Я оглянулся на Манетту. Тот перебирал картофель, раздражённо швыряя овощи в ящик с таким видом, словно от этого неприятный момент мог отодвинуться в неопределённое будущее.
Неопределённость – самое худшее из состояний. В моём случае можно было строить десятки предположений, и ошибаться в каждом.
Вокруг происходили непривычные вещи: идя мимо кухни, я видел сочувствующие, даже траурные взгляды, несколько раз слышал быстрый шёпот за спиной. Папа Дидимо раздражённо отмахнулся от меня, точно от надоедливой мухи. Они знали то, чего не мог знать я, и кажется, успели мысленно со мной проститься. Если так, я был готов. Мне слишком хорошо дали понять, кто такой сеньор Медичи. Присутствие незнакомых людей в тёмных костюмах в зале и коридоре, по которому мы шли, только усиливало атмосферу напряжённого ожидания.
Перед кабинетом для важных посетителей, вертя в пальцах изрядно помятую сигарету, ждал Вителли. Энцо незаметно отстал, так что к Джино я подошёл в одиночестве. Вителли выглядел обеспокоенным – слишком уж крепко он приобнял меня за плечи.
- Босс хочет видеть тебя, Олег, - негромко проговорил Джино. – Веди себя спокойно. Не говори, пока не спросят. В глаза Медичи не смотри, если только он сам не подаст тебе знак. Auguro buona fortuna, - пожелал он, хлопнув меня между лопатками. – Пора.
За дверью оказалась погруженная в полутьму комната. Удивительно, учитывая, что на улице стоял солнечный, яркий день. Здесь, казалось, даже время остановилось. Отделанные деревянными панелями стены тонули в тенях. Единственным освещённым пятном оказался стол. Жёлтый круг света от низко повешенной лампы падал на зелёное сукно, концентрируясь на раскрытых папках с бумагами. Окна скрывали опущенные жалюзи, от табачного дыма воздух стал серым. Тяжело сопя, Джино протиснулся к незанятому стулу, устраивая грузное тело на потрескивающем сидении. Я остался один у двери.
За столом сидели четверо мужчин. Пятый, бритоголовый, занял кожаное кресло у окна. В руках он держал развернутую газету. На подлокотнике висел сложенный пиджак, ярко выделялись светлые рукава рубашки под жилеткой костюма. Жалюзи на окне оказались приподняты, с улицы лился дневной свет, но черт лица я не разглядел: незнакомец сидел спиной к свету. Перевернув лист, он вернулся к чтению, отгораживаясь от остальной комнаты.
Все четверо за столом курили, перед каждым стоял наполненный до половины стакан с виски. Лед ещё не успел растаять, значит, ждали недолго. Троим на вид было от сорока до шестидесяти, четвёртый, молодой, с впалыми щеками и ямкой на подбородке, поглядел на меня с вялым интересом. Я мысленно усмехнулся, разглядывая дорогие шёлковые рубашки и костюмы, идеально подогнанные по фигурам.
Несколько минут ничего не происходило. Я стоял, заложив руки за спину, в классической позе секьюрити – опыт работы в «Потерянном рае» – и с деланным интересом разглядывал холёные рожи.
Я не знаю, что меня всегда напрягало в таких людях. Но если вы присмотритесь, то тоже заметите разницу. У них даже лица другие. Как продажные женщины теряют свою красоту, так и их человеческие черты искажаются, и глаза теряют живой блеск. У них точно бельмо на глазах. Они смотрят на мир через него, как сквозь призму, видят его искажённым, и делают его искажённым.
Где-то я читал, что такие люди рождены и воспитаны религией денег. Главным принципом религии денег является получение удовольствия от насилия. Она призывает бить слабого, обманывать ближнего. Этот принцип прямо противоположен христианству, это принцип антихриста. И если кому-то это кажется вымыслом или псевдонаучным бредом, стоит всего один раз встретиться с такими людьми в тяжёлый момент своей жизни. Если вы потеряете свой статус, дадите слабину, хоть немного изменитесь, отступив от их законов – вы станете плебсом, навозом, удобрением, которое требует соответствующего отношения.
