Они шли быстрым шагом, не таясь, но и не поднимая взглядов — и им почти удалось пересечь коридор и оказаться в безопасности личных покоев королевы, когда выскользнувшая из-за дверей соседней залы горничная едва не столкнулась с ними, мгновенно узнав ночных гостей.
- Мессир Януш! - негромко вскрикнула она, тут же зажав себе рот руками.
Януш молча поднёс палец к губам, и служанка вжалась в стену, давая им проход.
- Ни слова никому, поняла? - рука Синей баронессы тяжело легла девушке на плечо и для убедительности встряхнула. - Ты никого не видела, - глядя ей в глаза, раздельно проговорила она.
Служанка часто закивала, расширившимися глазами разглядывая суровую баронессу в воинском облачении и личного лекаря опального герцога, разыскиваемого за соучастие в убийстве. Януша прекрасно знали при галагатском дворе, как среди придворных, так и среди черни — доктор редко отказывал в помощи, тем самым обретя столь невыгодную для него сейчас известность.
- Сюда, миледи, - показавшаяся из-за дверей королевских покоев Юрта махнула рукой, выводя всех троих из оцепенения. Пожилая служанка тотчас оценила обстановку и нахмурилась, кивнув припозднившейся горничной. - Чё встала? Быстро принеси горячей воды для её величества, и побольше свежих простыней. Шустро, я сказала!
Грозную камеристку молодая служанка послушалась мгновенно, тотчас метнувшись к служебной лестнице. Марион с Янушем поспешили к дверям, расслабившись, только когда верная камеристка плотно прикрыла за ними дверь.
- Леди Гелена опять сказалась нездоровой, - пробурчала служанка, помогая обоим освободиться от мокрых плащей. - Мне пришлось подняться к её величеству. Простите, миледи, я не смогла вас встретить...
- Неважно, - отмахнулась Марион. - Как она?
Юрта помрачнела, качая головой. Януш, наскоро сполоснув руки в серебряной миске у входа, вместе с сумкой прошёл в опочивальню. Запах лекарственных настоек, густо пропитавший спёртый воздух, всё же не мог перебить сладковатый аромат гниющих ран.
- Нужен свет, - коротко велел доктор, подходя к кровати.
Юрта засуетилась, принимаясь разжигать лампы и свечи — но Януш уже видел, уже понял, что они опоздали. Королева Таира была ещё жива — грудь её поднималась тяжело, одышка усиливалась с каждым вдохом, рвала поражённые лёгкие на части, не давая вдохнуть, надышаться перед смертью. Небольшие чёрные язвы, тут и там покрывшие белую кожу, почти не тронули нежного лица, в этот миг — почти спокойного, почти умиротворённого.
Януш рывком открыл сумку, достал иглы и лекарство, надеясь лишь на чудо — слишком много времени прошло, слишком мало сил осталось у юной королевы на борьбу. Болезнь поразила не только кожу — проникла в лёгкие, вглубь, вцепилась когтями во внутренности, оплела сердце — нет, Януш не верил, что у него получится. Не верил, но всё же не мог сдаться вот так...
- Мама, - позвала Таира, расширившимися глазами глядя на Марион. - Когда ты приехала?
Синяя баронесса закусила губу, присаживаясь на край кровати. Таира выглядела в этот момент как никогда хорошо — по правде, не выглядела так с самого начала болезни. Марион приняла протянутую ладонь, дрожащую, слабую, почти невесомую, стараясь не смотреть на то, как Януш быстро вводит иглу во вторую руку девушки, вдавливая крохотный пресс необычного флакона.
- Только что, - ответила Марион, отводя прилипшую ко лбу белую прядь девушки. - Я очень спешила.
- Ты спешила ко мне? - слабо удивилась Таира. Дыхание выравнивалось, морщины от терзавшей её боли, заставлявшей девушку корчиться в постоянных муках, разгладились. Марион боялась верить в их победу: эликсир Януша, чем бы он ни был, не мог помочь так быстро. - Почему?
