В тот момент я пообещал себе: что бы ни произошло и сколько бы ни осталось мне жить – я не изменюсь. Я не изменюсь, не сломаюсь, не поддамся.
- Меня зовут Олег Грозный, - сказал я своему отражению.
Отражение улыбнулось. По крайней мере, улыбка оставалась прежней — и кое-что ещё. Я по-прежнему не боялся встретиться со своим противником, кем бы он не оказался на этот раз. Бояться следовало как раз того, что я могу с ним сделать – после всего, со мной произошедшего, я за себя уже не ручался.
Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною. (1 Кор. 6:12).
- Рresto, Олег! Presto! Папа в бешенстве, грузовик не разгружен!
Я молча отставил швабру в угол, сорвал фартук, и выбежал вслед за Примо. На кухне, как всегда, царила полуденная суета. Ресторан открывался днём, но самый ад начинался вечером, когда посетителей становилось больше.
Мы спустились во внутренний двор, пересекли его и вышли на улицу. Грузовик с продуктами стоял перед въездом, рядом маялся хмурый водитель в мятой кепи. Нам оставалось принять товар и разгрузить машину. Пока Примо подозрительно изучал накладные, я подхватил один из ящиков и двинулся в обратную сторону. Холодильные склады находились за кухней, и я успел сделать четыре ходки, когда работа встала.
- Какого дьявола? – Зловредный итальянец не поленился проверить содержимое ящиков, и теперь размахивал бумагами перед носом у водителя. – Не подпишу!
Кажется, чего-то не хватало. Я не слушал, моим делом было таскать груз.
- No problemо, - согласился водитель, прижимая ящик огрубелой ладонью. – Не пишешь, не грузишь. Парень, ставь ящик на место.
Я вопросительно поглядел на Примо, убедительно изображавшего человека, готового лопнуть от злости.
- Нет, грузи! - не сводя с водителя пылающего взгляда, процедил он. – Олег, бери чертов ящик!
Водитель пожал плечами, но руку так и не убрал. Пока оба спорщика мерялись взглядами, я привалился к боку фуры, гадая, сколько ещё грузовиков придётся разгрузить, сколько споров выдержать, и сколько пройдёт отравленных бессонницей ночей, пока что-то изменится.
Я работал в ресторане уже четыре дня. Наутро после памятной кошмарной ночи – остаток которой, впрочем, я проспал мёртвым сном – меня бесцеремонно растолкал высокий худощавый парень в светлой рубашке и брюках и, не дожидаясь, пока я окончательно соображу, где нахожусь и почему, принялся знакомиться.
- Святая Мадонна, сколько можно спать?! – возмутился он. – Вставай, пока Папа не начал сердиться!
Остатки сна окончательно испарились. Я смотрел на него, он, бесцеремонно и с интересом, как на редкий экспонат – на меня.
- Привет, - ухмыльнулся незнакомец, - горазд же ты спать! Presto, день на дворе, приличные люди давно уже за работой! Тебя, спящая принцесса, как зовут?
- Олег, - ответил я, поднимаясь на ноги.
- Примо Манетта.
Я пожал его руку, и тут же невольно опустил взгляд, почувствовав непривычную пустоту. На правой руке у Манетты не хватало двух пальцев, но хватка была – здоровый позавидует! Парень оказался подвижный, как молния, трещал почти без умолку, и был не прочь поболтать, но, по его словам, осталось совсем немного времени, прежде чем Папа начнёт сердиться.
- Папа? – уточнил я. – Чей?
- Увидишь, - пообещал Манетта. – Сперва надо тебя привести в приличный вид.
Примо принёс мне комплект чистой одежды – светлую рубашку, джинсы и кроссовки – и велел одеваться быстрее, пока он ещё ждет.
- Волосы собери, - ухмыльнулся мой визави, протягивая светлую резинку. – В таком виде тебя дальше порога не пустят.
