--Нурбану Хатун даже не было на утреннем намазе и на завтраке, Гюль-ага.—ничего не скрывая, настороженно доложила ему Санавбер Хатун, предварительно почтительно поклонившись, что у неё получилось, очень плавно и грациозно, за что получила от него одобрение, ведь она поклонилась именно так, как он показывал другим наложницам, не говоря уже о том, что, даже ещё изящнее.
--Ладно! Позже с ней разберусь!—небрежно отмахнулся Гюль-ага и, вспомнив о, тренирующихся кланяться, наложницах, мгновенно привлёк к себе их внимание, громко провозгласив.—Так, а теперь мы с вами повторим то, что ни в коем случае нельзя делать в гареме! Нам это назовёт Гортензия Хатун!
Девушка озадаченно переглянулась со своей подругой Санавбер, как бы растерянно мысленно спрашивая у неё: «А что нельзя делать в гареме?»
Та поняла подругу и чуть слышно подсказала:
--Я тебе утром об этом уже говорила, Гортензия. Вспомни.—благодаря чему юная испанская рабыня, постепенно собралась с мыслями и, воспряв духом, воодушевлённо начала перечислять:
--Нельзя сплетничать, скандалить, устраивать склоки с драками, заниматься доносами и…
Девушка не договорила из-за того, что, в эту самую минуту, в учебный класс пришли старшая калфа по имени Нигяр вместе с кизляром-агой, которые, подозвав к себе Гюля-агу, принялись обсуждать с ними то, кто, по его мнению, может станцевать сегодня на празднике в честь отбытия Повелителя с Шехзаде в военный поход, время от времени посматривая на наложниц для того, чтобы те не баловались и не шумели.
Но, а, что, же касается Шехзаде Селима, то он, узнав от стражниц Хасеки Хандан Султан о том, что его дражайшая Валиде ушла к Хюррем Султан для очередных разборок, отправился прямиком туда. Как выяснилось не зря, ведь ссора обеих Хасеки зашла так далеко, что они готовы были в любую минуту сцепиться друг с другом, благодаря чему, юному Шехзаде Селиму пришлось немедленно встать между Султаншами и отрезвляюще прикрикнуть на них:
--Госпожи, хватит! Что за цырк, Вы, здесь устроили?! Немедленно прекратите всё это!—чем мгновенно привёл их в чувства и привлёк к себе внимание, заставив почтительно ему поклониться и, бросая друг на друга враждебные взгляды, принялись виновато оправдываться.
--Шехзаде, я уже устала доказывать Вашей Валиде о том, что совсем не являюсь Вам врагом, а наоборот, искренне желаю огромного счастья.—вернее это сделала Хюррем Султан, кокетливо улыбаясь юному Шехзаде Селиму для большей убедительности, что вызвало в нём с его дражайшей матерью презрительную усмешку, с которой юноша ядовито ухмыльнулся:
--И это говорит мне женщина, которая натравила на мою дражайшую беременную фаворитку свою венецианскую воспитанницу, которая спровоцировала выкидыш у бедняжки, за что Ваша спесивая венецианка по имени Нурбану поплатилась жизнью и теперь покоится на дне Босфора!
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Шехзаде Селим хорошо заметил то, как полноватое лицо Хюррем Султан, мгновенно помрачнело и одновременно побледнело, словно полотно, а в соблазнительной упругой груди учащённо забилось разгорячённое сердце, готовое в любую минуту выскочить наружу, что совсем нельзя было сказать о Хасеки Хандан Султан, испытывающей огромное наслаждение от того, какой ужас испытывает её ненавистная рыжеволосая соперница от понимания того, что недооценила Шехзаде Селима, считая его наивным доверчивым юнцом, в чём очень жестоко ошиблась.
