– Сейчас, – после паузы Миранда продиктовала цифры. С номером Сэма они не совпадали. Конечно, можно предположить, что у Сэма могло быть несколько номеров.
– А как он выглядит? Какого возраста?
– Ну, невысокий такой, лысоватый. Лет сорока пяти.
Хм. Неужели Кире нравятся такие мужчины?
– Симпатичный?
Миранда засмеялась:
– Да я бы не сказала. А почему ты спрашиваешь?
– Да так, хочу кое-что понять. Спасибо!
Я положил трубку и задумался. Я никогда не видел Сэма, но мне кажется маловероятным, что описанный Мирандой мужчина был когда-то парнем Киры. Тогда каким образом в этом деле замешан ее Сэм? Откуда у него взялись фотографии, которые он продавал Стефани? Почему он настаивал на том, чтобы мы искали инсайдера в моем ближайшем окружении? Тогда как настоящий папарацци сказал Миранде, что не выдавал ее. И судя по поведению Киры, она действительно не знала, что Сэм связывался со Стефани, и не могла понять, как его номер оказался у нее. Теперь я был склонен верить Кире. Но как узнать, что произошло на самом деле? Кроме Сэма мне никто на этот вопрос не ответит.
Но ведь у меня есть его номер!
Эта неожиданно пришедшая в голову мысль удивила меня тем, что не соизволила явиться раньше. Я могу позвонить ему и спросить. Если, конечно, он соизволит ответить. Помнится, я уже как-то раз набирал его номер, но он тогда просто промолчал. И тут же тоскливо-болезненно-сладко заныло сердце. А что, если Кира сейчас с ним? И вдруг по его телефону ответит она?
Я повертел мобильник в руках и отложил в сторону. Нет, я не готов сейчас к разговору.
Кира
Я вернулась на работу в газету. Мою первую статью мистер Джонсон взял в руки с опаской, но уже через пару минут его лицо разгладилось.
– Кира, я рад, что отпуск пошел тебе на пользу. Рад видеть тебе прежней, – коротко сказал он и больше к этому не возвращался.
Думаю, беспокойство не сразу отпустило его, но когда было опубликовано несколько моих статей, он окончательно расслабился.
Возможно, со стороны все действительно выглядело так – по-прежнему. Но я не была прежней. Мое зыбкое, балансирующее на краю, осторожное спокойствие было четко отмерено и накапано пипеткой до нужного объема. Гарантом моего спокойствия были убежденность в том, что Роб для меня потерян, и с трудом выработанное смирение с этим фактом.
Потерян – даже не как мужчина, в чьих объятиях мне когда-то посчастливилось находиться. Роб был навсегда потерян для меня как человек, которому я хотя бы немного была интересна, для кого я хоть что-то значила. Теперь же я для него была пустым местом. Может быть, даже меньше, чем пустым местом.
Конечно, можно было притвориться, что все по-старому, как было когда-то, до того момента, как я позволила мистеру Великолепному Засранцу завладеть моим сердцем. И я притворялась. Но моя любовь никуда не делась. Она все так же сидела во мне и просила выхода.
Я думала, что сожгла все мосты и оборвала все нити, которыми Роб привязал меня к себе. А моя любовь все это время сидела у меня в темном углу, выпрыгивая в сознание в самый неподходящий момент, как чертик из табакерки, и так же нахально ухмыляясь моим усилиям запихнуть ее обратно. Но я обещала себе, что справлюсь.
Сэм был прав. Мне нужно было как-то выплеснуться, а вместе с водой выплеснуть и ребенка. Но я боялась писать. Мне легко давались статьи для газеты, но как только я пыталась создать что-то для себя, под моими пальцами рождалась история, такая знакомая и болезненная, что мне страшно было показывать ее кому бы то ни было. Мне казалось она такой интимной, такой личной, такой моей, что мне казалось, будто я обнажаю свою душу перед публикой. Я пыталась изменить имена, переписать и дофантазировать события, но все равно, то, что печаталось на экране, не имело права стать достоянием общественности. Я не могла показать свой крик души никому, а особенно двум самым близким для меня людям: Сэму и Робу. Первого я не хотела вынуждать быть невольным зрителем моих отношений с другим мужчиной, а второй… Может быть, ему никогда бы и не попалась на глаза моя книга, но я не хотела рисковать. Если бы он когда-либо прочитал ее, безусловно, он понял бы, что я описала наши отношения, и… Вряд ли я смогла бы выдержать его насмешливое издевательство над моими чувствами.