Я быстро привёл себя в порядок. Манетта окинул меня удовлетворённым взглядом и знаком велел следовать за собой. Я осторожно поинтересовался, не запрещено ли мне покидать комнату, на что парень, уперев руки в бока и сделав очень удивлённое лицо – сама невинность – разразился долгой запутанной тирадой. Мол, русские горазды спать, и много о себе думают, если решили, что с ними будут сидеть дни напролёт.
- Будешь приносить пользу, piccolo!
И я её приносил. По крайней мере, очень старался. В готовке я разбираюсь так же, как в бальных танцах, но меня и не подпускали к ней близко. Я наполнял солонки, протирал столы и стулья вместе с официантами, подметал и мыл пол, выносил мусор, в общем, был на подхвате. Ощущения оказались новыми. Грязной работой я раньше не занимался, и, насколько помню, не собирался, когда прилетел в Чикаго. Признаюсь, наступать на горло своей гордыне становится гораздо легче после двух ночей под открытым небом и нависшей угрозы жестокой смерти. Я чувствовал, что за мной следят, изучают, но относятся вполне мирно, даже дружелюбно. Я ни в чем не пытался разобраться и ничего не требовал. Я просто наслаждался ощущением безопасности. Я больше не умирал с голоду, находился в тепле и мог спать спокойно. Какое-то время, по крайней мере.
«Папа» Дидимо Палермо, как почти весь работающий здесь персонал, был итальянцем. Вот только в отличие от живых и проворных помощников, сеньор Палермо оказался древним, как мир, высохшим стариком с ястребиным профилем и крайне раздражительным характером. Я спросил у Примо, сколько же ему лет, и оказалось, что девяносто два. Старик по праву считался самым старым членом семейного дела. Очень скоро, буквально в первые минуты своей «работы» в ресторане, я научился избегать контакта с ним так же, как все остальные. Нарваться на плохое настроение – а в хорошем старик никогда и не пребывал – шеф-повара никому не улыбалось. Кроме того, Палермо сильно хромал, и не расставался с длинной ореховой тростью, которой довольно часто пользовался в воспитательных целях.
Мистер Вителли, как и обещал, часто появлялся в ресторане, и я старался не упускать возможности поговорить с ним. Мою судьбу мы не обсуждали – Джино ясно дал понять, что скажет сам, как только придёт время. Мы говорили на отвлечённые темы, и с каждым разом общение становилось всё более раскованным.
Иногда с ним появлялся незнакомый молодой человек, который постоянно сверлил меня мрачным взглядом, но он никогда не садился с нами за стол, дожидаясь Вителли на улице.
В целом в ресторане мне нравилось. Ребята попались хорошие, официанты относились ко мне с пониманием, я мог позволить себе пошутить и посмеяться, и чувствовал себя почти как в большой, дружной семье. Конечно, я никогда не смог бы забыть обстоятельств, при которых попал сюда, и прекрасно понимал, что картина этой дружной семьи, если вывернуть её наизнанку, обернётся ночным кошмаром. Планка моих требований к людям давно упала ниже критической отметки, и я абсолютно спокойно воспринимал всё так, как есть. Мне нравилось быть с ними, и даже странные придирки сеньора Палермо перестали выводить из себя. Старик, казалось, не спускал с меня глаз, и не проходило и часа, как он обо мне вспоминал, нагружая новым заданием или просто одёргивая по любому поводу.
Со мной начали здороваться. Мне улыбались, я улыбался в ответ, и мне казалось, что я понравился коллективу. Я успел даже выучить несколько итальянских слов. В частности, узнал, что когда слышишь «даго», надо бить в морду, а на «гумба» можно и улыбнуться, ведь это значит, что меня принимают за клёвого парня.
