объединившись, могут устроить тебе кромешный ад, Хатун?!
--Вы, очень догадливы, Султанша.—не поднимая глаз на Султаншу солнца и луны, робко ответила Санавбер Хатун, что напоминало, самый, что ни на есть призыв о помощи, полный невыносимого душевного отчаяния, вызвавший у Михримах Султан новый всплеск иронии, с которой она небрежно обронила:
--Мне бы твои проблемы, Хатун! Сама с ними разбирайся и не докучай мне, понапрасну!—чем немного потрясла, совершенно не ожидавшую от неё никакой резкости, Санавбер Хатун, которая ошалело уставилась на неё, силясь понять то, чем, вдруг, прогневила всегда дружелюбную по отношению к ней Султаншу солнца и луны, в связи с чем, инстинктивно потупив взор, выдохнула виновато:
--Простите меня, госпожа, ибо у меня и в мыслях не было того, чтобы прогневить Вас!—за что удосужилась безразличными словами Михримах Султан:
--Возвращайся в гарем и не забивай голову ненужными проблемами! Констанца и Нурбану Хатун—такие же рабыни Османской Султанской семьи, как и ты! Знай своё место и не зарывайся! В твои обязанности входит, делать моего брата Шехзаде Селима счастливым, оберегая от всего того, что может ему навредить, и рожать ему здоровых детей!
Санавбер Хатун всё поняла и почтительно откланявшись Султанше, с её молчаливого одобрения, ушла прочь из покоев, сопровождаемая верной служанкой Дилвин Хатун, которая оказалась, тоже очень сильно потрясена внезапной неоправданной резкостью Михримах Султан по отношению к Санавбер Хатун, но списала её за внезапную душевную усталость, вызванную внезапной утратой сводного брата и впадением в глубокую кому горячо любимого отца, то есть их достопочтенного Повелителя, провожаемые благодарственным взглядом самой Султанши солнца и луны, оставшейся, наконец-то, наедине с собственными скорбными мыслями, что продлилось ровно до тех пор, пока, она, решив ни пройтись немного по дворцовому саду, вновь ни вышла из покоев.
И вот, оказавшись, наконец, в светлом мраморном коридоре, озарённом яркими золотисто-медными лучами, постепенно уходящего за линию горизонта, солнца, Михримах Султан, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, что она оказалась слишком резка с, ни в чём неповинной Санавбер Хатун, несправедливо сорвавшись на ней, но с другой стороны—наложница должна уже начинать бороться за своё семейное счастье с соперницами самостоятельно, перестав быть со всеми милой и дружелюбной, ведь Санавбер оказалась в гареме, где каждая из рабынь является для неё соперницей, только и мечтающей оказаться в «раю» Шехзаде Селима, став для него единственной возлюбленной. Их нельзя жалеть. С ними надо отважно бороться, беспощадно отправляя в небытие.
--Со временем, ты всё поймёшь и простишь меня, Санавбер Хатун!—понимающе тяжело вздыхая, произнесла Султанша солнца и луны в пустоту, продолжая свой путь к выходу из гарема, где встретилась с двумя своими горячо любимыми братьями Шехзаде Селимом и Баязидом, которые с искренним негодованием переглянулись между собой и единогласно шутливо спросили, обращаясь к ней:
--Разговариваешь сама с собой, сестрица?—чем мгновенно вывели её из глубокой мрачной задумчивости, заставив с доброжелательной улыбкой произнести:
--И вам, тоже доброго дня, братья, пусть мы и виделись с вами недавно! Куда направились?
Шехзаде Селим вместе с Шехзаде Баязидом, вновь потрясённо переглянулись между собой.
--Как!? Ты, разве ещё не знаешь о том, что Повелитель уже приходит в себя?! Вот мы и идём к нему для того, чтобы засвидетельствовать ему своё почтение.—с воодушевлённым радушием объяснил сестре Шехзаде Селим, от пристального внимания которого ни укрылось то, как хорошенькое лицо их горячо любимой сестры изменилось, став сначала удивлённым, но, а, потом восторженным.
Только Султанша солнца и луны не понимала одного, откуда им стало об этом известно, хотя ответ нашёлся сам по себе, словно искра вспыхнула в белокурой голове. Сюмбуль-ага! Вот кто является главным носителем всей информации о жизни всех обитателей дворца, благодаря чему, улыбнулась с загадочной доброжелательностью и провозгласила:
--Да, дарует Аллах долгих лет и крепкого здоровья нашему Повелителю!—что подержалось взаимным новым единогласным вздохом огромного облегчения её братьев:
--Аминь!
Но, а, затем и, не говоря ни единого слова, все отправились в главные покои к Повелителю для того, чтобы высказать ему своё искреннее почтение, огромную радость и безграничную любовь.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что между вернувшейся вместе с преданной служанкой, Санавбер Хатун, удобно разместившейся на парчовой тахте, расположенной возле окна, состоялся, весьма душевный, напоминающий самый, что ни на есть, заговор, едва уловимый слухом, разговор, полный иронии и осмотрительности.
