Состыковать в связную речь щедро приправленные ненормативной лексикой высказывания не удавалось. Я всё никак не мог уяснить, то ли мужчина задаёт мне вопрос, то ли настойчиво пытается добиться согласия с выдвинутым им тезисом.
Наконец, уяснив, что воспитательным беседам я не поддаюсь, оппонент решил сменить тактику, перейдя к нравоученьям плана сугубо физического. Грубо толкнув меня на чугунную изгородь, отделявшую территорию Собора от мирской суеты, и довольно хмыкнув, мужчина, вслед за тем, попытался ударить меня кулаком. Аккуратно перехватив его кисть, я немного неловко отвёл удар, не меняясь в лице. Я хотел вновь отыскать свой радужный мост над горящей рекой расплавленного за грозовым фронтом солнца, но, к сожаленью, не видел ничего кроме сизых ленивых туч.
Нечисть уже захлопала в ладоши и заулюлюкала. Очень уж им хотелось поглядеть на то, как я отхвачу оплеуху, или словлю удар в челюсть. Мужчина, подзадориваемый эдакой группой поддержки, всё не унимался. Вот что значит оказаться не в то время и не в том месте, – мысленно выдохнул я. Бесспорно, это было моим главным и самым примечательным талантом. Впрочем, именно такой вот казус со мной приключился впервые, хотя хождений по заплёванным городским тротуарам, как по мукам, в моём распорядке дня хватало.
Ну, где же ты, моя радуга?.. Я так хочу понять, что же там, на другой стороне?
А вместо этого.. животные нападки и бесстыдные ругательства.. покатывающиеся со смеху черти.. и снова слова.. слова.. я видел их вполне отчётливо, и имели всё эти разнузданные высказывания неправильную угловатую форму, да ещё и тошнотворный запах гнили в придачу. Меня даже стало слегка мутить, будто я долгое время вдыхаю амбре тухлых рыбьих голов, стоя в склизких отходах по колено. Какой уж тут сияющий мост?..
Без лишних эмоций отведя очередной удар, я задумчиво глянул на свою расправленную ладонь.
«Дава-ай», – змеёй зашипел в ухо двойник, так, что я содрогнулся.
Ангельская длань, что без труда могла овеществить свет. Только вот.. не рыщут ангелы по помойкам среди стухших очисток и разлагающегося мусора, не внемлют глумливому собачьему тявканью, и, смалодушничав, не бросают друзей в беде.
Вздохнув, словно окончательно попрощавшись с небесами, миг спустя я, болезненно скривив линию губ, полоснул мужчину когтями по лицу, будто брезгливо отмахнулся от назойливого насекомого, притом ненароком зацепив глазное яблоко. И стал с безразличием наблюдать, как из глазницы бедолаги потекла вязкая, перемешанная со слизью, кровавая жижа. Черти мигом заткнули свои глумливые пасти. Отражение в окнах кафе напротив довольно скалилось во всю ширь. Вот разве что в ладоши не хлопало. Какой он всё-таки.. жуткий. И, где, интересно, он был тогда, когда я остался лицом к лицу с Настройщиком? А когда я стоял перед развалинами Храма?.. Смелый, ловкий, умелый? Ничего подобного! Трус!
«На себя посмотри!» – зло шикнул двойник, мигом переменившись в лице.
Но разговор я не поддержал: не много у нас было тем для приятных бесед.
То, что я сделал, и ударом-то назвать было нельзя. Драться я, конечно же, обучен не был, постановкой поз и механикой телодвижений, подобающих случаю, не владел. Мой спонтанный выпад, однако, оказался таким молниеносно-быстрым, что я даже не замарался смердящим безобразным месивом. В смесь порхающих в воздухе запахов вплелись солёные металлические нотки, придавая общему фону вечера лёгкую горечь.