Я продолжал разгружать машину, как всегда, быстро, не теряя ни минуты, и думал о мистере Вителли. Я должен был относиться к нему хуже после того, что увидел, но не мог. Я не знаю, как это назвать, но это тот случай, когда между совершенно разными людьми завязывается вдруг дружба. В тот момент мне оказалось сложно определить, что нашёл во мне мистер Вителли, но для меня он стал в те дни, пожалуй, всем. И я, как не старался этому противиться, находил всё большее удовольствие в общении с ним. Джино был стар, опытен, и знал жизнь куда лучше, чем я. Я был молод, начитан, бескомпромиссен, и поэтому нам всегда находилось, о чем поспорить. Я пытался растолковать Джино то, как должно быть, а он объяснял мне, как получается в жизни. Обычно последнее слово оставалось за мной – я был заядлым спорщиком, а Джино вздыхал и выдавал неизменную фразу: «Ты прав, бамбино, но если не изменишься, долго не протянешь».
Как-то Примо заикнулся, чтобы я поменьше спорил со стариком – сердце, сказал Манетта, у него не железное, и в последнее время барахлит всё чаще. С тех пор я начал относиться к Вителли с ещё большим вниманием, и даже соглашался с ним чаще – просто чтобы не волновать лишний раз. Я очень внимательно отношусь к людям с физическими слабостями, особенно после инсульта, перенесенного моим отцом, и инфаркта, от которого умер мой дед. Я переживаю за близких мне людей, и к замечанию Примо отнёсся наверняка с большим вниманием, чем он на то рассчитывал.
- Последняя? – деловито поинтересовался Примо, заглядывая на склад. – Отлично. Идём на кухню.
Остаток вечера прошел спокойно. То есть, в привычном хаосе и спешке, но без неприятных инцидентов. Даже Папа не каркал на своих поваров и, как ни странно, почти не придирался ко мне. Имела место занятная ситуация, когда в зале оставались последние клиенты, и мы с Примо расслабились за столом в кухне. Повара и сам сеньор Палермо тоже отдыхали, ожидая времени закрытия, когда в зал ворвался незнакомый мне мужчина и что-то коротко бросил Папе на итальянском. Старик ответил резко, и мужчина тотчас скрылся вновь. Через минуту, однако, мимо кухни стремительно прошли несколько вооружённых автоматами людей. Старик Палермо, до того расслабленно сидевший в своем кресле у двери в зал, выпрямился, свирепо сверкнув глазами. Тёмная трость преградила путь, а сам Папа, бросив быстрый взгляд в зал, шипящим от злости голосом осадил мужчин:
- Через чёрный ход, болваны!
Примо широко ухмыльнулся, глядя на поспешно ретировавшихся через заднюю дверь парней, и затем подмигнул мне.
- Ребятки поехали порядок наводить, - улыбчиво пояснил он. – В Чайнатауне беспредел.
Я кисло улыбнулся в ответ, тотчас поймав на себе пристальный взгляд Папы. Дождавшись, пока старик не переключит своё внимание на одного из поваров, уронившего на пол нож, я наклонился к Примо и тихо заметил:
- Он на мне дырку прожжёт.
Примо прыснул и тотчас посерьёзнел.
- Нет. Всё-таки за тебя сам Топор поручился. Папа просто присматривает.
- Топор? – не понял я.
- Мистер Вителли, - охотно пояснил Примо.
Я вздохнул.
- Не переживай, - убедившись, что Палермо вышел из кухни, ободряюще похлопал меня по плечу Примо. – Папа отлично разбирается в людях. Я сам слышал, как Папа говорил с Джино. Сказал, либо ты сумел обхитрить его, либо ты и в самом деле не лжёшь.
- Это как же он определил? – заинтересовался я.
- Спроси у него, - посоветовал Примо. Мы глянули друг на друга и рассмеялись.
На самом деле, я уже не ощущал всё происходящее как реальную жизнь. Смерть грозила слишком часто: я перестал воспринимать её всерьёз. Зато, похоже, я понял, почему так часто придирался ко мне сеньор Палермо. Он следил за моей реакцией на тот или иной вопрос, за моим поведением и общением с итальянцами, выстраивал гипотезы касательно меня и тотчас их разбивал. Мне нечего было скрывать, и такой хитрый старик, как Палермо, наверняка догадался об этом сразу.
- Русский! – гаркнул за моей спиной Папа Дидимо.