- Ну как же, - с трудом выдерживая предсмертный бред больной королевы, отвечала баронесса. - Я ведь люблю вас, ваше величество. - Слова вырвались сами, и Марион судорожно выдохнула, впервые за долгие дни позволяя себе подобную слабость. То, что она сказала абсолютную правду, пришло на ум гораздо позднее. - Если бы можно было сделать что-то ещё... я бы всё сделала! Всё, что угодно... лишь бы помочь вам...
- Я тоже люблю тебя, мама... - проговорила Таира, не отрывая от неё ясных, любящих серых глаз. - Я так благодарна тебе... что ты послала со мной леди Марион, а не Августу... Леди Марион самая лучшая, самая верная... подруга... почти сестра, да, старшая, очень любимая сестра... Я так благодарна тебе... так благодарна...
- О Единый! - не выдержала Марион. Голос дрогнул, в горле стал противный ком. - Ваше величество, прошу вас, поправляйтесь! Здесь Януш, он поможет...
Таира медленно повернула голову к лекарю. Мужчина считал пульс, сжав тонкую кисть в своей руке, и не сразу ответил на призывный взгляд разгоревшихся нежностью глаз.
- Фео! - выдохнула она. - Я знала, что ты придёшь! Фео, мой Фео...
Януш вздрогнул, взглянул вначале в лицо королевы, затем на Марион. Синяя баронесса отвела взгляд, и доктор решил оставить расспросы. Ему приходилось выслушивать и не такое на смертном одре. А то, что смерть сюда всё же пришла, он уже не сомневался. Ему даже не пришлось снимать боль — болезнь прекратила терзать юное тело, вдоволь поиздевавшись над ним за эти дни, и уступила своё место смертной печати, тихо и неотвратимо ложащейся на черты посеревшего лица.
- Почему тебя так долго не было? - Таира ухватила доктора за руку, вкладывая в этот жест последние силы, оставшиеся в её теле. - Я так волновалась, Фео... ты поцеловал меня... Мне так холодно, Фео! Обними... обними меня! Пожалуйста...
Лекарь молча присел на край кровати, позволяя тонким рукам обвиться вокруг его шеи. Таира прильнула к его груди, и Януш поддержал королеву, помогая ей облокотиться на него. Девушка шептала что-то, тихо и неразборчиво, и он не размыкал объятий, давая то единственное, что ещё мог — тепло собственного тела, иллюзию счастья. Их с Марион глаза встретились, и Синяя баронесса поняла, дрогнула, как от удара, пытаясь сдержать наворачивавшиеся на глаза слёзы.
Она и сама не знала, как сильно привязалась к своей королеве. К её непосредственной, радостной улыбке, к её беспомощной зависимости от сильной телохранительницы, к её беззащитности и сердечной тайне. К долгим вечерам, наполненными беседами, играми и ручной работой, конным прогулкам, поддержке, которую они — каждая по-своему — оказывали друг другу...
Дверь скрипнула, пропуская внутрь горничную с водой и простынями. Замершая у стены Юрта шикнула на неё, выталкивая наружу и вместе с ней покидая опочивальню.
- Такой красивый дом, - вдруг отчётливо проговорила Таира, поднимая счастливое лицо на Януша. - Ты ведь про него мне говорил, да? Когда ты успел построить его, Фео? О, Фео, я так хочу здесь остаться! С тобой...
Марион зажала себе рот одной рукой, запуская вторую в волосы, сжимая пальцы, пытаясь сдержать глухие рыдания, рвущиеся из груди. Она потеряла многих дорогих людей, пережила смерть Магнуса — но так и не смогла привыкнуть к виду смерти. Убийство на поле боя милосердно лишь одним — стремительностью. Таира умирала долго, и тем больнее было проживать с ней последние минуты.
Королева рассмеялась, прижалась к груди Януша, счастливо выдохнула ему в шею:
- Я остаюсь здесь, Фео! Здесь так хорошо...
Марион вскочила, глядя на съёжившуюся фигурку в руках доктора. Януш провёл ладонью по нежному лицу, закрывая глаза, поднял голову, встречаясь взглядом с замершей баронессой.
- Всё, - тихо сказал он.