--Это очень жестоко с Вашей стороны, Шехзаде, казнить, отчаянно борющуюся за Вашу любовь и сердце, юную девушку!—испытывая неподдельный страх, чуть слышно выдохнула Хюррем Султан, искренне сожалея о том, что её венецианскую юную подопечную постигла столь печальная участь, из чего Шехзаде Селим хищно улыбнулся, мысленно признавшись себе в том, что его искусная ложь о казни Нурбану Хатун, которую по его личному распоряжению Газанфер-ага запер в самых дальних покоях дворца Топкапы, Селиму удалась успешно, ведь Хасеки Хюррем Султан, действительно очень сильно испугалась его, глубоко погрузившись в мрачную задумчивость и даже не заметила того, как Шехзаде Селим вместе с Хандан Султан уже покинули её покои, вернувшись в покои к Шехзаде Селиму.
--Лучше бы ты казнил венецианскую девчонку, Селим!—печально вздыхая, конста-тировала Хасеки Хандан Султан в тот самый момент, когда она вместе с сыном вернулась в его покои, чем заставила юного Шехзаде понимающе тяжело вздохнуть:
--Валиде, мне пришлось помиловать её и поселить в самых дальних покоях гарема по той лишь простой причине, что ночью между ней и мной произошла близость, благодаря которой, Нурбану Хатун, возможно родит мне первенца. Только можете быть спокойны. Как только она благополучно выносит и родит, Нурбану Хатун будет казнена, а её ребёнка отдадут на воспитание моей возлюбленной Санавбер Хатун.
Между матерью с сыном воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждый из них думал об одном и том же, а именно о никяхе юного Шехзаде Селима с Айше Хатун, который сегодня собирался заключить от имени сына сам Повелитель во время собрания Дивана, невольно приведя это к тому, что, в эту самую минуту, крайне бесшумно отворились створки широкой двери, и в просторные покои к возлюбленному робко вошла Санавбер Хатун, успевшая облачиться в изящное светлое платье из тончайшего полупрозрачного шёлка фиолетового оттенка, как и парчовый безрукавный кафтан с пышной юбкой в пол.
--Желаю Вам самого доброго дня, Валиде! Шехзаде!—доброжелательно улыбаясь венценосным матери с сыном и почтительно им обоим поклонившись, произнесла юная наложница, за что удосужилась от Хандан Султан брезгливого взгляда с небрежными словами:
--Оно было добрым, пока ты не соизволила прийти, Хатун!—что совсем нельзя было сказать о самом Шехзаде Селиме, привлекательное лицо которого озарилось искренней восторженной улыбкой, с которой он доброжелательно улыбнулся дражайшей возлюбленной и любезно произнёс:
--Проходи, Санавбер!—с чем Хандан Султан была абсолютно не согласна, ведь за эту ночь и почти полдня, она полностью изменила своё отношение к возлюбленной единственного сына, считая, что, раз девушка, пусть и не по своей вине, но всё равно не смогла сохранить своего ребёнка, то должна быть незамедлительно удалена во дворец плача, а её место на ложе Шехзаде Селима должна занять другая рабыня из его гарема, о чём и поспешила ему вразумительно сказать:
--Селим, Санавбер Хатун больше не может быть твоей наложницей! Её необходимо сослать в старый дворец! Позволь мне распорядиться о том, чтобы Сюмбуль-ага вместе с Джаннет-калфой подготовили для тебя, хотя бы ту же Михрибишах Хатун!
Только Шехзаде Селим считал иначе, о чём незамедлительно и, не терпя никаких возражений, распорядился:
--Можете быть свободны, Валиде! Мне никто не нужен, кроме моей милой Санавбер!—из чего Хасеки Хандан Султан поняла, что их вразумительный разговор окончен, так, толком и не начавшись, в связи с чем, царственно развернулась и с воинственными предостережениями:
--Смотри, Селим! Как бы твоё милосердие ни обернулось против тебя!—ушла прочь из роскошных покоев горячо любимого сына, оставляя его наедине с, потрясённой до глубины души столь внезапной и, не известно откуда взявшейся по отношению к ней со стороны Валиде Хандан Султан, враждебностью, Санавбер Хатун, заставив их ошеломлённо переглянуться между собой, не произнося ни единого слова.