Мы с Примо подскочили одновременно. Я – от неожиданности, он – за компанию.
- Вителли пришёл, - буркнул Палермо, явно довольный произведенным эффектом.
Я тихо ругнулся, на что Примо ответил широкой ухмылкой – видимо, смысл оказался понятен без перевода – и вышел из кухни. Это был уже всем известный ритуал – весь день использовать безотказного русского, чтобы вечером оставлять его в покое, когда в ресторане появлялся мистер Вителли.
В зале сидела только одна молодая пара, тихо перешёптывающаяся о чем-то в углу: через час мы закрывались.
Джино сидел за своим столиком рядом с кухней, и увидел меня сразу, как только я появился из-за дверей. Он улыбнулся мне, но я сразу отметил тёмные тени под глазами, ослабленный узел галстука, и измотанный вид. Рядом с ним сидел неизвестный мне молодой мужчина, смеривший меня хмурым и неприветливым взглядом – тот самый, который обычно дожидался Джино снаружи.
- Рад видеть вас, мистер Вителли, - поздоровался я.
- Я тебя тоже, бамбино. Присаживайся, сейчас Лия принесёт нам выпить.
Я уселся напротив, искоса глянув на спутника Вителли.
- Это Сэм, - познакомил нас итальянец. – Сэм, это Олег.
Я хотел протянуть ему руку, но наткнулся на его предупреждающий взгляд, и просто кивнул, теряя к нему интерес.
- Выглядите усталым, - сказал я Джино. – Тяжёлый день?
- Старость, - хохотнул итальянец. – Ничего особенного, рутина. Спасибо Сэму, он мне сильно помог.
Парень сдержанно улыбнулся – точнее, приподнял уголки губ, не изменяя при этом выражения лица – и принялся сверлить меня взглядом.
- Как ты? – поинтересовался Вителли.
- Никто не обижает, - ответил я с улыбкой, - Топор.
Джино хмыкнул, внимательно глянул на меня, и покачал головой.
- Мне кажется, я знаю, кто тебе разболтал.
- Это не Примо.
Вителли расхохотался, хлопнув меня по плечу. Лия принесла нам бутылку граппы и три рюмки. Обычно Джино ужинал в ресторане, но сегодня он явно торопился. Мы посидели едва ли полчаса, когда он поднялся, заявив, что ему пора. Сэм встал вместе с ним, проронив, что задержится здесь ещё на минуту. Я не обращал на него внимания; Джино, занятый разговором со мной, тоже.
- Вы заедете завтра, мистер Вителли?
- Непременно, - подтвердил Джино. – Даже раньше, чем обычно.
Он мне показался внезапно таким старым, уставшим, что во мне вспыхнула жалость и тревога. Я осторожно пожал ему руку.
- Вам нужно отдохнуть, мистер Вителли, - негромко сказал я. Мне хотелось добавить что-то ещё, но я не знал, как подобрать слова на чужом языке так, чтобы выразить свою искренность. Впрочем, мне показалось, что Джино меня понял. Он внимательно посмотрел на меня, потрепал по щеке, и направился к выходу. У самых дверей Вителли задержался обменяться парой фраз с выглянувшим из кухни Папой, и затем покинул ресторан.
Я проследил, как он садится в свой «Додж» и проезжает мимо окон ресторана, внезапно почувствовав себя очень одиноким. В частности, кроме Вителли, кому я здесь нужен? Передёрнув плечами, я развернулся, спеша оказаться в людной кухне, где не слышно собственных нерадостных мыслей.
И наткнулся на Сэма. Обойти не получилось – слишком узким был проход.
- Не торопись, - с сильным акцентом сказал он. – Я хочу внимательно посмотреть на тебя, русский.
- Это ещё зачем? – спокойно поинтересовался я. Спокойствие моё заключалось в наличии широкоплечих охранников, сидящих за барной стойкой, и присутствии последних двух посетителей, только что потребовавших счёт. Если Сэм хотел ссоры, то у него просто не получится создать её здесь.