Марион сдавленно вскрикнула, по-прежнему зажимая себе рот, шагнула вперёд, затем назад, опустилась на колени, не сгибаясь лишь потому, что не позволял плотный доспех, обхватывающий тело подобно каркасу. Она вдруг почувствовала себя очень маленькой — и бесполезной. Что она могла? Она научилась отбирать жизни — но так и не научилась их сохранять...
Глухие рыдания всё же прорвались наружу, несколько слёз сорвалось с ресниц — но к тому моменту, когда Януш уложил мёртвую королеву обратно на постель и укрыл простынёй, она уже сумела собраться и прийти в себя.
- Нужно сообщить королевским докторам, - тихо проговорил Януш, глядя, как воительница поднимается с пола. - Они должны засвидетельствовать смерть.
Марион выглядела уставшей, тщетно пытавшейся не дать скорби овладеть собой — но лекарь чувствовал её боль. Почти физическую, острую, затяжную — юная Таира оказалась дорога сердцу баронессы.
Януш шагнул к двери, жестом позвал Юрту. Молодая горничная, трясясь от страха, заглянула тоже, тотчас зажав себе рот руками при виде покрытого простынёй тела.
- Нужно сжечь простыни, - тихо сказал лекарь, - похоронить уже утром, не дожидаясь церемониального дня. Всем участвующим в погребении...
Марион не слушала дальше, шагнув к кровати. Рука Таиры свисала из-под простыни, и телохранительница поправила хрупкое запястье, сжав тонкие пальцы на прощание.
- Марион, - Януш взял её под локоть, решительно потянул на себя, отводя подальше от постели королевы, - вам не стоит рисковать. Прошу вас, миледи...
- И это мне говоришь ты? - попыталась вывернуться воительница. - Ты ведь не боишься лесной хвори! Ты обнимал её, без всякого отвращения, без страха...
- Марион! - повысил голос Януш, и именно эта непривычная жёсткость в его голосе заставила её прислушаться. - Я переболел этой заразой. Она мне уже не страшна! И у меня есть лекарство от неё. Но я и думать не хочу, что мне придётся применять его на тебе! Ты не можешь болеть, не имеешь права! Я не хочу рисковать тобой, пойми это!
Марион только сглотнула, глядя в изменившееся лицо молодого лекаря. Януш сломал всякие границы — вежливости и этикета, установившиеся между ними — своей несдержанностью, и горе, закравшееся в её сердце, выплеснулось в ответ:
- Твоё лекарство её не спасло! - выкрикнула баронесса, дёрнувшись из хватки лекаря.
- Не спасло! - выкрикнул в ответ лекарь, перехватывая её вторую руку, взметнувшуюся, чтобы отпихнуть его с пути. - Потому что было слишком поздно! Слишком поздно, Марион! И в этом нет ничьей вины. И твоей — тоже нет...
Марион дёрнулась и снова удивилась — Януш, никогда не казавшийся ей достаточно крепким, сумел удержать её, не позволив и шагу ступить от себя. Даже слегка встряхнул, заставляя сделать шаг назад, прочь от постели королевы. Баронесса попыталась вывернуться, ещё и ещё, едва не выкручивая руки молодому доктору — а затем сдалась, сникла, позволяя Янушу обнять себя.
- Ваша милость... - несмело позвала Юрта, не зная, прогонять ли горничную, или уже оставить всё как есть: похоже, мир катился в самую бездну, и дёргаться было бесполезно.
Марион судорожно выдохнула, глядя поверх плеча лекаря на тихую Таиру — и отстранилась, посмотрев ему в глаза. Мысль, мелькнувшая в голове, отрезвила быстрее, чем все усилия утешавшего её доктора. Януша разыскивают. Если по её вине лекаря поймают...
- Тебе нужно уходить, - взволнованно проговорила воительница. - Собирайся, я проведу тебя. Скоро здесь будет много народу, нам нельзя рисковать. Юрта!
- Я позабочусь обо всём, - отозвалась верная камеристка, подавая лекарю его плащ. - Миледи! Едва не забыла, дурья башка... Вот, вам письмо из дому, - Юрта достала из фартука сложенный кусок пергамента, передавая его баронессе. - А ты стой! - обратилась она к горничной. - Со мной останешься...