Я со вздохом закрыла страницу вордовского документа и зашла на ютуб. Мне нравилось смотреть видео, потому что это словно приближало меня к Робу. Статичные фотографии не давали того ощущения присутствия, которое дарило мне созерцание двигающегося, говорящего, искрящегося эмоциями мистера Великолепного Засранца. Открыв новый клип, созданный кем-то из поклонников, я с сладкой горечью начала всматриваться в мелькающие кадры. Видео было сделано с такой любовью, с таким мастерством, что я в который раз подумала, что не одинока в своих запретных чувствах, и невольно позавидовала автору.
«Попробуй отыскать что-то, что поможет тебе, что-то свое. Ну, я не знаю, рисуй, пиши песни, сочиняй музыку. Найди что-то в себе», – неожиданно всплыли в голове слова Сэма.
А что если и мне попробовать сделать видеоклип? Если попробовать выражать свои эмоции таким способом? Нет, я не буду делать видео о Робе, ведь их может увидеть Сэм, а я не хочу делать ему больно, напоминая лишний раз, что мое сердце отдано другому мужчине. Но ведь я могу пытаться воплотить свои чувства через какие-то отвлеченные образы!
Загоревшись этой идеей, я вбила в поисковик фразу: «Уроки по созданию клипов».
Глава 32. Перевернутая страница
Роберт
Пресс-конференция по поводу моего нового фильма была в полном разгаре. Мы поднялись на сцену и прошествовали за стол. Первым шел наш режиссер, затем я, потом Кира Найтли, а следом Джек. Замыкал процессию наш продюсер Майкл. На подобного рода мероприятиях я бывал миллион раз. Ну, ладно, пусть не миллион, пусть хотя бы сотню… Но все равно каждый раз я нервничаю, трясусь и покрываюсь холодным потом. Возможно, с каждым разом эта нервозность воспринимается мной проще и легче, но совсем она не исчезает.
Я уселся и сразу потянулся к бутылке с водой, чтобы чем-то занять руки и успокоиться. Свернул крышку, понес было к губам горлышко, а Кира в моей голове усмехнулась и отвела взгляд. Она всегда так делала, когда я пил из бутылки, словно стеснялась моего несоблюдения правил хорошего тона. И, сейчас, вспомнив об этом, смутившись и не желая ее расстраивать, я налил воду в приготовленный стакан.
Раньше я всегда раздражался в ответ на чужие попытки меня воспитывать или как-либо пытаться меня изменить. Сейчас я отдал бы многое, чтобы услышать ее насмешливое: «Может из тебя и получится что-то стоящее».
«Где же ты, Кира?» – мысленно позвал я, окидывая взглядом толпу. Кира сидела в пятом ряду. Я чуть было не протер глаза, чтобы избавиться от галлюцинации. Но нет, это действительно была она. Сердце рвануло с места, словно желая сдать стометровку, и, отдаваясь пульсацией в ушах, отчаянно понеслось вскачь. Разум попытался его успокоить: «Это ее работа! Ее просто обязали сюда придти!» Но радость от того, что я вижу ее, зашкаливала. Кира здесь, она рядом. Пресс-конференция шла своим ходом. Я был в ударе, я держал аудиторию, шутил, вел зал за собой. Я боялся смотреть на Киру, но все время чувствовал ее, знал, что она там, в пятом ряду. Она не задавала вопросов, и я решил, что она не хотела привлекать мое внимание. Возможно, она думала, что я ее не замечу.
Когда пресс-конференция закончилась, я вышел вместе со всей нашей командой, а потом кивнул Дину, показывая, что хочу пойти в другом направлении.
– Куда? – лаконично спросил Дин.
– Мне нужно увидеть кое-кого.