- Хочу рассмотреть, - сквозь зубы процедил Сэм, по-прежнему сверля меня взглядом.
- Меня зовут Олег Грозный, - сказал я своему отражению.
Отражение улыбнулось. По крайней мере, улыбка оставалась прежней — и кое-что ещё. Я по-прежнему не боялся встретиться со своим противником, кем бы он не оказался на этот раз. Бояться следовало как раз того, что я могу с ним сделать – после всего, со мной произошедшего, я за себя уже не ручался.
Глава 3.
Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною. (1 Кор. 6:12).
- Рresto, Олег! Presto! Папа в бешенстве, грузовик не разгружен!
Я молча отставил швабру в угол, сорвал фартук, и выбежал вслед за Примо. На кухне, как всегда, царила полуденная суета. Ресторан открывался днём, но самый ад начинался вечером, когда посетителей становилось больше.
Мы спустились во внутренний двор, пересекли его и вышли на улицу. Грузовик с продуктами стоял перед въездом, рядом маялся хмурый водитель в мятой кепи. Нам оставалось принять товар и разгрузить машину. Пока Примо подозрительно изучал накладные, я подхватил один из ящиков и двинулся в обратную сторону. Холодильные склады находились за кухней, и я успел сделать четыре ходки, когда работа встала.
- Какого дьявола? – Зловредный итальянец не поленился проверить содержимое ящиков, и теперь размахивал бумагами перед носом у водителя. – Не подпишу!
Кажется, чего-то не хватало. Я не слушал, моим делом было таскать груз.
- No problemо, - согласился водитель, прижимая ящик огрубелой ладонью. – Не пишешь, не грузишь. Парень, ставь ящик на место.
Я вопросительно поглядел на Примо, убедительно изображавшего человека, готового лопнуть от злости.
- Нет, грузи! - не сводя с водителя пылающего взгляда, процедил он. – Олег, бери чертов ящик!
Водитель пожал плечами, но руку так и не убрал. Пока оба спорщика мерялись взглядами, я привалился к боку фуры, гадая, сколько ещё грузовиков придётся разгрузить, сколько споров выдержать, и сколько пройдёт отравленных бессонницей ночей, пока что-то изменится.
Я работал в ресторане уже четыре дня. Наутро после памятной кошмарной ночи – остаток которой, впрочем, я проспал мёртвым сном – меня бесцеремонно растолкал высокий худощавый парень в светлой рубашке и брюках и, не дожидаясь, пока я окончательно соображу, где нахожусь и почему, принялся знакомиться.
- Святая Мадонна, сколько можно спать?! – возмутился он. – Вставай, пока Папа не начал сердиться!
Остатки сна окончательно испарились. Я смотрел на него, он, бесцеремонно и с интересом, как на редкий экспонат – на меня.
- Привет, - ухмыльнулся незнакомец, - горазд же ты спать! Presto, день на дворе, приличные люди давно уже за работой! Тебя, спящая принцесса, как зовут?
- Олег, - ответил я, поднимаясь на ноги.
- Примо Манетта.
Я пожал его руку, и тут же невольно опустил взгляд, почувствовав непривычную пустоту. На правой руке у Манетты не хватало двух пальцев, но хватка была – здоровый позавидует! Парень оказался подвижный, как молния, трещал почти без умолку, и был не прочь поболтать, но, по его словам, осталось совсем немного времени, прежде чем Папа начнёт сердиться.
- Папа? – уточнил я. – Чей?
- Увидишь, - пообещал Манетта. – Сперва надо тебя привести в приличный вид.
Примо принёс мне комплект чистой одежды – светлую рубашку, джинсы и кроссовки – и велел одеваться быстрее, пока он ещё ждет.
- Волосы собери, - ухмыльнулся мой визави, протягивая светлую резинку. – В таком виде тебя дальше порога не пустят.
Я быстро привёл себя в порядок. Манетта окинул меня удовлетворённым взглядом и знаком велел следовать за собой. Я осторожно поинтересовался, не запрещено ли мне покидать комнату, на что парень, уперев руки в бока и сделав очень удивлённое лицо – сама невинность – разразился долгой запутанной тирадой. Мол, русские горазды спать, и много о себе думают, если решили, что с ними будут сидеть дни напролёт.