Нет в этом ничего удивительного – у всех свои мерки мышления. Кто-то мыслит категориями добра и зла, чести и подлости, кто-то меряет мир и людей в нём по степени пользы, которую можно из них извлечь. Интересно, какую реакцию лично у вас вызывают слова «благородство, верность, честь»? Хочется надеяться, что не саркастическую усмешку. У меня на родине ещё остались люди, для которых эти слова — не пустой звук.
О моём присутствии словно забыли. Итальянцы просматривали бумаги, лежавшие на столе, обменивались короткими фразами, пригубляли виски или раскуривали новые сигареты. От дыма у меня запершило в горле; я в очередной раз пожалел, что не курю: может, тогда было бы легче переносить эту вонь. Помня напутствие Джино, я выжидал, рассматривая мафиози: когда ещё мне доведётся увидеть живых гангстеров, образом жизни которых я так восхищался в детстве? Ещё я пытался вычислить среди них мистера Медичи.
Я остановил выбор на импозантном мужчине во главе стола. Густые седые волосы, зачёсанные назад, придавали ему крайне солидный вид. В уголке плотно сжатых губ застыла тонкая сигарета, пронзительный взгляд буквально пробирал насквозь. Тёмно-серый костюм выглядел настолько строгим и одновременно элегантным, насколько может выглядеть очень дорогой костюм, притом так, чтобы это мог понять даже неискушённый новичок вроде меня.
Мафиозо, сидевший по левую руку от мужчины, оторвался от бумаг и, скользнув по мне ленивым взглядом, коротко бросил соседу:
- Poppante…
Я вспыхнул, в ушах зашумело от прилившей крови. Несколько раз в мой первый день работы на кухне этим словом меня обзывал Папа Дидимо. Я тогда заинтересовался, и Примо услужливо перевёл. Сволочи! Эти холёные, уверенные в себе… мужчины оценивали меня точно бессловесный скот! Poppante… сосунок.
- Захлопни пасть, - ровным голосом произнёс я, и в комнате вдруг воцарилась абсолютная тишина. Этого ждали – что я сорвусь. Но явно оказались не готовы к тому, что заткнуть меня будет непросто. – Или выйди и докажи, что ты лучше меня. Сомневаюсь, что у тебя получится.
За спиной у меня раздалось невнятное сопение – Джино нервничал. Я же пытался сосредоточиться на том, чтобы мой голос не дрожал.
- Вот видишь. Ты остался сидеть.
Голос всё-таки дрогнул; ярость рвалась наружу. В лице побелевшего от гнева мафиози я видел всех тех паразитов, на которых успел насмотреться вдоволь за свою жизнь. Зажравшиеся недолюди. Глисты, пожирающие организм общества. Вот только они не знают, что червь точит плод, но сам дохнет до того, как ему удаётся оттуда выбраться.
- И знаешь, почему? – пользуясь повисшей в комнате гробовой тишиной, продолжил я. - Потому что тебе нечего поставить против меня. Что у тебя есть? Только твой статус и твои деньги. И ты очень боишься их потерять. Ты зависим от них, ты без них ничто. Поэтому ты не решаешься поступать так, как считаешь правильным. Например, врезать мне. Потому что Змей не велел.
Тут я хватанул через край: сзади раздался громкий кашель, Вителли отчаянно пытался привлечь моё внимание. Тщетно. Я ненавидел эти рожи, полные самодовольства и осознания собственной безнаказанности, неприкасаемости, превосходства… Я их ненавидел.
- И пока ты ждёшь команды своего босса… я могу говорить тебе всё, что угодно. Сделать с тобой всё, что угодно. Действовать так, как никогда не сможешь действовать ты. Потому что я, в отличие от тебя, свободен.