Они вышли из опочивальни, скрываясь в темноте коридора, и Юрта тяжко вздохнула, кивая служанке. Работа предстояла неприятная.
Граф Хэсский ехал в карете по размокшей дороге, от неизбежной тряски то и дело впадая в дремоту. Как только столицу охватила эпидемия, Устин поспешил убраться из Галагата, и очень кстати: молодой король Андоим наглухо закрыл город как для спасавшихся бегством, так и для желавших попасть внутрь, опасаясь распространения заразной хвори.
Устин Максимилиан собирался переждать вспышку лесной болезни в своём поместье, которое располагалось на юге Валлии — после смерти короля Харитона многие придворные покинули дворец, прикрываясь каждый своими причинами. Чего ожидать от короля Андоима, он не знал, но совершенно точно не собирался выяснять это на своей шкуре. Учитывая то, что пожилой граф поддерживал дружеские отношения со всем двором, и герцог Ликонт не являлся исключением... король Андоим мог счесть такую дружбу достаточным основанием, чтобы Устин провёл остаток дней в тюрьме.
Унылые мысли разогнал окрик кучера, и резкий толчок, с которым остановилась телега. Сидевший в карете камердинер взглянул на проснувшегося графа, и постучал в окошко.
- Что там? Почему мы остановились?
Вместо ответа старший кучер спрыгнул со своего места и распахнул дверцу кареты.
- Там всадник, ваше сиятельство! Мёртвый...
Камердинер вопросительно взглянул на графа, и решительно полез наружу. Устин высунулся, насколько возможно, из кареты, пытаясь разглядеть бесформенную груду тел на дороге. Всадник нарвался на засаду: из крупа коня торчало несколько стрел, и рухнувший скакун придавил собой седока — а остальное закончили разбойники, зарубив пытавшегося выбраться из-под тяжёлой туши бедолагу топором.
Камердинер присел около человека, что-то удивлённо вскрикнул и принялся обыскивать тело, вытащив из-за пазухи плотный конверт. Затем вместе с кучером вернулся к карете, протягивая письмо графу:
- Я узнал этого человека, ваше сиятельство! - возбуждённо проговорил камердинер. - Это слуга его светлости герцога Ликонта, мы часто встречались с ним на кухне... мрачный тип, шпион или гонец, точно не знаю, он с чернью в разговоры не вступал... Его ограбили, забрали все вещи, деньги — но вот, это письмо не взяли или не нашли... Здесь герб!
Устин уже видел и сам — на письме красовался герцогский герб, стояла подпись Нестора — но отсутствовал адрес, что говорило лишь об одном: гонец должен был доставить послание лично в руки. Несмотря на неприятность, приключившуюся с молодым генералом, Устин не спешил списывать Нестора со счетов. Более того, неподкупная честность просто не позволяла Устину поступить как-либо иначе. Письмо нужно было вернуть отправителю, и не его ума дело, что вестник Ликонта делает на южной дороге — дороге, ведущей к границе Валлии и Аверона.
Граф неуютно поёрзал на сидении, затем решительно выхватил из сумки чернила и перо, наспех нацарапав записку на пергаменте.
- Отдашь это письмо герцогине Наале, - сказал граф, передавая письмо с запиской кучеру, - мы проезжали их поместье близ Галагата. Затем догоняй нас. Бекс справится сам?
- Бекс — какой-никакой, а кучер, ваш-сияльство, - пожал плечами тот. - Сделаем!
Отстегнув одну из лошадей упряжки, старший кучер наспех накинул седло и умчался по дороге обратно в Галагат...
Марион уже запрыгнула на коня, когда вспомнила о наспех сунутом Юртой письме. Пока Януш забирался в седло, баронесса выхватила пергамент из-за пояса, пытаясь разглядеть текст в тусклом свете фонаря. На конюшнях было тихо, но им придётся поспешить, чтобы не разбудить ненароком конюхов — и чтобы Синяя баронесса успела вернуться к тому моменту, когда её, личную камеристку и телохранительницу королевы, начнут разыскивать во дворце.