- Будешь приносить пользу, piccolo!
И я её приносил. По крайней мере, очень старался. В готовке я разбираюсь так же, как в бальных танцах, но меня и не подпускали к ней близко. Я наполнял солонки, протирал столы и стулья вместе с официантами, подметал и мыл пол, выносил мусор, в общем, был на подхвате. Ощущения оказались новыми. Грязной работой я раньше не занимался, и, насколько помню, не собирался, когда прилетел в Чикаго. Признаюсь, наступать на горло своей гордыне становится гораздо легче после двух ночей под открытым небом и нависшей угрозы жестокой смерти. Я чувствовал, что за мной следят, изучают, но относятся вполне мирно, даже дружелюбно. Я ни в чем не пытался разобраться и ничего не требовал. Я просто наслаждался ощущением безопасности. Я больше не умирал с голоду, находился в тепле и мог спать спокойно. Какое-то время, по крайней мере.
«Папа» Дидимо Палермо, как почти весь работающий здесь персонал, был итальянцем. Вот только в отличие от живых и проворных помощников, сеньор Палермо оказался древним, как мир, высохшим стариком с ястребиным профилем и крайне раздражительным характером. Я спросил у Примо, сколько же ему лет, и оказалось, что девяносто два. Старик по праву считался самым старым членом семейного дела. Очень скоро, буквально в первые минуты своей «работы» в ресторане, я научился избегать контакта с ним так же, как все остальные. Нарваться на плохое настроение – а в хорошем старик никогда и не пребывал – шеф-повара никому не улыбалось. Кроме того, Палермо сильно хромал, и не расставался с длинной ореховой тростью, которой довольно часто пользовался в воспитательных целях.
Мистер Вителли, как и обещал, часто появлялся в ресторане, и я старался не упускать возможности поговорить с ним. Мою судьбу мы не обсуждали – Джино ясно дал понять, что скажет сам, как только придёт время. Мы говорили на отвлечённые темы, и с каждым разом общение становилось всё более раскованным.
Иногда с ним появлялся незнакомый молодой человек, который постоянно сверлил меня мрачным взглядом, но он никогда не садился с нами за стол, дожидаясь Вителли на улице.
В целом в ресторане мне нравилось. Ребята попались хорошие, официанты относились ко мне с пониманием, я мог позволить себе пошутить и посмеяться, и чувствовал себя почти как в большой, дружной семье. Конечно, я никогда не смог бы забыть обстоятельств, при которых попал сюда, и прекрасно понимал, что картина этой дружной семьи, если вывернуть её наизнанку, обернётся ночным кошмаром. Планка моих требований к людям давно упала ниже критической отметки, и я абсолютно спокойно воспринимал всё так, как есть. Мне нравилось быть с ними, и даже странные придирки сеньора Палермо перестали выводить из себя. Старик, казалось, не спускал с меня глаз, и не проходило и часа, как он обо мне вспоминал, нагружая новым заданием или просто одёргивая по любому поводу.
Со мной начали здороваться. Мне улыбались, я улыбался в ответ, и мне казалось, что я понравился коллективу. Я успел даже выучить несколько итальянских слов. В частности, узнал, что когда слышишь «даго», надо бить в морду, а на «гумба» можно и улыбнуться, ведь это значит, что меня принимают за клёвого парня.
Я продолжал разгружать машину, как всегда, быстро, не теряя ни минуты, и думал о мистере Вителли. Я должен был относиться к нему хуже после того, что увидел, но не мог. Я не знаю, как это назвать, но это тот случай, когда между совершенно разными людьми завязывается вдруг дружба. В тот момент мне оказалось сложно определить, что нашёл во мне мистер Вителли, но для меня он стал в те дни, пожалуй, всем. И я, как не старался этому противиться, находил всё большее удовольствие в общении с ним. Джино был стар, опытен, и знал жизнь куда лучше, чем я. Я был молод, начитан, бескомпромиссен, и поэтому нам всегда находилось, о чем поспорить. Я пытался растолковать Джино то, как должно быть, а он объяснял мне, как получается в жизни. Обычно последнее слово оставалось за мной – я был заядлым спорщиком, а Джино вздыхал и выдавал неизменную фразу: «Ты прав, бамбино, но если не изменишься, долго не протянешь».