– Мисс Уилсон, я полагаю? – многозначительно произнес он. – Нет, Роб, нельзя. Она же выходит вместе со всеми журналистами. Как ты себе это представляешь? Если ты пойдешь в толпу журналистов и остановишь ее, чтобы поговорить… Ты представляешь, что за этим последует?
Я представил. Ничего хорошего.
– Ну, придумай что-нибудь! – взмолился я. – Может, ее можно как-то перехватить отдельно ото всех? Может, ты попробуешь сам?
Дин покачал головой:
– Сейчас ничего невозможно сделать. Смирись.
Я в отчаянье закрыл глаза, слушая, как в груди тяжело ухает сердце, перехватывая спазмами внутренности.
Смирись.
Я открыл глаза, вглядываясь в темноту и слушая, как тяжело и тревожно бьется сердце. Это сон. Снова всего лишь дурацкий сон. Но даже во сне я не могу встретиться с Кирой. Даже во сне мое подсознание запрещает мне это. Я перевернулся, уткнулся головой в подушку, натягивая на себя одеяло и отчаянно сдерживаясь, чтобы не заскулить. Видел бы меня сейчас кто-нибудь…
Раньше я считал дураками всех, кто влюбляется. Было неловко наблюдать за теми, кто говорит с придыханием, что влюблен, и смотрит на мир затуманенными глазами, лучась рассеянной улыбкой. Я всегда считал, что любовь – это глупость. Да, мужчине нужна женщина рядом, это без вопросов. Это инстинкт, это продолжение рода, да и просто, чтоб развлечься. Но ни одна женщина не может, не должна заполнять все твои мысли, не должна диктовать свои условия, не должна занимать так много места в твоей жизни, чтобы из-за нее ты забывал о своих целях. Я так считал. А сейчас в мою голову закрадываются крамольные мысли о том, что все эти цели ничего не стоят, если в моей жизни нет Киры. Для чего вообще моя жизнь, какой в ней смысл?
Нет, это ненормально! Любовь просто одержимость. Это пройдет, это должно пройти! Просто нужно перетерпеть. Просто. Нужно. Перетерпеть.
Я лежал в постели, приходя в себя. Не очень удачное пробуждение, но, в конце концов, уже пора привыкнуть. Ладно, подъем. Зазвонил телефон, заставив меня поморщиться. Но когда я потянулся и увидел высветившийся на дисплее номер, то обрадовано заулыбался.
– Здорово, дружище! Давно тебя не было слышно!
– Зато о тебе слышно. Из всех средств связи, – засмеялся Старридж. – Я завтра буду в ЛА*. И Маркус тоже. Ну что, как насчет завтра вечером напиться?
– Когда это я отказывался? – усмехнулся я.
Жизнь помедлила и повернулась ко мне светлым боком.
* ЛА - так сокращенно называют Лос-Анджелес.
Кира
Я знаю, что все проходит. Любое сильное чувство. Любая привязанность. Забываются люди. Меняются интересы. Начинает раздражать то, что когда-то считалось восхитительным и привлекательным.
Вы просыпаетесь в один из обычных дней, поднявшись, но, так и не открыв глаза, привычно шлепаете на кухню, привычно протягиваете руку, чтобы взять с полки привычные мюсли, и вдруг понимаете, что эти мюсли абсолютно отвратительны, и вы никогда-никогда-никогда больше не притронетесь к ним.
Ваша подруга, которую вы считали самой лучшей женской особью (чем являли свою странность миру: разве могут женщины ценить других женщин выше самих себя?), звонит вам, чтобы как всегда скоротать полчаса за обычным трепом, а вы, глядя на мигающий номер на экране, малодушно отключаете звук, чтобы не беспокоить трезвоном окружающих. И думаете: «Как-нибудь в другой раз!», понимая, что другой раз уже не наступит.
Ваш коллега при встрече неизменно повторяет шутливое: «Привет, киска!», а вы в ответ горите желанием выцарапать ему глаза, мысленно шипя: «Сколько можно!»
Вам вдруг хочется запустить в стену любимую чашку или перестать бегать по утрам. Появляется необходимость вычеркнуть из ежедневника пятничные встречи с друзьями и курсы иностранного языка по средам. И даже случается такое, что любимый человек становится неинтересен. И нелюбим.