Повисшую после моей тирады тишину можно было резать на тонкие ломти. Несколько секунд ничто в комнате не менялось. Затем с шумом отодвинулись стулья. Мафиози молча покидали кабинет, словно разом вспомнили о важных и неотложных делах. Я слышал, как тяжело, точно раненый, дышит Джино, но ни говорить, ни двигаться ещё не мог. Я буквально чувствовал, как в приступе гнева от лица отхлынула вся кровь, и сейчас медленно успокаивался, хотя по-прежнему не мог разжать сведенные за спиной руки. Говорить я тоже не мог: я и так сказал больше, чем требовалось.
Я ошибся. Седой мужчина вышел последним, прикрыв за собой дверь. Бритоголовый в кресле неторопливо отложил газету.
- Подожди за дверью, Джино.
В голосе дона Медичи, как и в речи Вителли, слышался мелодичный акцент. Бархатный, как крылья бабочки, и острый, как прикрытый тканью стилет. Не знаю, что думал в тот момент Джино: на лбу у него пролегли глубокие складки, тёмные глазки беспокойно перебегали от босса ко мне. Бросив последний ободряющий взгляд, Вителли покинул комнату.
- Возьми стул и сядь, - велел Медичи, указывая на свободный участок у окна.
Позиция, выбранная им, позволяла видеть моё лицо, самому оставаясь в полутени. Поставив стул, я сел. Молчание затянулось. Я чувствовал взгляд, изучающий, пытливый, и решил нарушить ещё одно правило. Я посмотрел в глаза Змею.
Они оказались синего цвета. Холодные, словно все льды Арктики. Глаза безжалостного руководителя, жестокого, опытного, не знающего поражений. Я знал, что между Медичи и Джино десять лет разницы, но с таким же успехом мог бы дать ему от сорока до пятидесяти. Несколько морщин пересекали лоб, жёсткие, сухие губы были крепко сжаты. Я ощутил лёгкий прохладный запах парфюма. Отводить глаза я не стал: это стало бы проявлением слабости. Кроме того, во мне проснулся слабый интерес. Змей не вызывал отрицательных эмоций. Я не хотел думать о нём плохо. Да и что я терял? Уже ничего…
- Чего ты ждёшь? – неожиданно спросил Медичи.
Вопрос застал врасплох. Я растерянно пожал плечами.
- Ничего. Для меня и так уже сделали достаточно.
Находясь один на один с итальянцем, я понял, почему остальные предпочитали помалкивать. Люди, подобные Джанфранко, излучают уверенность, спокойствие, и вместе с тем заставляют вас чувствовать себя на краю пропасти. Я не боялся: человеческий суд меня не пугал, а к высшему я был готов. Но сейчас, чувствуя на себе взгляд дона Медичи, мне почему-то жадно, до боли захотелось жить.
- Мне рассказывали о тебе, - Медичи положил руки на подлокотники кресла, - Олег Грозный. Вителли поручился за тебя. Знаешь, чего он просил?
- Принять меня?
Медичи усмехнулся.
- Семья, Олег, это большой, хорошо отлаженный механизм. Каждая часть на своём месте, каждая выполняет свою работу, не мешая остальным. Ты не будешь полезен.
Я отвёл глаза. Я всё-таки не ошибался. Такие, как Змей, оценивают стоимость человека по степени его полезности. Мне не оставалось ничего другого, кроме как сидеть и слушать. Что я мог сделать, если Медичи уже всё решил? Моя жизнь в это момент не стоила ничего.
- Меня убьют.
- Я бы так и поступил, - едва заметно кивнул дон, - ты слишком много видел. Свидетели мне не нужны.
- Но я мог бы быть вам полезен, - криво усмехнулся я. Странное дело, можно не бояться смерти, и в то же время пытаться протянуть время, ухватить последний шанс. Или, по крайней мере, насладиться последними моментами. – Кроме того, я не стану свидетельствовать против вас или любого другого из вашего окружения.
- Предлагаешь поверить тебе на слово?
- Вы разбираетесь в людях, мистер Медичи, - я пожал плечами, - вы знаете обо мне всё, и можете сделать многое. Я только могу повторить. Я не враг вам или мистеру Вителли.
- Ты действительно мог бы быть полезным, – заметил Джанфранко. – Отличный боец, умный, уважающий традиции молодой человек. Джино будет расстроен, он готов отстаивать тебя вопреки здравому смыслу.