Как-то Примо заикнулся, чтобы я поменьше спорил со стариком – сердце, сказал Манетта, у него не железное, и в последнее время барахлит всё чаще. С тех пор я начал относиться к Вителли с ещё большим вниманием, и даже соглашался с ним чаще – просто чтобы не волновать лишний раз. Я очень внимательно отношусь к людям с физическими слабостями, особенно после инсульта, перенесенного моим отцом, и инфаркта, от которого умер мой дед. Я переживаю за близких мне людей, и к замечанию Примо отнёсся наверняка с большим вниманием, чем он на то рассчитывал.
- Последняя? – деловито поинтересовался Примо, заглядывая на склад. – Отлично. Идём на кухню.
Остаток вечера прошел спокойно. То есть, в привычном хаосе и спешке, но без неприятных инцидентов. Даже Папа не каркал на своих поваров и, как ни странно, почти не придирался ко мне. Имела место занятная ситуация, когда в зале оставались последние клиенты, и мы с Примо расслабились за столом в кухне. Повара и сам сеньор Палермо тоже отдыхали, ожидая времени закрытия, когда в зал ворвался незнакомый мне мужчина и что-то коротко бросил Папе на итальянском. Старик ответил резко, и мужчина тотчас скрылся вновь. Через минуту, однако, мимо кухни стремительно прошли несколько вооружённых автоматами людей. Старик Палермо, до того расслабленно сидевший в своем кресле у двери в зал, выпрямился, свирепо сверкнув глазами. Тёмная трость преградила путь, а сам Папа, бросив быстрый взгляд в зал, шипящим от злости голосом осадил мужчин:
- Через чёрный ход, болваны!
Примо широко ухмыльнулся, глядя на поспешно ретировавшихся через заднюю дверь парней, и затем подмигнул мне.
- Ребятки поехали порядок наводить, - улыбчиво пояснил он. – В Чайнатауне беспредел.
Я кисло улыбнулся в ответ, тотчас поймав на себе пристальный взгляд Папы. Дождавшись, пока старик не переключит своё внимание на одного из поваров, уронившего на пол нож, я наклонился к Примо и тихо заметил:
- Он на мне дырку прожжёт.
Примо прыснул и тотчас посерьёзнел.
- Нет. Всё-таки за тебя сам Топор поручился. Папа просто присматривает.
- Топор? – не понял я.
- Мистер Вителли, - охотно пояснил Примо.
Я вздохнул.
- Не переживай, - убедившись, что Палермо вышел из кухни, ободряюще похлопал меня по плечу Примо. – Папа отлично разбирается в людях. Я сам слышал, как Папа говорил с Джино. Сказал, либо ты сумел обхитрить его, либо ты и в самом деле не лжёшь.
- Это как же он определил? – заинтересовался я.
- Спроси у него, - посоветовал Примо. Мы глянули друг на друга и рассмеялись.
На самом деле, я уже не ощущал всё происходящее как реальную жизнь. Смерть грозила слишком часто: я перестал воспринимать её всерьёз. Зато, похоже, я понял, почему так часто придирался ко мне сеньор Палермо. Он следил за моей реакцией на тот или иной вопрос, за моим поведением и общением с итальянцами, выстраивал гипотезы касательно меня и тотчас их разбивал. Мне нечего было скрывать, и такой хитрый старик, как Палермо, наверняка догадался об этом сразу.
- Русский! – гаркнул за моей спиной Папа Дидимо.
Мы с Примо подскочили одновременно. Я – от неожиданности, он – за компанию.