--Михримах Султан желает вызвать во мне желание бороться с Нурбану и Констанцей Хатун, Дилвин, тем-самым, подставляя меня под удавку безмолвного палача, прекрасно зная о том, что, в случае, если я, всё-таки решусь воевать с ними, устраивая все возможные пакости, она сможет легко обвинить меня в посягательстве на султанскую собственность, каковой являемся все мы, здесь находящиеся?! Ну, нет! Не на ту напала!—ядовито усмехаясь, делилась душевными возмущениями с верной помощницей, смиренно стоявшей немного в стороне и в почтительном поклоне, Санавбер Хатун, чем, мгновенно вывела собеседницу из глубокой мрачной задумчивости, заставив, внезапно спохватиться и чуть слышно поинтересоваться:
--И, что же вы предпримите для того, чтобы обезопасить себя от влияния венецианок, госпожа?—что погрузило юную любимицу Шехзаде Селима в глубокую мрачную задумчивость, прекрасно понимая лишь одно, что она, сама того не ведая и благодаря коварным небрежным словам Михримах Султан, угодила в западню, из которой сможет выбраться, лишь, благодаря уму и находчивости, от понимания о чём, вновь измождено вздохнула и разумно заключила:
--Постараюсь подружиться с ними для того, чтобы предугадать каждый их воинственный и, направленный против меня, коварный шаг, Дилвин, ведь, как там говорится в народе: «Если хочешь, хорошенько узнать своего врага—подружись с ним и постоянно держи его в зоне досягаемости зрения!»--невольно приведя это к тому, что между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого, крайне бесшумно отворились дубовые створки широкой двери, и в покои важно вошёл кизляр-ага Сюмбуль, благодаря чему, девушки мгновенно опомнились и, почтительно ему поклонившись, доброжелательно улыбнулись и единогласно выдохнули:
--Сюмбуль-ага!—чем, мгновенно привлекли к себе его внимание, заставив расплыться в довольной улыбке, с которой он радушно объявил им всем:
--Радуйтесь, девушки, ибо наш Достопочтенный Повелитель только что пришёл в себя, благодаря чему, Шах-хубан и Хандан Султан осыпают рабынь золотом и угощают всех сладостями!
Вот только наложницы не знали того, как им полагается, сейчас поступить: радоваться долгожданному выздоровлению Повелителя, либо, наоборот, огорчаться, но, оставаясь вежливыми, они хором выдохнули с огромным облегчением:
--Слава Милосердному Аллаху!—воздав хвалебные молитвы Всевышнему, что инстинктивно подхватил и кизляр-ага, выдохнув с искренней радостью:
--Аминь, девушки!
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждый из них сходился в мыслях о том, что, как Повелитель отнесётся к мудрому решению о ссылке в Девичью башню своей главной Хасеки Хюррем Султан, вынесенное своим регентом и исполненное дворцовой стражей, смутно надеясь на понимание и прощение во благо спокойствия и порядка в общем гареме.
А между тем, достопочтенный Султан Сулейман уже, царственно восседая на парчовой тахте вместе с Хандан Султан, вёл с ней тихий душевный разговор обо всём том, что произошло в гареме за всё то время, пока Падишах находился в коме, но, узнав о том, что из-за, устроенного главной Хасеки Хюррем Султан, восстания погиб Шехзаде Ахмет с беременной фавориткой по имени Элеонур Хатун, похороны которых состоялись утром, хотя по плану коварной рыжеволосой бестии должен был погибнуть Шехзаде Селим с Санавбер Хатун, в связи с чем, Шехзаде Селим на правах регента принял одно самое, как ему показалось верное решение, а именно выслать Хюррем Султан в Девичью башню, где Султанша находится в данную минуту, Султан Сулейман пришёл в праведную ярость, готовый собственноручно придушить главную Хасеки, но, благодаря осторожным заботливым уговорам Хасеки Хандан Султан, постепенно успокоился и погрузился в глубокую мрачную задумчивость, что позволило его средней Хасеки продолжить ласково сжимать его сильные мужественные руки в своих изящных женственных руках, что приносило мужчине душевный покой и умиротворение, с которыми Повелитель, вновь измождено вздохнул:
--Я не желаю больше слышать и говорить об этой предательнице, Хандан!—что прозвучало для Султанши, подобно живительному нектару для души, ведь, отныне она становилась единственной женщиной в жизни и в сердце Властелина, о чём даже мечтать не могла. Вот уж действительно, любое смиренное терпение с ожиданием, бывают вознаграждены по справедливости, от понимания о чём, хорошенькое лицо Султанши озарилось румянцем смущения и счастливой улыбкой, с которыми она чуть слышно выдохнула:
--Как Вам будет угодно, Повелитель!