- Это плохо?
- Неправильно.
Я усмехнулся.
- В вашей власти принять то решение, которое вы посчитаете верным.
В тот момент я был почти уверен, что меня всё-таки убьют и, наверное, на какое-то мгновение испугался. Грубость спасала меня от того, чтобы показать свой страх. Но мне показалось, что сеньор Медичи всё понял. И решил быть снисходительным.
- Власть... - помедлив, проговорил он. - Люди готовы платить обожанием, если я дам им почувствовать себя защищёнными.
- У нас это называют "молодец среди овец", сеньор Медичи, - хотелось перед смертью сказать как можно больше. - Легко получить обожание стада. Или стаи. Попробуйте завоевать уважение равного себе. Власть ведь не в деньгах, не в силе. Сила – это ещё не власть. Власть – в доверии. Нет доверия, нет власти. Максимум, можно воспользоваться силой или деньгами. Но если нет доверия… власти тоже нет. Хотя вы можете подумать, что я слишком молод, чтобы судить об этом.
- По-твоему, мне не доверяют? – Спросил Медичи. Вкрадчивые нотки, звучавшие в его голосе, скрывали другие, металлические, грозные, как ворочающийся вдалеке гром. – Чтобы прийти ко мне со своими бедами, люди должны знать, кому вверяют жизнь и благополучие не только самого себя, но и своей семьи. Разве без доверия, о котором ты так ревностно печёшься, они бы стали просить такого, как я, Олег?
- Я бы назвал это отчаянием, а не доверием, сеньор Медичи. Идти к такому, как вы.
- Ты не итальянец, - усмехнулся Джанфранко, - у нас разные понятия о доверии и отчаянии. Но и в том, и в другом случае, я могу дать нуждающемуся защиту и поддержку.
- Какое имеет значение, итальянец или русский? - искренне поразился я, снова взглянув на Джанфранко. – Разница только в нас с вами, в наших возможностях. Вы... - я вдруг запнулся и улыбнулся – несмело, но искренне. Мне кажется, Змей тоже понял, что мы говорим на разных языках. И никогда друг друга не поймём. Не захотим понять. Он – в силу возраста и привычки, я – в силу непробиваемого максимализма.
Я вторично нарушил рекомендацию Вителли. Вообще ситуация оказалась, конечно, глупой: обвиняющая сторона не знала, что на самом деле собой представляет сторона слушающая. Медичи смотрел на меня, словно ожидая дальнейшей реакции, а я смотрел на него.
Между нами лежала пропасть. Дело было не только в возрасте или социальном положении. Каждый жил в собственном мире, поступая согласно своим законам и убеждениям. Джанфранко Медичи не привык слышать отказа, он не ошибался, и он не знал жалости. Более страшного врага я не представлял, но ещё меньше мне хотелось иметь Змея своим покровителем. Если от Сандерсона или Спрута я мог уйти, то путь Медичи для меня означал только одно: бездна.
И он теперь видел, что я это знаю. Когда он заговорил, его голос звучал ровно, без единой эмоции.
- С тобой возникнут проблемы. Не сейчас, в будущем. Ты слишком честен и прямолинеен, чтобы выполнять нашу работу. Ты не умеешь убивать, и беспрекословно подчиняться приказу тоже не будешь. Я знаю Вителли, он помогал бы тебе, покрывая твои промахи, но однажды ты откажешься выполнить поручение. Ты начнёшь играть против меня. И мне придётся тебя убрать. Система должна работать без перебоев. Мне не отказывают.
- Понимаю, - тихо сказал я. – И что вы решили?
- У тебя есть несколько минут. Можешь проститься с Вителли. Затем мой человек отвезёт и высадит тебя в городе, в любом месте, где пожелаешь. Спрут не оказывал нам услугу, а я не намерен помогать Курту разыскивать тебя. Я не желаю тебе удачи – таким, как ты, она ни к чему.