- О Единый, - выдохнула Марион, чувствуя, как слабеют руки, а по спине пробежал предательский холодок. Тело — в который раз за безумную ночь — налилось свинцом и тотчас расслабилось, теряя остатки сил. - Януш!
- Мессир Януш! - негромко вскрикнула она, тут же зажав себе рот руками.
Януш молча поднёс палец к губам, и служанка вжалась в стену, давая им проход.
- Ни слова никому, поняла? - рука Синей баронессы тяжело легла девушке на плечо и для убедительности встряхнула. - Ты никого не видела, - глядя ей в глаза, раздельно проговорила она.
Служанка часто закивала, расширившимися глазами разглядывая суровую баронессу в воинском облачении и личного лекаря опального герцога, разыскиваемого за соучастие в убийстве. Януша прекрасно знали при галагатском дворе, как среди придворных, так и среди черни — доктор редко отказывал в помощи, тем самым обретя столь невыгодную для него сейчас известность.
- Сюда, миледи, - показавшаяся из-за дверей королевских покоев Юрта махнула рукой, выводя всех троих из оцепенения. Пожилая служанка тотчас оценила обстановку и нахмурилась, кивнув припозднившейся горничной. - Чё встала? Быстро принеси горячей воды для её величества, и побольше свежих простыней. Шустро, я сказала!
Грозную камеристку молодая служанка послушалась мгновенно, тотчас метнувшись к служебной лестнице. Марион с Янушем поспешили к дверям, расслабившись, только когда верная камеристка плотно прикрыла за ними дверь.
- Леди Гелена опять сказалась нездоровой, - пробурчала служанка, помогая обоим освободиться от мокрых плащей. - Мне пришлось подняться к её величеству. Простите, миледи, я не смогла вас встретить...
- Неважно, - отмахнулась Марион. - Как она?
Юрта помрачнела, качая головой. Януш, наскоро сполоснув руки в серебряной миске у входа, вместе с сумкой прошёл в опочивальню. Запах лекарственных настоек, густо пропитавший спёртый воздух, всё же не мог перебить сладковатый аромат гниющих ран.
- Нужен свет, - коротко велел доктор, подходя к кровати.
Юрта засуетилась, принимаясь разжигать лампы и свечи — но Януш уже видел, уже понял, что они опоздали. Королева Таира была ещё жива — грудь её поднималась тяжело, одышка усиливалась с каждым вдохом, рвала поражённые лёгкие на части, не давая вдохнуть, надышаться перед смертью. Небольшие чёрные язвы, тут и там покрывшие белую кожу, почти не тронули нежного лица, в этот миг — почти спокойного, почти умиротворённого.
Януш рывком открыл сумку, достал иглы и лекарство, надеясь лишь на чудо — слишком много времени прошло, слишком мало сил осталось у юной королевы на борьбу. Болезнь поразила не только кожу — проникла в лёгкие, вглубь, вцепилась когтями во внутренности, оплела сердце — нет, Януш не верил, что у него получится. Не верил, но всё же не мог сдаться вот так...
- Мама, - позвала Таира, расширившимися глазами глядя на Марион. - Когда ты приехала?
Синяя баронесса закусила губу, присаживаясь на край кровати. Таира выглядела в этот момент как никогда хорошо — по правде, не выглядела так с самого начала болезни. Марион приняла протянутую ладонь, дрожащую, слабую, почти невесомую, стараясь не смотреть на то, как Януш быстро вводит иглу во вторую руку девушки, вдавливая крохотный пресс необычного флакона.
- Только что, - ответила Марион, отводя прилипшую ко лбу белую прядь девушки. - Я очень спешила.
- Ты спешила ко мне? - слабо удивилась Таира. Дыхание выравнивалось, морщины от терзавшей её боли, заставлявшей девушку корчиться в постоянных муках, разгладились. Марион боялась верить в их победу: эликсир Януша, чем бы он ни был, не мог помочь так быстро. - Почему?
- Ну как же, - с трудом выдерживая предсмертный бред больной королевы, отвечала баронесса. - Я ведь люблю вас, ваше величество. - Слова вырвались сами, и Марион судорожно выдохнула, впервые за долгие дни позволяя себе подобную слабость. То, что она сказала абсолютную правду, пришло на ум гораздо позднее. - Если бы можно было сделать что-то ещё... я бы всё сделала! Всё, что угодно... лишь бы помочь вам...