Мне вдруг сделалось не по себе. Нельзя причинять вред, – нервно застучало в висках. – Нет у меня такого права. Мой уровень допуска – наблюдать. Странные побуждения пугали и будоражили. Поступать как они, ощущать, как они, причинять.. боль, как это свойственно людям… Зачем? Зачем…
А тем временем изувеченный мужчина истошно вопил и метался по улице, зажимая ладонью глубокие параллельные порезы на перекошенном от боли лице и разбрызгивая по сторонам винно-красные капли. И вот тут-то я увидел, как затмевая его разум, расцветают подобно алым макам, яркие вспышки, настырно прорастая сквозь людское тело, то распуская, то вновь собирая свои багряные лепестки. Слегка склонив голову на бок, несколько секунд я восхищённо взирал на происходящее – изумительный букет огненных цветов околдовал меня, и вдруг мне до нестерпимости захотелось сорвать их. Сжать в ладони. Вдохнуть аромат, доносящийся с Той Стороны Радужного моста. Да вот же он!.. Доппельгангер, моментально забыв про свою обиду, сладко и напевно зашептал, что это же элементарно просто. Слушая его против воли, я, признаться, с трудом справлялся с внезапно нахлынувшим желанием довести начатое дело до конца, украдкой подсмотрев сквозь замочную скважину мистерии Смерти.
Отнять жизнь легко – ведь она так уязвима. Хрупкий алый мак. Наркотически-пьянящий. А стебелёк чарующего цветка так непозволительно тонок. Поддаться эмоциям, отпустить вожжи... Хрусь.
«Никто не в праве тебя судить – ни здесь, ни где б это ни было ещё, давай!»
Я тряхнул головой, прогоняя настырное наваждение. С трудом, но мне всё ж удалось одержать победу. На этот раз.
Придя в себя, я принял единственно разумное решенье: поскорей скрыться с места происшествия. Едва ли моё раскаянье могло исправить то, что я уже натворил, да и быть уличённым в содеянном мне не хотелось. Оттого, запросто перемахнув через высокую ограду и больше не оглядываясь, я быстрым шагом направился прочь. В воздухе разливался рекой сверкающий колокольный звон вечерни, заглушая своим мелодичным напевом далёкий сдавленный крик.
Борясь с муками опамятовавшейся совести, я бродил по окрестностям до самого заката. А когда светило размеренно сползло за горизонт, вышел к мосту, озирая открывшийся взору речной простор.
Расположившись на стальных перекрытиях, притом свесив ноги вниз и опустив руки на шелушащуюся от краски перекладину, я принялся наблюдать за Солнцем, чьи лучи нефритовыми искрами разбегались по практически непрозрачной, мутной воде, дробясь и переливаясь в зыбкой ряби. Угнетающее, грузное, будто отлитое из свинца, чувство тяготило изнутри, заставляя все мысли вращаться вокруг него как на привязи. Оно терзало меня беспощадно, вселяя неутолимое беспокойство и подрывая уверенность в том, что я хоть на что-то могу повлиять: я ведь не сумел защитить Михаила, заступиться за единственное существо, проявившее ко мне состраданье. Вот разве что в полном бессилии наблюдать, как оборвалась эта короткая жизнь ни за что, ни про что. Чудовищное бесчинство, – хмуро озадачился я, припоминая в очередной раз тот мучительный эпизод. – Причинять вред – занятие ангела недостойное. И вряд ли вообще возможное. Ангел – лишь свидетель. Или посланник. Не более.
Хотя.. вон и мой недавний поступок бросал тень не только на меня самого, но заодно и на нас на всех. Мне, конечно, было совестно, но больше того, страшно, что братья могли поступить точно так же. Потому я в тайне надеялся, что виденное мной – просто кошмар. И, что, когда стемнеет, всё же будет кому зажигать пропитанные миртом восковые свечи.. и будет кому следить за тем, как острые когти рисуют знаки и символы на столешнице, превращая её в сакральный холст истории древних народов, умолкших языков, не оглашённых тайн.
А ведь там, в покинутом мире, были у меня и другие подопечные, если можно так выразиться. В конце концов, совершать паломничество к чужим святыням – не единственная наша обязанность. Они.. конечно, не были ангелами, кто б мне такое доверил? Они были звёздами: ведь созидать свет – тончайшее и величайшее из искусств. И, как никакое иное занятие, близко к Промыслу.
Однако звёзды не задают вопросов. Не нарушают запретов в подавляющем своём большинстве. А люди… Другие.
Я встрепенулся, нервно дёрнув головой. Разрозненные образы проносились передо мной сумбурной свистопляской, пока контур дневной звезды медленно таял оплывающей свечой, уступая место зыблющимся сумеркам. Я взглянул на призывно мерцающую в закатных отблесках гладь реки, и, поколебавшись секунду, спрыгнул вниз.
Почти без всплесков и брызг я погрузился до самого дна: вес моего тела, согласно градиенту энергии, мог варьироваться, то делая его легче пуха, то, напротив, невероятно тяжёлым. Свойство довольно удобное, пускай пользовался я им редко и неумело, дамасской сталью вскрывая консервные банки, не найдя ей в своей новой обыденности более достойного применения.