Лежащая на подлокотнике кисть Медичи дрогнула: мне указывали на дверь, давая понять, что подошёл конец встречи.
Курт. Спрут.
Неопределённость – самое худшее из состояний. В моём случае можно было строить десятки предположений, и ошибаться в каждом.
Вокруг происходили непривычные вещи: идя мимо кухни, я видел сочувствующие, даже траурные взгляды, несколько раз слышал быстрый шёпот за спиной. Папа Дидимо раздражённо отмахнулся от меня, точно от надоедливой мухи. Они знали то, чего не мог знать я, и кажется, успели мысленно со мной проститься. Если так, я был готов. Мне слишком хорошо дали понять, кто такой сеньор Медичи. Присутствие незнакомых людей в тёмных костюмах в зале и коридоре, по которому мы шли, только усиливало атмосферу напряжённого ожидания.
Перед кабинетом для важных посетителей, вертя в пальцах изрядно помятую сигарету, ждал Вителли. Энцо незаметно отстал, так что к Джино я подошёл в одиночестве. Вителли выглядел обеспокоенным – слишком уж крепко он приобнял меня за плечи.
- Босс хочет видеть тебя, Олег, - негромко проговорил Джино. – Веди себя спокойно. Не говори, пока не спросят. В глаза Медичи не смотри, если только он сам не подаст тебе знак. Auguro buona fortuna, - пожелал он, хлопнув меня между лопатками. – Пора.
За дверью оказалась погруженная в полутьму комната. Удивительно, учитывая, что на улице стоял солнечный, яркий день. Здесь, казалось, даже время остановилось. Отделанные деревянными панелями стены тонули в тенях. Единственным освещённым пятном оказался стол. Жёлтый круг света от низко повешенной лампы падал на зелёное сукно, концентрируясь на раскрытых папках с бумагами. Окна скрывали опущенные жалюзи, от табачного дыма воздух стал серым. Тяжело сопя, Джино протиснулся к незанятому стулу, устраивая грузное тело на потрескивающем сидении. Я остался один у двери.
За столом сидели четверо мужчин. Пятый, бритоголовый, занял кожаное кресло у окна. В руках он держал развернутую газету. На подлокотнике висел сложенный пиджак, ярко выделялись светлые рукава рубашки под жилеткой костюма. Жалюзи на окне оказались приподняты, с улицы лился дневной свет, но черт лица я не разглядел: незнакомец сидел спиной к свету. Перевернув лист, он вернулся к чтению, отгораживаясь от остальной комнаты.
Все четверо за столом курили, перед каждым стоял наполненный до половины стакан с виски. Лед ещё не успел растаять, значит, ждали недолго. Троим на вид было от сорока до шестидесяти, четвёртый, молодой, с впалыми щеками и ямкой на подбородке, поглядел на меня с вялым интересом. Я мысленно усмехнулся, разглядывая дорогие шёлковые рубашки и костюмы, идеально подогнанные по фигурам.
Несколько минут ничего не происходило. Я стоял, заложив руки за спину, в классической позе секьюрити – опыт работы в «Потерянном рае» – и с деланным интересом разглядывал холёные рожи.
Я не знаю, что меня всегда напрягало в таких людях. Но если вы присмотритесь, то тоже заметите разницу. У них даже лица другие. Как продажные женщины теряют свою красоту, так и их человеческие черты искажаются, и глаза теряют живой блеск. У них точно бельмо на глазах. Они смотрят на мир через него, как сквозь призму, видят его искажённым, и делают его искажённым.
Где-то я читал, что такие люди рождены и воспитаны религией денег. Главным принципом религии денег является получение удовольствия от насилия. Она призывает бить слабого, обманывать ближнего. Этот принцип прямо противоположен христианству, это принцип антихриста. И если кому-то это кажется вымыслом или псевдонаучным бредом, стоит всего один раз встретиться с такими людьми в тяжёлый момент своей жизни. Если вы потеряете свой статус, дадите слабину, хоть немного изменитесь, отступив от их законов – вы станете плебсом, навозом, удобрением, которое требует соответствующего отношения.