И вот, наконец-то, юная возлюбленная пара осталась наедине друг с другом в просторных покоях юного Шехзаде Селима, где между ними состоялся душевный, очень серьёзный разговор.
--Валиле больше не любит меня, Шехзаде!—печально вздыхая, произнесла юная наложница в тот самый момент, когда она вместе с дражайшим возлюбленным уже сидела на парчовом покрывале широкого ложа, затерявшись в плотных вуалях золотого газового балдахина и золотисто медных ярких лучах, постепенно уходящего за линию горизонта, солнца, чем вызвала в Шехзаде Селиме понимающий вздох с добродушными словами:
--Не бери в голову, Санавбер! Главное, что я тебя люблю.—во время которого, он ласково погладил возлюбленную по румяным бархатистым щекам, что, хотя и немного взбодрило юную девушку, но, не смотря на это, она, вновь печально вздохнула и, не поднимая глаз на юного Шехзаде, занялась заботливым массированием его мужественных пальцев и гладкой, словно лицевая сторона атласной ткани, ладони:
--Мне, конечно, очень приятно это слышать, Шехзаде, только Ваша достопочтенная Валиде Хандан Султан слишком фанатична в отношении соблюдения жестоких гаремных правил. Она не успокоится до тех пор, пока ни разлучит нас.
Между возлюбленными воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого их, полные глубокой задумчивости взгляды встретились и на долго задержались друг на друге, не исключая и такого исхода, мысленно признаваясь себе в том, что у них не осталось никакого другого выхода кроме, как пойти на примирение с главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан, невольно приведя это к тому, что оба единогласно тяжело вздохнули.
--Не думай об этом, любовь моя. Я уговорю матушку дать нам ещё один шанс.—заключил Шехзаде Селим, невольным свидетелем чего стал, крайне бесшумно пришедший в покои к нему, кизляр-ага Сюмбуль сразу после того, как молчаливые стражники, возглавляемые Газанфером-агой, распахнули перед ним тяжёлые дубовые створки широкой двери.
Услышанное откровение юной возлюбленной пары, порадовало главного евнуха до глубины души, благодаря чему, он почтительно поклонился юному Шехзаде и, расплывшись в доброжелательной улыбке, ничего от него не скрывая, доложил:
--Шехзаде, вы уж великодушно простите меня за то, что вынужден отвлечь Вас от приятного общения с Вашей дражайшей фавориткой, только Вы обязаны узнать о том, что Ваш никях с Айше Хатун не был заключён из-за того, что Ваша дражайшая невеста отказалась становиться Вам законной Хасеки. Скоро она отбудет обратно на Родину в Австрию. Повелитель с Достопочтенной Хюррем Султан дали на это добро.—чем заставил юную возлюбленную пару изумлённо переглянуться между собой, хорошо ощущая то, как их обоих переполняет огромная радость.
--Её Императорское Высочество Принцесса Августина поступила абсолютно правильно, Сюмбуль! Да, будет её путь на Родину благополучным!—со вздохом искреннего одобрения заключил Шехзаде Селим, поддерживаемый взаимным, не говоря уже о том, вздохом огромного облегчения, который чуть слышно издала юная Санавбер Хатун:
--Аминь, Шехзаде!
Юноша с девушкой, вновь переглянулись между собой и звонко рассмеялись, чем ввели кизляра-агу в состояние лёгкого ошеломления, с которым он, понимая, что ему пора вернуться в гарем для того, чтобы заняться своими прямыми обязанностями, Сюмбуль-ага почтительно откланялся Шехзаде Селиму и с его молчаливого одобрения ушёл.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в покоях Шехзаде Мустафы, который ещё продолжал пребывать в заботливых крепких объятиях Морфея, что совсем нельзя было сказать о Нергиз Хатун, уже несколько минут тому назад, как проснувшуюся и, осторожно выбравшись из широкой постели, принявшуюся приводить себя в благопристойный вид, тихо что-то напевая, из-за чего проснулся Шехзаде Мустафа, нехотя открывший светлые глаза и принявшийся с огромным обожанием смотреть на свою дражайшую новую фаворитку.