Непонятно в какой момент это происходит? Как определить, почему еще минуту назад тебе было что-то интересно, а вот сейчас, по прошествии этой минуты – уже нет? Накапливается какая-то критическая масса, позволяющая твоим эмоциям совершить качественный скачок? Происходит привыкание к раздражителям? Не знаю. Но это есть.
Я это понимала и раньше, и давно минуло то время, когда этому удивлялась. Теперь я воспринимала это как данность. Влюбляясь или горюя, я знала, что, увы, но и этому придет конец. И вот сейчас, проснувшись в свой выходной день, еще не открыв глаза, я понимала, что со мной как раз именно это и произошло. Я лениво слушала тиканье часов и далекое гудение машин. Думала о том, что Сэм прав, что давно нужно было снять себе дом. Решала, что стоит сделать ответный звонок Мелли, новой коллеге, хотя бы из вежливости, потому что пора заводить подруг и выбираться из своей скорлупы. Вспоминала, что завтра музыкальный фестиваль, на котором будут выступать не особенно любимые мною «Марсы», и, может быть, Сэм еще никому не отдал билет, который предлагал мне. Понимала, что…
Я понимала, что чертовски надоела самой себе. Да, какое-то время я упивалась печалью, кайфовала от глубины собственного горя, смаковала трагедию своей жизни. Вы замечали, что люди вообще любят пострадать? Горе придает глубину личности, сложность характеру и привлекательность в глазах окружающих.
– Да, это все здорово, – согласилась я с собой вслух и встала. – А теперь займемся чем-нибудь другим.
Зазвонил телефон. «Ураган». Сэм.
– Привет, киска, – сказал он в трубку и, когда я фыркнула, пояснил, смеясь: – Я подумал, что тебе могло надоесть мое привычное «Привет, солнце!» – А затем продолжил: – Итак, мы летим завтра слушать моих «Марсов»?
Роберт
Я зашел в кабинет к Майклу, зная, что предстоит серьезный разговор.
– Роб, я помню, что я обещал по возможности свести к минимуму твой пиар на отношениях с Вероникой. И я действительно старался как можно меньше тебя задействовать. Но сейчас начинают выходить статьи. Все же вы должны показываться вместе хоть где-то.
– Без проблем, Майкл, – ответил я.
Что уж теперь? Кира для меня потеряна навсегда. Сейчас я понимал, что тогда, несколько месяцев назад, упрямился только из-за нее, не желая пиарить свои якобы отношения. А теперь и отношений с Вероникой давно нет, и нет никакой девушки, которой это могло бы быть неприятно.
Майкл, нахмурившись, посмотрел на меня:
– Ну что ж, если ты считаешь, что все в порядке…
– Да, все в порядке.
– И не возникнет никаких «непредвиденных обстоятельств», как ты мне раньше грозился?
– Нет, – вздохнул я. – Точно не возникнет.
Майкл смотрел на меня так, как будто ему было меня жаль. О, нет, только не надо у меня ничего спрашивать!
Казалось, Майкл некоторое время колебался, складывая кончики пальцев друг с другом, но потом все же решил не допытываться. Я облегченно вздохнул.
– Хорошо, – кивнул Майкл, побарабанив пальцами по столу. – Пусть твой менеджер оговорит время встречи с Вероникой, а потом свяжется со мной. Решим, какие мероприятия вам стоит посетить.
Я вышел из кабинета и направился к автомобилю, но молча следовавший за мной Дин вдруг не выдержал:
– Я виню себя, что не сразу вспомнил ее.
Я недоуменно посмотрел на него:
– Ты о ком?
– О мисс Уилсон. К сожалению, я не сразу вспомнил ее. Не вспомнил, что она журналистка. Я заметил ее пристальное внимание к тебе, но решил, что она просто очень сильно в тебя влюблена. – Дин помолчал и зачем-то добавил: – Очень сильно.
– К сожалению, и я не вспомнил ее. А когда вспомнил… – я оборвал предложение и решил не продолжать.