Нет в этом ничего удивительного – у всех свои мерки мышления. Кто-то мыслит категориями добра и зла, чести и подлости, кто-то меряет мир и людей в нём по степени пользы, которую можно из них извлечь. Интересно, какую реакцию лично у вас вызывают слова «благородство, верность, честь»? Хочется надеяться, что не саркастическую усмешку. У меня на родине ещё остались люди, для которых эти слова — не пустой звук.
О моём присутствии словно забыли. Итальянцы просматривали бумаги, лежавшие на столе, обменивались короткими фразами, пригубляли виски или раскуривали новые сигареты. От дыма у меня запершило в горле; я в очередной раз пожалел, что не курю: может, тогда было бы легче переносить эту вонь. Помня напутствие Джино, я выжидал, рассматривая мафиози: когда ещё мне доведётся увидеть живых гангстеров, образом жизни которых я так восхищался в детстве? Ещё я пытался вычислить среди них мистера Медичи.
Я остановил выбор на импозантном мужчине во главе стола. Густые седые волосы, зачёсанные назад, придавали ему крайне солидный вид. В уголке плотно сжатых губ застыла тонкая сигарета, пронзительный взгляд буквально пробирал насквозь. Тёмно-серый костюм выглядел настолько строгим и одновременно элегантным, насколько может выглядеть очень дорогой костюм, притом так, чтобы это мог понять даже неискушённый новичок вроде меня.
Мафиозо, сидевший по левую руку от мужчины, оторвался от бумаг и, скользнув по мне ленивым взглядом, коротко бросил соседу:
- Poppante…
Я вспыхнул, в ушах зашумело от прилившей крови. Несколько раз в мой первый день работы на кухне этим словом меня обзывал Папа Дидимо. Я тогда заинтересовался, и Примо услужливо перевёл. Сволочи! Эти холёные, уверенные в себе… мужчины оценивали меня точно бессловесный скот! Poppante… сосунок.
- Захлопни пасть, - ровным голосом произнёс я, и в комнате вдруг воцарилась абсолютная тишина. Этого ждали – что я сорвусь. Но явно оказались не готовы к тому, что заткнуть меня будет непросто. – Или выйди и докажи, что ты лучше меня. Сомневаюсь, что у тебя получится.
За спиной у меня раздалось невнятное сопение – Джино нервничал. Я же пытался сосредоточиться на том, чтобы мой голос не дрожал.
- Вот видишь. Ты остался сидеть.
Голос всё-таки дрогнул; ярость рвалась наружу. В лице побелевшего от гнева мафиози я видел всех тех паразитов, на которых успел насмотреться вдоволь за свою жизнь. Зажравшиеся недолюди. Глисты, пожирающие организм общества. Вот только они не знают, что червь точит плод, но сам дохнет до того, как ему удаётся оттуда выбраться.
- И знаешь, почему? – пользуясь повисшей в комнате гробовой тишиной, продолжил я. - Потому что тебе нечего поставить против меня. Что у тебя есть? Только твой статус и твои деньги. И ты очень боишься их потерять. Ты зависим от них, ты без них ничто. Поэтому ты не решаешься поступать так, как считаешь правильным. Например, врезать мне. Потому что Змей не велел.
Тут я хватанул через край: сзади раздался громкий кашель, Вителли отчаянно пытался привлечь моё внимание. Тщетно. Я ненавидел эти рожи, полные самодовольства и осознания собственной безнаказанности, неприкасаемости, превосходства… Я их ненавидел.
- И пока ты ждёшь команды своего босса… я могу говорить тебе всё, что угодно. Сделать с тобой всё, что угодно. Действовать так, как никогда не сможешь действовать ты. Потому что я, в отличие от тебя, свободен.
Повисшую после моей тирады тишину можно было резать на тонкие ломти. Несколько секунд ничто в комнате не менялось. Затем с шумом отодвинулись стулья. Мафиози молча покидали кабинет, словно разом вспомнили о важных и неотложных делах. Я слышал, как тяжело, точно раненый, дышит Джино, но ни говорить, ни двигаться ещё не мог. Я буквально чувствовал, как в приступе гнева от лица отхлынула вся кровь, и сейчас медленно успокаивался, хотя по-прежнему не мог разжать сведенные за спиной руки. Говорить я тоже не мог: я и так сказал больше, чем требовалось.