--Добрый день, Нергиз Хатун!—выдохнул с трепетной нежностью молодой мужчина, чем заставил золотоволосую девушку невольно вздрогнуть от неожиданности, но, собравшись постепенно с мыслями, почтительно поклонилась и чуть слышно выдохнула:
--И Вам, Шехзаде!
Её хорошенькое лицо залилось румянцем смущения, а чувственные губы расплылись в застенчивой улыбке, что получилось на столько очаровательно и невинно, что Шехзаде Мустафа оказался добровольным пленником своей фаворитки, от внимания которой ни укрылось то, как молодой человек внезапно погрузился в глубокую мрачную задумчивость, благодаря чему, он сам того не заметил, как отрешённо распорядился:
--Иди и прикажи стражникам то, чтобы они принесли для нас что-нибудь поесть, Хатун!
Девушка всё поняла и, чуть слышно вздохнув:
--Как Вам будет угодно, Шехзаде!—почтительно ему, вновь поклонившись, мягко подошла к двери и, постучавшись, терпеливо дождавшись момента, когда, стоявшие по ту сторону широкой двери, молчаливые стражники ни открыли дубовые створки, что позволило Нергиз Хатун, наконец-то, покинуть просторные покои Шехзаде Мустафы, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как бы ей незаметно ни отравить Шехзаде Селима через его дражайшую фаворитку Санавбер Хатун так, чтобы всё подозрение дознавателей пало именно на юную гречанку, что продлилось ровно до тех пор, пока к Нергиз Хатун ни обратился один из стражников с услужливым вопросом:
--Какие будут у тебя к нам распоряжения, Хатун?—чем мгновенно вывел наложницу из глубокой мрачной задумчивости, заставив немедленно опомниться и, вспомнив о том, для чего она вышла в дворцовый мраморный коридор, распорядилась:
--Отправляйтесь немедленно на кухню и принесите нам с Шехзаде Мустафой что-нибудь поесть!—и, внимательно проследив за тем, как двое стражников ушли выполнять её распоряжение, вернулась обратно в покои, где её уже с нетерпением ждал сам Шехзаде Мустафа, успевший привести себя в благопристойный вид.
Но, а, сразу после того, как парочка рассталась после приятной совместной трапезы, договорившись встретиться этим вечером, снова, Нергиз Хатун вернулась в гарем, где наложницы, отдыхая после изнурительного учебного дня, обменивались своими впечатлениями друг с другом в смиренном ожидании вечернего намаза и ужина.
Там же находилась и юная Санавбер Хатун, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, что, раз уж Нергих Хатун стала фавориткой Шехзаде Мустафы, переметнувшись на сторону Хюррем Султан, значит ничего хорошего от неё ждать не стоит, благодаря чему, ей вместе с Шехзаде Селимом для того, чтобы выжить в стенах этого дворца, необходимо быть предельно бдительными и осторожными, невольно приведя это к тому, что из её соблазнительной упругой груди вырвался измождённый вздох:
--Ну и с чего, же мне начинать нашу с тобой защиту, Селим?!—что ни укрылось от внимания Нергиз Хатун, которая, наконец-то, решилась на выполнение тайного распоряжения Достопочтенной главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан, благодаря чему, тяжело вздохнула и тоном, не терпящим никаких возражений, позвала:
--Санавбер Хатун! Немедленно подойди ко мне!—чем вызвала у оппонентки новый измождённый вздох:
--Чему быть—того не миновать!—с которым она, наконец, плавно поднялась с лежака, на котором удобно сидела в окружении других наложниц, в том числе и с Михрибишах Хатун, с невыносимым беспокойством смотрящей ей в след.