Коснувшись ногами вязкого ила, я с любопытством огляделся по сторонам, изучая мусор и хлам, которым густо было усеяно речное ложе. Затем, удовлетворившись следствиями загрязнения окружающей среды, неспешно отправился по направлению течения, заложив руки за спину, будто вольготно прогуливаюсь по вечернему бульвару.
Стемнело, и вдоль набережной искрами спичек вспыхнули фонари: их причудливые блики пробегали по поверхности над моей головой, и я невольно любовался ими, бредя меж эшелонов ненужный вещей, медленно съедаемых речной водой. На месте одного из изгибов русла, на некотором удалении от моста, мой взор среди разного вида сора нежданно-негаданно приметил человеческое тело. Не думал, что люди разбрасываются чем-то подобным! – про себя искренне изумился я, не сразу сообразив, в чём дело.
Зацепившись за обломок арматуры, труп плавно покачивался в такт монотонному пульсу воды. Я подошёл ближе и стал внимательно с интересом изучать застывшие черты утопленника, а, если быть точным, утопленницы. Тело ещё не совсем распухло и лишь едва изменилось в цвете, что свидетельствовало о сравнительно недавнем времени его появления здесь, да и внутренние органы, как мог видеть мой проницательный взор, значительному разложению пока подвергнуты не были. Русые волосы девушки, связанные в многочисленные косы и чередующиеся с искусственными прядями, белыми и цвета электрик, как змеи греческой Медузы горгоны, затейливо извивались над головой, превращая покойницу в волшебную русалку. Кожаные брюки и жилет в некоторых местах были повреждены, вероятно, железной конструкцией, за которую, плывя по теченью к вожделенному морю, зацепился труп.
Имея возможность увидеть последние мгновения жизни, запечатлённые на меркнущей ауре, я не смог удержаться, не пролистав их, будто снимки чужого приватного фотоальбома, застывшие оттисками на радужке мутных глаз. О, это сквозящее чувство одиночества! Как знакомо! Я содрогнулся. Одна, а вокруг огромный, не понимающий ни её потаённых страхов, ни мечтаний, мир, полный измен, предательств и глухой тоски, неутолимой жажды из жадной топи повседневности вспорхнуть легкокрылой птахой навстречу чему-то прекрасному. Нежизнеспособная романтика, даже по моему мнению. Да, некоторые мечты отравляют.
Однако всё, названное выше, было отнюдь не единственным мотивом самоубийства: главным же побудителем столь опрометчивого поступка стало навязчивое желание преодолеть страх самой смерти как таковой. Заглянуть в тёмную комнату, дрожащей рукой сдёрнув траурный покров с загадки всех загадок. Вот так вот. В один присест. Смерть будто сама звала её, манила радужными лентами, обещая вплести их в косы.
Какой была бы судьба погибшей, если б не этот нелепый суицид, я мог примерно предугадать. Она вполне могла бы стать счастливой. Ну или сойти с ума. Вот два сценария с неплохими шансами реализации, как я навскидку просчитал чуть ли не на пальцах. Впрочем, одно недалеко ушло от другого. Тем не менее сейчас ни то, ни это мёртвой «русалке» не грозило.
Разглядывая её, я даже проникся некоторым сочувствием, искоса созерцая, как фантом мечется по Нави, будучи напуганным и обречённым комочком самосознания, с огромной ношей неизжитых эмоций за плечами. Когда переход случается вот так резко.. возможны разного рода неприятности. Самоубийцы – несчастнейшие из существ. И лакомая добыча: в них ещё полно жизни, как бы странно это не прозвучало.
Ну, раз уж не смог помочь ни Ленор, ни Лизе… Когда-то же, да должно получиться! – удивляя себя самого, твёрдо решил я.
Аккуратно высвободив тело из стальной западни, я вдруг ощутил, как вода вокруг стала холоднее. И приобрела неприятный привкус гнили. Обернувшись с трупом наперевес, позади себя я увидел странное существо. Серое, раздутое, как тухлая рыбина. С круглыми неподвижными глазами. Вдоль хребта нежити змеился, едва покачиваясь из стороны в сторону, заострённый плавник. Водяной. Его я повстречал впервые, хоть мавок разок да повидал.