- Я тоже люблю тебя, мама... - проговорила Таира, не отрывая от неё ясных, любящих серых глаз. - Я так благодарна тебе... что ты послала со мной леди Марион, а не Августу... Леди Марион самая лучшая, самая верная... подруга... почти сестра, да, старшая, очень любимая сестра... Я так благодарна тебе... так благодарна...
- О Единый! - не выдержала Марион. Голос дрогнул, в горле стал противный ком. - Ваше величество, прошу вас, поправляйтесь! Здесь Януш, он поможет...
Таира медленно повернула голову к лекарю. Мужчина считал пульс, сжав тонкую кисть в своей руке, и не сразу ответил на призывный взгляд разгоревшихся нежностью глаз.
- Фео! - выдохнула она. - Я знала, что ты придёшь! Фео, мой Фео...
Януш вздрогнул, взглянул вначале в лицо королевы, затем на Марион. Синяя баронесса отвела взгляд, и доктор решил оставить расспросы. Ему приходилось выслушивать и не такое на смертном одре. А то, что смерть сюда всё же пришла, он уже не сомневался. Ему даже не пришлось снимать боль — болезнь прекратила терзать юное тело, вдоволь поиздевавшись над ним за эти дни, и уступила своё место смертной печати, тихо и неотвратимо ложащейся на черты посеревшего лица.
- Почему тебя так долго не было? - Таира ухватила доктора за руку, вкладывая в этот жест последние силы, оставшиеся в её теле. - Я так волновалась, Фео... ты поцеловал меня... Мне так холодно, Фео! Обними... обними меня! Пожалуйста...
Лекарь молча присел на край кровати, позволяя тонким рукам обвиться вокруг его шеи. Таира прильнула к его груди, и Януш поддержал королеву, помогая ей облокотиться на него. Девушка шептала что-то, тихо и неразборчиво, и он не размыкал объятий, давая то единственное, что ещё мог — тепло собственного тела, иллюзию счастья. Их с Марион глаза встретились, и Синяя баронесса поняла, дрогнула, как от удара, пытаясь сдержать наворачивавшиеся на глаза слёзы.
Она и сама не знала, как сильно привязалась к своей королеве. К её непосредственной, радостной улыбке, к её беспомощной зависимости от сильной телохранительницы, к её беззащитности и сердечной тайне. К долгим вечерам, наполненными беседами, играми и ручной работой, конным прогулкам, поддержке, которую они — каждая по-своему — оказывали друг другу...
Дверь скрипнула, пропуская внутрь горничную с водой и простынями. Замершая у стены Юрта шикнула на неё, выталкивая наружу и вместе с ней покидая опочивальню.
- Такой красивый дом, - вдруг отчётливо проговорила Таира, поднимая счастливое лицо на Януша. - Ты ведь про него мне говорил, да? Когда ты успел построить его, Фео? О, Фео, я так хочу здесь остаться! С тобой...
Марион зажала себе рот одной рукой, запуская вторую в волосы, сжимая пальцы, пытаясь сдержать глухие рыдания, рвущиеся из груди. Она потеряла многих дорогих людей, пережила смерть Магнуса — но так и не смогла привыкнуть к виду смерти. Убийство на поле боя милосердно лишь одним — стремительностью. Таира умирала долго, и тем больнее было проживать с ней последние минуты.
Королева рассмеялась, прижалась к груди Януша, счастливо выдохнула ему в шею:
- Я остаюсь здесь, Фео! Здесь так хорошо...
Марион вскочила, глядя на съёжившуюся фигурку в руках доктора. Януш провёл ладонью по нежному лицу, закрывая глаза, поднял голову, встречаясь взглядом с замершей баронессой.
- Всё, - тихо сказал он.
Марион сдавленно вскрикнула, по-прежнему зажимая себе рот, шагнула вперёд, затем назад, опустилась на колени, не сгибаясь лишь потому, что не позволял плотный доспех, обхватывающий тело подобно каркасу. Она вдруг почувствовала себя очень маленькой — и бесполезной. Что она могла? Она научилась отбирать жизни — но так и не научилась их сохранять...