Я ошибся. Седой мужчина вышел последним, прикрыв за собой дверь. Бритоголовый в кресле неторопливо отложил газету.
- Подожди за дверью, Джино.
В голосе дона Медичи, как и в речи Вителли, слышался мелодичный акцент. Бархатный, как крылья бабочки, и острый, как прикрытый тканью стилет. Не знаю, что думал в тот момент Джино: на лбу у него пролегли глубокие складки, тёмные глазки беспокойно перебегали от босса ко мне. Бросив последний ободряющий взгляд, Вителли покинул комнату.
- Возьми стул и сядь, - велел Медичи, указывая на свободный участок у окна.
Позиция, выбранная им, позволяла видеть моё лицо, самому оставаясь в полутени. Поставив стул, я сел. Молчание затянулось. Я чувствовал взгляд, изучающий, пытливый, и решил нарушить ещё одно правило. Я посмотрел в глаза Змею.
Они оказались синего цвета. Холодные, словно все льды Арктики. Глаза безжалостного руководителя, жестокого, опытного, не знающего поражений. Я знал, что между Медичи и Джино десять лет разницы, но с таким же успехом мог бы дать ему от сорока до пятидесяти. Несколько морщин пересекали лоб, жёсткие, сухие губы были крепко сжаты. Я ощутил лёгкий прохладный запах парфюма. Отводить глаза я не стал: это стало бы проявлением слабости. Кроме того, во мне проснулся слабый интерес. Змей не вызывал отрицательных эмоций. Я не хотел думать о нём плохо. Да и что я терял? Уже ничего…
- Чего ты ждёшь? – неожиданно спросил Медичи.
Вопрос застал врасплох. Я растерянно пожал плечами.
- Ничего. Для меня и так уже сделали достаточно.
Находясь один на один с итальянцем, я понял, почему остальные предпочитали помалкивать. Люди, подобные Джанфранко, излучают уверенность, спокойствие, и вместе с тем заставляют вас чувствовать себя на краю пропасти. Я не боялся: человеческий суд меня не пугал, а к высшему я был готов. Но сейчас, чувствуя на себе взгляд дона Медичи, мне почему-то жадно, до боли захотелось жить.
- Мне рассказывали о тебе, - Медичи положил руки на подлокотники кресла, - Олег Грозный. Вителли поручился за тебя. Знаешь, чего он просил?
- Принять меня?
Медичи усмехнулся.
- Семья, Олег, это большой, хорошо отлаженный механизм. Каждая часть на своём месте, каждая выполняет свою работу, не мешая остальным. Ты не будешь полезен.
Я отвёл глаза. Я всё-таки не ошибался. Такие, как Змей, оценивают стоимость человека по степени его полезности. Мне не оставалось ничего другого, кроме как сидеть и слушать. Что я мог сделать, если Медичи уже всё решил? Моя жизнь в это момент не стоила ничего.
- Меня убьют.
- Я бы так и поступил, - едва заметно кивнул дон, - ты слишком много видел. Свидетели мне не нужны.
- Но я мог бы быть вам полезен, - криво усмехнулся я. Странное дело, можно не бояться смерти, и в то же время пытаться протянуть время, ухватить последний шанс. Или, по крайней мере, насладиться последними моментами. – Кроме того, я не стану свидетельствовать против вас или любого другого из вашего окружения.
- Предлагаешь поверить тебе на слово?
- Вы разбираетесь в людях, мистер Медичи, - я пожал плечами, - вы знаете обо мне всё, и можете сделать многое. Я только могу повторить. Я не враг вам или мистеру Вителли.
- Ты действительно мог бы быть полезным, – заметил Джанфранко. – Отличный боец, умный, уважающий традиции молодой человек. Джино будет расстроен, он готов отстаивать тебя вопреки здравому смыслу.