- Вителли пришёл, - буркнул Палермо, явно довольный произведенным эффектом.
Я тихо ругнулся, на что Примо ответил широкой ухмылкой – видимо, смысл оказался понятен без перевода – и вышел из кухни. Это был уже всем известный ритуал – весь день использовать безотказного русского, чтобы вечером оставлять его в покое, когда в ресторане появлялся мистер Вителли.
В зале сидела только одна молодая пара, тихо перешёптывающаяся о чем-то в углу: через час мы закрывались.
Джино сидел за своим столиком рядом с кухней, и увидел меня сразу, как только я появился из-за дверей. Он улыбнулся мне, но я сразу отметил тёмные тени под глазами, ослабленный узел галстука, и измотанный вид. Рядом с ним сидел неизвестный мне молодой мужчина, смеривший меня хмурым и неприветливым взглядом – тот самый, который обычно дожидался Джино снаружи.
- Рад видеть вас, мистер Вителли, - поздоровался я.
- Я тебя тоже, бамбино. Присаживайся, сейчас Лия принесёт нам выпить.
Я уселся напротив, искоса глянув на спутника Вителли.
- Это Сэм, - познакомил нас итальянец. – Сэм, это Олег.
Я хотел протянуть ему руку, но наткнулся на его предупреждающий взгляд, и просто кивнул, теряя к нему интерес.
- Выглядите усталым, - сказал я Джино. – Тяжёлый день?
- Старость, - хохотнул итальянец. – Ничего особенного, рутина. Спасибо Сэму, он мне сильно помог.
Парень сдержанно улыбнулся – точнее, приподнял уголки губ, не изменяя при этом выражения лица – и принялся сверлить меня взглядом.
- Как ты? – поинтересовался Вителли.
- Никто не обижает, - ответил я с улыбкой, - Топор.
Джино хмыкнул, внимательно глянул на меня, и покачал головой.
- Мне кажется, я знаю, кто тебе разболтал.
- Это не Примо.
Вителли расхохотался, хлопнув меня по плечу. Лия принесла нам бутылку граппы и три рюмки. Обычно Джино ужинал в ресторане, но сегодня он явно торопился. Мы посидели едва ли полчаса, когда он поднялся, заявив, что ему пора. Сэм встал вместе с ним, проронив, что задержится здесь ещё на минуту. Я не обращал на него внимания; Джино, занятый разговором со мной, тоже.
- Вы заедете завтра, мистер Вителли?
- Непременно, - подтвердил Джино. – Даже раньше, чем обычно.
Он мне показался внезапно таким старым, уставшим, что во мне вспыхнула жалость и тревога. Я осторожно пожал ему руку.
- Вам нужно отдохнуть, мистер Вителли, - негромко сказал я. Мне хотелось добавить что-то ещё, но я не знал, как подобрать слова на чужом языке так, чтобы выразить свою искренность. Впрочем, мне показалось, что Джино меня понял. Он внимательно посмотрел на меня, потрепал по щеке, и направился к выходу. У самых дверей Вителли задержался обменяться парой фраз с выглянувшим из кухни Папой, и затем покинул ресторан.
Я проследил, как он садится в свой «Додж» и проезжает мимо окон ресторана, внезапно почувствовав себя очень одиноким. В частности, кроме Вителли, кому я здесь нужен? Передёрнув плечами, я развернулся, спеша оказаться в людной кухне, где не слышно собственных нерадостных мыслей.
И наткнулся на Сэма. Обойти не получилось – слишком узким был проход.
- Не торопись, - с сильным акцентом сказал он. – Я хочу внимательно посмотреть на тебя, русский.
- Это ещё зачем? – спокойно поинтересовался я. Спокойствие моё заключалось в наличии широкоплечих охранников, сидящих за барной стойкой, и присутствии последних двух посетителей, только что потребовавших счёт. Если Сэм хотел ссоры, то у него просто не получится создать её здесь.
- Хочу рассмотреть, - сквозь зубы процедил Сэм, по-прежнему сверля меня взглядом.