Как выяснилось не зря, ведь, в эту самую минуту, юная Санавбер Хатун уже подошла к Нергиз Хатун и, почтительно ей поклонившись, с наигранной заинтересованностью осведомилась:
--Ну и чем же я могу быть вам полезна, Нергиз-калфа?—что заставило ту презрительно ухмыльнуться:
--Давно бы так, Хатун!—и, выдержав
--Ладно! Позже с ней разберусь!—небрежно отмахнулся Гюль-ага и, вспомнив о, тренирующихся кланяться, наложницах, мгновенно привлёк к себе их внимание, громко провозгласив.—Так, а теперь мы с вами повторим то, что ни в коем случае нельзя делать в гареме! Нам это назовёт Гортензия Хатун!
Девушка озадаченно переглянулась со своей подругой Санавбер, как бы растерянно мысленно спрашивая у неё: «А что нельзя делать в гареме?»
Та поняла подругу и чуть слышно подсказала:
--Я тебе утром об этом уже говорила, Гортензия. Вспомни.—благодаря чему юная испанская рабыня, постепенно собралась с мыслями и, воспряв духом, воодушевлённо начала перечислять:
--Нельзя сплетничать, скандалить, устраивать склоки с драками, заниматься доносами и…
Девушка не договорила из-за того, что, в эту самую минуту, в учебный класс пришли старшая калфа по имени Нигяр вместе с кизляром-агой, которые, подозвав к себе Гюля-агу, принялись обсуждать с ними то, кто, по его мнению, может станцевать сегодня на празднике в честь отбытия Повелителя с Шехзаде в военный поход, время от времени посматривая на наложниц для того, чтобы те не баловались и не шумели.
Но, а, что, же касается Шехзаде Селима, то он, узнав от стражниц Хасеки Хандан Султан о том, что его дражайшая Валиде ушла к Хюррем Султан для очередных разборок, отправился прямиком туда. Как выяснилось не зря, ведь ссора обеих Хасеки зашла так далеко, что они готовы были в любую минуту сцепиться друг с другом, благодаря чему, юному Шехзаде Селиму пришлось немедленно встать между Султаншами и отрезвляюще прикрикнуть на них:
--Госпожи, хватит! Что за цырк, Вы, здесь устроили?! Немедленно прекратите всё это!—чем мгновенно привёл их в чувства и привлёк к себе внимание, заставив почтительно ему поклониться и, бросая друг на друга враждебные взгляды, принялись виновато оправдываться.
--Шехзаде, я уже устала доказывать Вашей Валиде о том, что совсем не являюсь Вам врагом, а наоборот, искренне желаю огромного счастья.—вернее это сделала Хюррем Султан, кокетливо улыбаясь юному Шехзаде Селиму для большей убедительности, что вызвало в нём с его дражайшей матерью презрительную усмешку, с которой юноша ядовито ухмыльнулся:
--И это говорит мне женщина, которая натравила на мою дражайшую беременную фаворитку свою венецианскую воспитанницу, которая спровоцировала выкидыш у бедняжки, за что Ваша спесивая венецианка по имени Нурбану поплатилась жизнью и теперь покоится на дне Босфора!
Между ними воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого Шехзаде Селим хорошо заметил то, как полноватое лицо Хюррем Султан, мгновенно помрачнело и одновременно побледнело, словно полотно, а в соблазнительной упругой груди учащённо забилось разгорячённое сердце, готовое в любую минуту выскочить наружу, что совсем нельзя было сказать о Хасеки Хандан Султан, испытывающей огромное наслаждение от того, какой ужас испытывает её ненавистная рыжеволосая соперница от понимания того, что недооценила Шехзаде Селима, считая его наивным доверчивым юнцом, в чём очень жестоко ошиблась.
--Это очень жестоко с Вашей стороны, Шехзаде, казнить, отчаянно борющуюся за Вашу любовь и сердце, юную девушку!—испытывая неподдельный страх, чуть слышно выдохнула Хюррем Султан, искренне сожалея о том, что её венецианскую юную подопечную постигла столь печальная участь, из чего Шехзаде Селим хищно улыбнулся, мысленно признавшись себе в том, что его искусная ложь о казни Нурбану Хатун, которую по его личному распоряжению Газанфер-ага запер в самых дальних покоях дворца Топкапы, Селиму удалась успешно, ведь Хасеки Хюррем Султан, действительно очень сильно испугалась его, глубоко погрузившись в мрачную задумчивость и даже не заметила того, как Шехзаде Селим вместе с Хандан Султан уже покинули её покои, вернувшись в покои к Шехзаде Селиму.