«Куда?» – пробулькало покрытое слизью существо. Я растерянно поглядел на него, потом на труп, и показал пальцем в направленье окованного гранитом берега. «Моя она! Русалкой будет!» – взвился водяной, растопырив перепончатые пальцы, словно преграждая мне дорогу. «Не будет, – тихо, но уверенно возразил я. – Она будет жить». Водяной от души расхохотался. «А ты что же, некромант какой? Мёртвых подымать?» «Нет, – чистосердечно признался я. – Но, думаю, что смогу». «Отдавай девку и убирайся с моей реки!» – посуровел мой собеседник. Я отрицательно покачал головой. Сделаю, раз уж решил. И будь что будет. «Эх, жизнь моя – жестянка…» – с издёвкой прошептал доппельгангер, явно затаив на меня обиду. Его только тут не хватало, накуролесил уже: я человека из-за него покалечил. Всё, зарёкся уже слушать этого советчика-подстрекателя.
«Да разве мало у хозяина реки прекрасных, как водяные лилии, жён?» – мягко проговорил я. Водяной слегка приосанился, видно, приняв робкую попытку наладить диалог за комплемент. «Достаточно, и все – девки видные!» «Ну, а эта, ты погляди только, – я сокрушённо перевёл взгляд на утопленницу. – Не испортила б твою.. восхитительную коллекцию: думаю, долго ты её собирал, старательно, не абы как».
На самом деле девушка была вполне не дурна собой, но вот странноватая причёска, пирсинг на лице, напрочь исколотое серьгами ухо и густо накрашенные растёкшейся подводкой глаза... Чёрная помада нежной красы не добавляла тоже.
Водяной недоверчиво приценился к моей ноше. «А и впрямь! – вдруг захохотал он, да так, что я аж вздрогнул. – Чисто кикимора какая-то! Ай, да забирай, раз люба, не буду я свой цветник сорняками портить!» Мысленно выдохнув, я вежливо поблагодарил хозяина за такую щедрость, и, не теряя времени, решил выбираться на сушу. А то вдруг передумает, разглядит получше, да и не отдаст? Надо бы пошустрей…
Я выволок бездыханное тело на гранитные плиты набережной, бережно уложив на спину. К моему счастью, никто этого не видел. И уселся возле покойной, следя, как многочисленные пожиратели мертвечины вьются вокруг желанной добычи, но держатся пока что на расстоянии, вожделея при первой возможности отхватить кусок побольше.
Нет уж. Разогнав малоприятных компаньонов, как привязчивых мух, я осторожно обратился к охранителю несчастной, зорко наблюдавшему и за её муками, и за моими действиями. Я вовсе и не собирался перечить, ведя беседу сдержанно и уважительно, мягко убеждая в том, что моё предложение не несёт ни малейшего вреда. Говоря откровенно, я ни на что особо не надеялся, но.. как ни странно мне дали добро, если мне оно по карману: все «реставрационные работы» должны были быть проведены за мой счёт, раз уж инициатором незаурядного возвращенья с того света выступил я сам. Нимало не огорчившись, я тотчас же согласился. Инвестиция сомнительная, конечно, да чего уж.
Наконец, уяснив, что воспитательным беседам я не поддаюсь, оппонент решил сменить тактику, перейдя к нравоученьям плана сугубо физического. Грубо толкнув меня на чугунную изгородь, отделявшую территорию Собора от мирской суеты, и довольно хмыкнув, мужчина, вслед за тем, попытался ударить меня кулаком. Аккуратно перехватив его кисть, я немного неловко отвёл удар, не меняясь в лице. Я хотел вновь отыскать свой радужный мост над горящей рекой расплавленного за грозовым фронтом солнца, но, к сожаленью, не видел ничего кроме сизых ленивых туч.
Нечисть уже захлопала в ладоши и заулюлюкала. Очень уж им хотелось поглядеть на то, как я отхвачу оплеуху, или словлю удар в челюсть. Мужчина, подзадориваемый эдакой группой поддержки, всё не унимался. Вот что значит оказаться не в то время и не в том месте, – мысленно выдохнул я. Бесспорно, это было моим главным и самым примечательным талантом. Впрочем, именно такой вот казус со мной приключился впервые, хотя хождений по заплёванным городским тротуарам, как по мукам, в моём распорядке дня хватало.
Ну, где же ты, моя радуга?.. Я так хочу понять, что же там, на другой стороне?