Глухие рыдания всё же прорвались наружу, несколько слёз сорвалось с ресниц — но к тому моменту, когда Януш уложил мёртвую королеву обратно на постель и укрыл простынёй, она уже сумела собраться и прийти в себя.
- Нужно сообщить королевским докторам, - тихо проговорил Януш, глядя, как воительница поднимается с пола. - Они должны засвидетельствовать смерть.
Марион выглядела уставшей, тщетно пытавшейся не дать скорби овладеть собой — но лекарь чувствовал её боль. Почти физическую, острую, затяжную — юная Таира оказалась дорога сердцу баронессы.
Януш шагнул к двери, жестом позвал Юрту. Молодая горничная, трясясь от страха, заглянула тоже, тотчас зажав себе рот руками при виде покрытого простынёй тела.
- Нужно сжечь простыни, - тихо сказал лекарь, - похоронить уже утром, не дожидаясь церемониального дня. Всем участвующим в погребении...
Марион не слушала дальше, шагнув к кровати. Рука Таиры свисала из-под простыни, и телохранительница поправила хрупкое запястье, сжав тонкие пальцы на прощание.
- Марион, - Януш взял её под локоть, решительно потянул на себя, отводя подальше от постели королевы, - вам не стоит рисковать. Прошу вас, миледи...
- И это мне говоришь ты? - попыталась вывернуться воительница. - Ты ведь не боишься лесной хвори! Ты обнимал её, без всякого отвращения, без страха...
- Марион! - повысил голос Януш, и именно эта непривычная жёсткость в его голосе заставила её прислушаться. - Я переболел этой заразой. Она мне уже не страшна! И у меня есть лекарство от неё. Но я и думать не хочу, что мне придётся применять его на тебе! Ты не можешь болеть, не имеешь права! Я не хочу рисковать тобой, пойми это!
Марион только сглотнула, глядя в изменившееся лицо молодого лекаря. Януш сломал всякие границы — вежливости и этикета, установившиеся между ними — своей несдержанностью, и горе, закравшееся в её сердце, выплеснулось в ответ:
- Твоё лекарство её не спасло! - выкрикнула баронесса, дёрнувшись из хватки лекаря.
- Не спасло! - выкрикнул в ответ лекарь, перехватывая её вторую руку, взметнувшуюся, чтобы отпихнуть его с пути. - Потому что было слишком поздно! Слишком поздно, Марион! И в этом нет ничьей вины. И твоей — тоже нет...
Марион дёрнулась и снова удивилась — Януш, никогда не казавшийся ей достаточно крепким, сумел удержать её, не позволив и шагу ступить от себя. Даже слегка встряхнул, заставляя сделать шаг назад, прочь от постели королевы. Баронесса попыталась вывернуться, ещё и ещё, едва не выкручивая руки молодому доктору — а затем сдалась, сникла, позволяя Янушу обнять себя.
- Ваша милость... - несмело позвала Юрта, не зная, прогонять ли горничную, или уже оставить всё как есть: похоже, мир катился в самую бездну, и дёргаться было бесполезно.
Марион судорожно выдохнула, глядя поверх плеча лекаря на тихую Таиру — и отстранилась, посмотрев ему в глаза. Мысль, мелькнувшая в голове, отрезвила быстрее, чем все усилия утешавшего её доктора. Януша разыскивают. Если по её вине лекаря поймают...
- Тебе нужно уходить, - взволнованно проговорила воительница. - Собирайся, я проведу тебя. Скоро здесь будет много народу, нам нельзя рисковать. Юрта!
- Я позабочусь обо всём, - отозвалась верная камеристка, подавая лекарю его плащ. - Миледи! Едва не забыла, дурья башка... Вот, вам письмо из дому, - Юрта достала из фартука сложенный кусок пергамента, передавая его баронессе. - А ты стой! - обратилась она к горничной. - Со мной останешься...
Они вышли из опочивальни, скрываясь в темноте коридора, и Юрта тяжко вздохнула, кивая служанке. Работа предстояла неприятная.