--Лучше бы ты казнил венецианскую девчонку, Селим!—печально вздыхая, конста-тировала Хасеки Хандан Султан в тот самый момент, когда она вместе с сыном вернулась в его покои, чем заставила юного Шехзаде понимающе тяжело вздохнуть:
--Валиде, мне пришлось помиловать её и поселить в самых дальних покоях гарема по той лишь простой причине, что ночью между ней и мной произошла близость, благодаря которой, Нурбану Хатун, возможно родит мне первенца. Только можете быть спокойны. Как только она благополучно выносит и родит, Нурбану Хатун будет казнена, а её ребёнка отдадут на воспитание моей возлюбленной Санавбер Хатун.
Между матерью с сыном воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого каждый из них думал об одном и том же, а именно о никяхе юного Шехзаде Селима с Айше Хатун, который сегодня собирался заключить от имени сына сам Повелитель во время собрания Дивана, невольно приведя это к тому, что, в эту самую минуту, крайне бесшумно отворились створки широкой двери, и в просторные покои к возлюбленному робко вошла Санавбер Хатун, успевшая облачиться в изящное светлое платье из тончайшего полупрозрачного шёлка фиолетового оттенка, как и парчовый безрукавный кафтан с пышной юбкой в пол.
--Желаю Вам самого доброго дня, Валиде! Шехзаде!—доброжелательно улыбаясь венценосным матери с сыном и почтительно им обоим поклонившись, произнесла юная наложница, за что удосужилась от Хандан Султан брезгливого взгляда с небрежными словами:
--Оно было добрым, пока ты не соизволила прийти, Хатун!—что совсем нельзя было сказать о самом Шехзаде Селиме, привлекательное лицо которого озарилось искренней восторженной улыбкой, с которой он доброжелательно улыбнулся дражайшей возлюбленной и любезно произнёс:
--Проходи, Санавбер!—с чем Хандан Султан была абсолютно не согласна, ведь за эту ночь и почти полдня, она полностью изменила своё отношение к возлюбленной единственного сына, считая, что, раз девушка, пусть и не по своей вине, но всё равно не смогла сохранить своего ребёнка, то должна быть незамедлительно удалена во дворец плача, а её место на ложе Шехзаде Селима должна занять другая рабыня из его гарема, о чём и поспешила ему вразумительно сказать:
--Селим, Санавбер Хатун больше не может быть твоей наложницей! Её необходимо сослать в старый дворец! Позволь мне распорядиться о том, чтобы Сюмбуль-ага вместе с Джаннет-калфой подготовили для тебя, хотя бы ту же Михрибишах Хатун!
Только Шехзаде Селим считал иначе, о чём незамедлительно и, не терпя никаких возражений, распорядился:
--Можете быть свободны, Валиде! Мне никто не нужен, кроме моей милой Санавбер!—из чего Хасеки Хандан Султан поняла, что их вразумительный разговор окончен, так, толком и не начавшись, в связи с чем, царственно развернулась и с воинственными предостережениями:
--Смотри, Селим! Как бы твоё милосердие ни обернулось против тебя!—ушла прочь из роскошных покоев горячо любимого сына, оставляя его наедине с, потрясённой до глубины души столь внезапной и, не известно откуда взявшейся по отношению к ней со стороны Валиде Хандан Султан, враждебностью, Санавбер Хатун, заставив их ошеломлённо переглянуться между собой, не произнося ни единого слова.
И вот, наконец-то, юная возлюбленная пара осталась наедине друг с другом в просторных покоях юного Шехзаде Селима, где между ними состоялся душевный, очень серьёзный разговор.