А вместо этого.. животные нападки и бесстыдные ругательства.. покатывающиеся со смеху черти.. и снова слова.. слова.. я видел их вполне отчётливо, и имели всё эти разнузданные высказывания неправильную угловатую форму, да ещё и тошнотворный запах гнили в придачу. Меня даже стало слегка мутить, будто я долгое время вдыхаю амбре тухлых рыбьих голов, стоя в склизких отходах по колено. Какой уж тут сияющий мост?..
Без лишних эмоций отведя очередной удар, я задумчиво глянул на свою расправленную ладонь.
«Дава-ай», – змеёй зашипел в ухо двойник, так, что я содрогнулся.
Ангельская длань, что без труда могла овеществить свет. Только вот.. не рыщут ангелы по помойкам среди стухших очисток и разлагающегося мусора, не внемлют глумливому собачьему тявканью, и, смалодушничав, не бросают друзей в беде.
Вздохнув, словно окончательно попрощавшись с небесами, миг спустя я, болезненно скривив линию губ, полоснул мужчину когтями по лицу, будто брезгливо отмахнулся от назойливого насекомого, притом ненароком зацепив глазное яблоко. И стал с безразличием наблюдать, как из глазницы бедолаги потекла вязкая, перемешанная со слизью, кровавая жижа. Черти мигом заткнули свои глумливые пасти. Отражение в окнах кафе напротив довольно скалилось во всю ширь. Вот разве что в ладоши не хлопало. Какой он всё-таки.. жуткий. И, где, интересно, он был тогда, когда я остался лицом к лицу с Настройщиком? А когда я стоял перед развалинами Храма?.. Смелый, ловкий, умелый? Ничего подобного! Трус!
«На себя посмотри!» – зло шикнул двойник, мигом переменившись в лице.
Но разговор я не поддержал: не много у нас было тем для приятных бесед.
То, что я сделал, и ударом-то назвать было нельзя. Драться я, конечно же, обучен не был, постановкой поз и механикой телодвижений, подобающих случаю, не владел. Мой спонтанный выпад, однако, оказался таким молниеносно-быстрым, что я даже не замарался смердящим безобразным месивом. В смесь порхающих в воздухе запахов вплелись солёные металлические нотки, придавая общему фону вечера лёгкую горечь.
Мне вдруг сделалось не по себе. Нельзя причинять вред, – нервно застучало в висках. – Нет у меня такого права. Мой уровень допуска – наблюдать. Странные побуждения пугали и будоражили. Поступать как они, ощущать, как они, причинять.. боль, как это свойственно людям… Зачем? Зачем…
А тем временем изувеченный мужчина истошно вопил и метался по улице, зажимая ладонью глубокие параллельные порезы на перекошенном от боли лице и разбрызгивая по сторонам винно-красные капли. И вот тут-то я увидел, как затмевая его разум, расцветают подобно алым макам, яркие вспышки, настырно прорастая сквозь людское тело, то распуская, то вновь собирая свои багряные лепестки. Слегка склонив голову на бок, несколько секунд я восхищённо взирал на происходящее – изумительный букет огненных цветов околдовал меня, и вдруг мне до нестерпимости захотелось сорвать их. Сжать в ладони. Вдохнуть аромат, доносящийся с Той Стороны Радужного моста. Да вот же он!.. Доппельгангер, моментально забыв про свою обиду, сладко и напевно зашептал, что это же элементарно просто. Слушая его против воли, я, признаться, с трудом справлялся с внезапно нахлынувшим желанием довести начатое дело до конца, украдкой подсмотрев сквозь замочную скважину мистерии Смерти.
Отнять жизнь легко – ведь она так уязвима. Хрупкий алый мак. Наркотически-пьянящий. А стебелёк чарующего цветка так непозволительно тонок. Поддаться эмоциям, отпустить вожжи... Хрусь.
«Никто не в праве тебя судить – ни здесь, ни где б это ни было ещё, давай!»
Я тряхнул головой, прогоняя настырное наваждение. С трудом, но мне всё ж удалось одержать победу. На этот раз.
Придя в себя, я принял единственно разумное решенье: поскорей скрыться с места происшествия. Едва ли моё раскаянье могло исправить то, что я уже натворил, да и быть уличённым в содеянном мне не хотелось. Оттого, запросто перемахнув через высокую ограду и больше не оглядываясь, я быстрым шагом направился прочь. В воздухе разливался рекой сверкающий колокольный звон вечерни, заглушая своим мелодичным напевом далёкий сдавленный крик.
Глава 48. Водяной
Борясь с муками опамятовавшейся совести, я бродил по окрестностям до самого заката. А когда светило размеренно сползло за горизонт, вышел к мосту, озирая открывшийся взору речной простор.