Душа её ликовала от огромного счастья и готова была воспарить от безграничного счастья, что продлилось лишь до тех пор, пока, крайне бесшумно ни отворились створки широкой двери, и в просторные покои ни вошёл Локман-ага и с почтительным поклоном ни доложил:
--Шехзаде Селим просит Вашей аудиенции, Повелитель!—и, дождавшись одобрительного кивка седовласой головы, вновь ушёл из главных покоев, пропуская в них Шехзаде Селима, который робко приблизившись к горячо любимому отцу-Повелителю, высказал ему своё глубочайшее почтение с добрыми пожеланиями о здравии и собрался было уже отчитаться о принятых им решениях с мерами по устранению последствий гаремного восстания, что повлекло многочисленные жертвы, но был остановлен повелительным знаком Султана Сулеймана, с полным безразличием заключившего:
--Не стоит, Селим! Я уже обо всём осведомлён. Ты поступил правильно. Только мне хочется поговорить с тобой о другом.
--О чём же, Повелитель?—робко спросил у венценосца юноша, не смея поднять на него светлых глаз, выражающих огромное душевное изумление с негодованием и заинтересованностью, что было хорошо понятно Повелителем, решившим больше не мучить сына неведением.
--Я решил завтра утром сочетать тебя никяхом с твоей дражайшей фавориткой Санавбер Хатун, сын, и уже отдал твоей Валиде все необходимые для этого распоряжения.—высказал о своём решении Султан Сулейман, чем окрылил младшего сына, уже не смевшего и мечтать о таком Высочайшем вознаграждении за искреннюю преданность, в связи с чем, вновь с неистовым жаром облабзал руки Повелителя, восторженно выдохнув:
--Благодарю, Повелитель, ибо таким решением, вы сделали своего самого преданного раба Селима самым счастливейшим человеком на земле!—за что Султан Сулейман добродушно похлопал зардевшегося сына по мускулистому мужественному плечу сильной рукой со словами:
--Можешь немедленно пойти к своей фаворитке и поделиться с ней своей радостью!
Шехзаде Селим, вновь почтительно откланялся матери с отцом и, провожаемый их благословляющим молчаливым взглядом, пятясь, подобно раку, покинул главные покои, что позволило супругам внимательно проследить за тем, как за их сыном закрылись створки двери и лишь только тогда вернуться к своему прерванному душевному разговору, чем они и занялись, незамедлительно.
Но, а, что же касается юного Шехзаде Селима, то он, оказавшись, наконец, за пределами главных покоев, вышел в мраморный дворцовый коридор, до сих пор не в силах поверить в то, что утром станет законным супругом для милой Санавбер Хатун, благодаря чему, его разгорячённое сердце колотилось в груди так сильно, что казалось ещё немного и выскочит наружу, а бархатистые, тронутые лёгкой и еле заметной шелковистой щетиной, щёки пылали и наливались румянцем смущения, что ни укрылось от внимания, мгновенно окруживших его, Шехзаде Баязида с Михримах и Эсмахан Султан, которые с нетерпением ожидали его возвращения из главных покоев в коридоре, и вот теперь, заметив брата в таком странном душевном, вернее сказать, даже ошалелом состоянии, встревожились очень сильно.
--Селим, что тебе сказал Повелитель? Он сильно ругался из-за твоего решения, относительно Хюррем султан?—обеспокоенно принялся расспрашивать брата Шехзаде Баязид, чем, наконец-то, вывел его из состояния глубокого шока, благодаря чему, Шехзаде Селим, словно на выдохе и машинально ответил:
--Повелитель завтра сочетает меня с моей милой Санавбер Хатун священными узами никяха! Сейчас я направляюсь к себе в покои для того, чтобы сообщить ей Высочайшую волю!—невольно приведя это к тому, что между ними всеми четырьмя воцарилось недолгое молчание, по истечении которого, постепенно собравшиеся с мыслями молодые люди и девушки продолжили вести между собой душевную беседу, искренне радуясь за Шехзаде Селима с его дражайшей фавориткой.
--Ну, наконец-то, скорбь сменится на безграничное счастье!—с огромным облегчением выдохнули Эсмахан с Михримах султан, в чём Шехзаде Селим искренне сомневался, прекрасно понимая, что свадьба, идущая следом за похоронами, не к добру, совсем, чем и поделился с восторженными собеседниками.
--Никакого пышного праздника не будет, по крайней мере до окончания траура, так как радоваться сразу после похорон—не логично, не говоря уже о том, что не к месту, от слова совсем!—с чем его брат, сестра и кузина были полностью согласны, сочтя слова, постепенно выходящего из состояния глубокого шока, вызванного недавним душевным разговором с Повелителем, Шехзаде Селима, вполне себе разумными, смутно надеясь на то, что сам Повелитель, Хандан с Шах-Хубан Султан и Великим визирем Лютфи-пашой полностью разделяют его разумные понимания и не станут торопиться устраивать «пир во время чумы», отложив его до более благоприятных времён.
--Твоя Санавбер Хатун находится в своих покоях, Селим!—словно спохватившись, сообщила брату Михримах Султан, за что получила от брата одобрительный кивок светловолосой головы, с чем он, не говоря больше ни единого слова, отправился, прямиком в гарем, провожаемый одобряющим взглядом брата, сестры и кузины, оставшимися стоять посреди коридора и воодушевлённо обсуждая завтрашний никях брата с его наложницей.
Михримах Султан не обманула младшего брата, относительно Санавбер Хатун. Девушка действительно находилась