--Валиле больше не любит меня, Шехзаде!—печально вздыхая, произнесла юная наложница в тот самый момент, когда она вместе с дражайшим возлюбленным уже сидела на парчовом покрывале широкого ложа, затерявшись в плотных вуалях золотого газового балдахина и золотисто медных ярких лучах, постепенно уходящего за линию горизонта, солнца, чем вызвала в Шехзаде Селиме понимающий вздох с добродушными словами:
--Не бери в голову, Санавбер! Главное, что я тебя люблю.—во время которого, он ласково погладил возлюбленную по румяным бархатистым щекам, что, хотя и немного взбодрило юную девушку, но, не смотря на это, она, вновь печально вздохнула и, не поднимая глаз на юного Шехзаде, занялась заботливым массированием его мужественных пальцев и гладкой, словно лицевая сторона атласной ткани, ладони:
--Мне, конечно, очень приятно это слышать, Шехзаде, только Ваша достопочтенная Валиде Хандан Султан слишком фанатична в отношении соблюдения жестоких гаремных правил. Она не успокоится до тех пор, пока ни разлучит нас.
Между возлюбленными воцарилось долгое, очень мрачное молчание, во время которого их, полные глубокой задумчивости взгляды встретились и на долго задержались друг на друге, не исключая и такого исхода, мысленно признаваясь себе в том, что у них не осталось никакого другого выхода кроме, как пойти на примирение с главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан, невольно приведя это к тому, что оба единогласно тяжело вздохнули.
--Не думай об этом, любовь моя. Я уговорю матушку дать нам ещё один шанс.—заключил Шехзаде Селим, невольным свидетелем чего стал, крайне бесшумно пришедший в покои к нему, кизляр-ага Сюмбуль сразу после того, как молчаливые стражники, возглавляемые Газанфером-агой, распахнули перед ним тяжёлые дубовые створки широкой двери.
Услышанное откровение юной возлюбленной пары, порадовало главного евнуха до глубины души, благодаря чему, он почтительно поклонился юному Шехзаде и, расплывшись в доброжелательной улыбке, ничего от него не скрывая, доложил:
--Шехзаде, вы уж великодушно простите меня за то, что вынужден отвлечь Вас от приятного общения с Вашей дражайшей фавориткой, только Вы обязаны узнать о том, что Ваш никях с Айше Хатун не был заключён из-за того, что Ваша дражайшая невеста отказалась становиться Вам законной Хасеки. Скоро она отбудет обратно на Родину в Австрию. Повелитель с Достопочтенной Хюррем Султан дали на это добро.—чем заставил юную возлюбленную пару изумлённо переглянуться между собой, хорошо ощущая то, как их обоих переполняет огромная радость.
--Её Императорское Высочество Принцесса Августина поступила абсолютно правильно, Сюмбуль! Да, будет её путь на Родину благополучным!—со вздохом искреннего одобрения заключил Шехзаде Селим, поддерживаемый взаимным, не говоря уже о том, вздохом огромного облегчения, который чуть слышно издала юная Санавбер Хатун:
--Аминь, Шехзаде!
Юноша с девушкой, вновь переглянулись между собой и звонко рассмеялись, чем ввели кизляра-агу в состояние лёгкого ошеломления, с которым он, понимая, что ему пора вернуться в гарем для того, чтобы заняться своими прямыми обязанностями, Сюмбуль-ага почтительно откланялся Шехзаде Селиму и с его молчаливого одобрения ушёл.
Вот только никто из них даже не догадывался о том, что, в эту самую минуту, в покоях Шехзаде Мустафы, который ещё продолжал пребывать в заботливых крепких объятиях Морфея, что совсем нельзя было сказать о Нергиз Хатун, уже несколько минут тому назад, как проснувшуюся и, осторожно выбравшись из широкой постели, принявшуюся приводить себя в благопристойный вид, тихо что-то напевая, из-за чего проснулся Шехзаде Мустафа, нехотя открывший светлые глаза и принявшийся с огромным обожанием смотреть на свою дражайшую новую фаворитку.