- Это плохо?
- Неправильно.
Я усмехнулся.
- В вашей власти принять то решение, которое вы посчитаете верным.
В тот момент я был почти уверен, что меня всё-таки убьют и, наверное, на какое-то мгновение испугался. Грубость спасала меня от того, чтобы показать свой страх. Но мне показалось, что сеньор Медичи всё понял. И решил быть снисходительным.
- Власть... - помедлив, проговорил он. - Люди готовы платить обожанием, если я дам им почувствовать себя защищёнными.
- У нас это называют "молодец среди овец", сеньор Медичи, - хотелось перед смертью сказать как можно больше. - Легко получить обожание стада. Или стаи. Попробуйте завоевать уважение равного себе. Власть ведь не в деньгах, не в силе. Сила – это ещё не власть. Власть – в доверии. Нет доверия, нет власти. Максимум, можно воспользоваться силой или деньгами. Но если нет доверия… власти тоже нет. Хотя вы можете подумать, что я слишком молод, чтобы судить об этом.
- По-твоему, мне не доверяют? – Спросил Медичи. Вкрадчивые нотки, звучавшие в его голосе, скрывали другие, металлические, грозные, как ворочающийся вдалеке гром. – Чтобы прийти ко мне со своими бедами, люди должны знать, кому вверяют жизнь и благополучие не только самого себя, но и своей семьи. Разве без доверия, о котором ты так ревностно печёшься, они бы стали просить такого, как я, Олег?
- Я бы назвал это отчаянием, а не доверием, сеньор Медичи. Идти к такому, как вы.
- Ты не итальянец, - усмехнулся Джанфранко, - у нас разные понятия о доверии и отчаянии. Но и в том, и в другом случае, я могу дать нуждающемуся защиту и поддержку.
- Какое имеет значение, итальянец или русский? - искренне поразился я, снова взглянув на Джанфранко. – Разница только в нас с вами, в наших возможностях. Вы... - я вдруг запнулся и улыбнулся – несмело, но искренне. Мне кажется, Змей тоже понял, что мы говорим на разных языках. И никогда друг друга не поймём. Не захотим понять. Он – в силу возраста и привычки, я – в силу непробиваемого максимализма.
Я вторично нарушил рекомендацию Вителли. Вообще ситуация оказалась, конечно, глупой: обвиняющая сторона не знала, что на самом деле собой представляет сторона слушающая. Медичи смотрел на меня, словно ожидая дальнейшей реакции, а я смотрел на него.
Между нами лежала пропасть. Дело было не только в возрасте или социальном положении. Каждый жил в собственном мире, поступая согласно своим законам и убеждениям. Джанфранко Медичи не привык слышать отказа, он не ошибался, и он не знал жалости. Более страшного врага я не представлял, но ещё меньше мне хотелось иметь Змея своим покровителем. Если от Сандерсона или Спрута я мог уйти, то путь Медичи для меня означал только одно: бездна.
И он теперь видел, что я это знаю. Когда он заговорил, его голос звучал ровно, без единой эмоции.
- С тобой возникнут проблемы. Не сейчас, в будущем. Ты слишком честен и прямолинеен, чтобы выполнять нашу работу. Ты не умеешь убивать, и беспрекословно подчиняться приказу тоже не будешь. Я знаю Вителли, он помогал бы тебе, покрывая твои промахи, но однажды ты откажешься выполнить поручение. Ты начнёшь играть против меня. И мне придётся тебя убрать. Система должна работать без перебоев. Мне не отказывают.
- Понимаю, - тихо сказал я. – И что вы решили?
- У тебя есть несколько минут. Можешь проститься с Вителли. Затем мой человек отвезёт и высадит тебя в городе, в любом месте, где пожелаешь. Спрут не оказывал нам услугу, а я не намерен помогать Курту разыскивать тебя. Я не желаю тебе удачи – таким, как ты, она ни к чему.
Лежащая на подлокотнике кисть Медичи дрогнула: мне указывали на дверь, давая понять, что подошёл конец встречи.
Курт. Спрут.