Граф Хэсский ехал в карете по размокшей дороге, от неизбежной тряски то и дело впадая в дремоту. Как только столицу охватила эпидемия, Устин поспешил убраться из Галагата, и очень кстати: молодой король Андоим наглухо закрыл город как для спасавшихся бегством, так и для желавших попасть внутрь, опасаясь распространения заразной хвори.
Устин Максимилиан собирался переждать вспышку лесной болезни в своём поместье, которое располагалось на юге Валлии — после смерти короля Харитона многие придворные покинули дворец, прикрываясь каждый своими причинами. Чего ожидать от короля Андоима, он не знал, но совершенно точно не собирался выяснять это на своей шкуре. Учитывая то, что пожилой граф поддерживал дружеские отношения со всем двором, и герцог Ликонт не являлся исключением... король Андоим мог счесть такую дружбу достаточным основанием, чтобы Устин провёл остаток дней в тюрьме.
Унылые мысли разогнал окрик кучера, и резкий толчок, с которым остановилась телега. Сидевший в карете камердинер взглянул на проснувшегося графа, и постучал в окошко.
- Что там? Почему мы остановились?
Вместо ответа старший кучер спрыгнул со своего места и распахнул дверцу кареты.
- Там всадник, ваше сиятельство! Мёртвый...
Камердинер вопросительно взглянул на графа, и решительно полез наружу. Устин высунулся, насколько возможно, из кареты, пытаясь разглядеть бесформенную груду тел на дороге. Всадник нарвался на засаду: из крупа коня торчало несколько стрел, и рухнувший скакун придавил собой седока — а остальное закончили разбойники, зарубив пытавшегося выбраться из-под тяжёлой туши бедолагу топором.
Камердинер присел около человека, что-то удивлённо вскрикнул и принялся обыскивать тело, вытащив из-за пазухи плотный конверт. Затем вместе с кучером вернулся к карете, протягивая письмо графу:
- Я узнал этого человека, ваше сиятельство! - возбуждённо проговорил камердинер. - Это слуга его светлости герцога Ликонта, мы часто встречались с ним на кухне... мрачный тип, шпион или гонец, точно не знаю, он с чернью в разговоры не вступал... Его ограбили, забрали все вещи, деньги — но вот, это письмо не взяли или не нашли... Здесь герб!
Устин уже видел и сам — на письме красовался герцогский герб, стояла подпись Нестора — но отсутствовал адрес, что говорило лишь об одном: гонец должен был доставить послание лично в руки. Несмотря на неприятность, приключившуюся с молодым генералом, Устин не спешил списывать Нестора со счетов. Более того, неподкупная честность просто не позволяла Устину поступить как-либо иначе. Письмо нужно было вернуть отправителю, и не его ума дело, что вестник Ликонта делает на южной дороге — дороге, ведущей к границе Валлии и Аверона.
Граф неуютно поёрзал на сидении, затем решительно выхватил из сумки чернила и перо, наспех нацарапав записку на пергаменте.
- Отдашь это письмо герцогине Наале, - сказал граф, передавая письмо с запиской кучеру, - мы проезжали их поместье близ Галагата. Затем догоняй нас. Бекс справится сам?
- Бекс — какой-никакой, а кучер, ваш-сияльство, - пожал плечами тот. - Сделаем!
Отстегнув одну из лошадей упряжки, старший кучер наспех накинул седло и умчался по дороге обратно в Галагат...
Марион уже запрыгнула на коня, когда вспомнила о наспех сунутом Юртой письме. Пока Януш забирался в седло, баронесса выхватила пергамент из-за пояса, пытаясь разглядеть текст в тусклом свете фонаря. На конюшнях было тихо, но им придётся поспешить, чтобы не разбудить ненароком конюхов — и чтобы Синяя баронесса успела вернуться к тому моменту, когда её, личную камеристку и телохранительницу королевы, начнут разыскивать во дворце.
- О Единый, - выдохнула Марион, чувствуя, как слабеют руки, а по спине пробежал предательский холодок. Тело — в который раз за безумную ночь — налилось свинцом и тотчас расслабилось, теряя остатки сил. - Януш!