--Добрый день, Нергиз Хатун!—выдохнул с трепетной нежностью молодой мужчина, чем заставил золотоволосую девушку невольно вздрогнуть от неожиданности, но, собравшись постепенно с мыслями, почтительно поклонилась и чуть слышно выдохнула:
--И Вам, Шехзаде!
Её хорошенькое лицо залилось румянцем смущения, а чувственные губы расплылись в застенчивой улыбке, что получилось на столько очаровательно и невинно, что Шехзаде Мустафа оказался добровольным пленником своей фаворитки, от внимания которой ни укрылось то, как молодой человек внезапно погрузился в глубокую мрачную задумчивость, благодаря чему, он сам того не заметил, как отрешённо распорядился:
--Иди и прикажи стражникам то, чтобы они принесли для нас что-нибудь поесть, Хатун!
Девушка всё поняла и, чуть слышно вздохнув:
--Как Вам будет угодно, Шехзаде!—почтительно ему, вновь поклонившись, мягко подошла к двери и, постучавшись, терпеливо дождавшись момента, когда, стоявшие по ту сторону широкой двери, молчаливые стражники ни открыли дубовые створки, что позволило Нергиз Хатун, наконец-то, покинуть просторные покои Шехзаде Мустафы, погружённая в глубокую мрачную задумчивость о том, как бы ей незаметно ни отравить Шехзаде Селима через его дражайшую фаворитку Санавбер Хатун так, чтобы всё подозрение дознавателей пало именно на юную гречанку, что продлилось ровно до тех пор, пока к Нергиз Хатун ни обратился один из стражников с услужливым вопросом:
--Какие будут у тебя к нам распоряжения, Хатун?—чем мгновенно вывел наложницу из глубокой мрачной задумчивости, заставив немедленно опомниться и, вспомнив о том, для чего она вышла в дворцовый мраморный коридор, распорядилась:
--Отправляйтесь немедленно на кухню и принесите нам с Шехзаде Мустафой что-нибудь поесть!—и, внимательно проследив за тем, как двое стражников ушли выполнять её распоряжение, вернулась обратно в покои, где её уже с нетерпением ждал сам Шехзаде Мустафа, успевший привести себя в благопристойный вид.
Но, а, сразу после того, как парочка рассталась после приятной совместной трапезы, договорившись встретиться этим вечером, снова, Нергиз Хатун вернулась в гарем, где наложницы, отдыхая после изнурительного учебного дня, обменивались своими впечатлениями друг с другом в смиренном ожидании вечернего намаза и ужина.
Там же находилась и юная Санавбер Хатун, глубоко погружённая в мрачную задумчивость о том, что, раз уж Нергих Хатун стала фавориткой Шехзаде Мустафы, переметнувшись на сторону Хюррем Султан, значит ничего хорошего от неё ждать не стоит, благодаря чему, ей вместе с Шехзаде Селимом для того, чтобы выжить в стенах этого дворца, необходимо быть предельно бдительными и осторожными, невольно приведя это к тому, что из её соблазнительной упругой груди вырвался измождённый вздох:
--Ну и с чего, же мне начинать нашу с тобой защиту, Селим?!—что ни укрылось от внимания Нергиз Хатун, которая, наконец-то, решилась на выполнение тайного распоряжения Достопочтенной главной Хасеки Султана Сулеймана Хюррем Султан, благодаря чему, тяжело вздохнула и тоном, не терпящим никаких возражений, позвала:
--Санавбер Хатун! Немедленно подойди ко мне!—чем вызвала у оппонентки новый измождённый вздох:
--Чему быть—того не миновать!—с которым она, наконец, плавно поднялась с лежака, на котором удобно сидела в окружении других наложниц, в том числе и с Михрибишах Хатун, с невыносимым беспокойством смотрящей ей в след.
Как выяснилось не зря, ведь, в эту самую минуту, юная Санавбер Хатун уже подошла к Нергиз Хатун и, почтительно ей поклонившись, с наигранной заинтересованностью осведомилась:
--Ну и чем же я могу быть вам полезна, Нергиз-калфа?—что заставило ту презрительно ухмыльнуться:
--Давно бы так, Хатун!—и, выдержав