Расположившись на стальных перекрытиях, притом свесив ноги вниз и опустив руки на шелушащуюся от краски перекладину, я принялся наблюдать за Солнцем, чьи лучи нефритовыми искрами разбегались по практически непрозрачной, мутной воде, дробясь и переливаясь в зыбкой ряби. Угнетающее, грузное, будто отлитое из свинца, чувство тяготило изнутри, заставляя все мысли вращаться вокруг него как на привязи. Оно терзало меня беспощадно, вселяя неутолимое беспокойство и подрывая уверенность в том, что я хоть на что-то могу повлиять: я ведь не сумел защитить Михаила, заступиться за единственное существо, проявившее ко мне состраданье. Вот разве что в полном бессилии наблюдать, как оборвалась эта короткая жизнь ни за что, ни про что. Чудовищное бесчинство, – хмуро озадачился я, припоминая в очередной раз тот мучительный эпизод. – Причинять вред – занятие ангела недостойное. И вряд ли вообще возможное. Ангел – лишь свидетель. Или посланник. Не более.
Хотя.. вон и мой недавний поступок бросал тень не только на меня самого, но заодно и на нас на всех. Мне, конечно, было совестно, но больше того, страшно, что братья могли поступить точно так же. Потому я в тайне надеялся, что виденное мной – просто кошмар. И, что, когда стемнеет, всё же будет кому зажигать пропитанные миртом восковые свечи.. и будет кому следить за тем, как острые когти рисуют знаки и символы на столешнице, превращая её в сакральный холст истории древних народов, умолкших языков, не оглашённых тайн.
А ведь там, в покинутом мире, были у меня и другие подопечные, если можно так выразиться. В конце концов, совершать паломничество к чужим святыням – не единственная наша обязанность. Они.. конечно, не были ангелами, кто б мне такое доверил? Они были звёздами: ведь созидать свет – тончайшее и величайшее из искусств. И, как никакое иное занятие, близко к Промыслу.
Однако звёзды не задают вопросов. Не нарушают запретов в подавляющем своём большинстве. А люди… Другие.
Я встрепенулся, нервно дёрнув головой. Разрозненные образы проносились передо мной сумбурной свистопляской, пока контур дневной звезды медленно таял оплывающей свечой, уступая место зыблющимся сумеркам. Я взглянул на призывно мерцающую в закатных отблесках гладь реки, и, поколебавшись секунду, спрыгнул вниз.
Почти без всплесков и брызг я погрузился до самого дна: вес моего тела, согласно градиенту энергии, мог варьироваться, то делая его легче пуха, то, напротив, невероятно тяжёлым. Свойство довольно удобное, пускай пользовался я им редко и неумело, дамасской сталью вскрывая консервные банки, не найдя ей в своей новой обыденности более достойного применения.
Коснувшись ногами вязкого ила, я с любопытством огляделся по сторонам, изучая мусор и хлам, которым густо было усеяно речное ложе. Затем, удовлетворившись следствиями загрязнения окружающей среды, неспешно отправился по направлению течения, заложив руки за спину, будто вольготно прогуливаюсь по вечернему бульвару.
Стемнело, и вдоль набережной искрами спичек вспыхнули фонари: их причудливые блики пробегали по поверхности над моей головой, и я невольно любовался ими, бредя меж эшелонов ненужный вещей, медленно съедаемых речной водой. На месте одного из изгибов русла, на некотором удалении от моста, мой взор среди разного вида сора нежданно-негаданно приметил человеческое тело. Не думал, что люди разбрасываются чем-то подобным! – про себя искренне изумился я, не сразу сообразив, в чём дело.
Зацепившись за обломок арматуры, труп плавно покачивался в такт монотонному пульсу воды. Я подошёл ближе и стал внимательно с интересом изучать застывшие черты утопленника, а, если быть точным, утопленницы. Тело ещё не совсем распухло и лишь едва изменилось в цвете, что свидетельствовало о сравнительно недавнем времени его появления здесь, да и внутренние органы, как мог видеть мой проницательный взор, значительному разложению пока подвергнуты не были. Русые волосы девушки, связанные в многочисленные косы и чередующиеся с искусственными прядями, белыми и цвета электрик, как змеи греческой Медузы горгоны, затейливо извивались над головой, превращая покойницу в волшебную русалку. Кожаные брюки и жилет в некоторых местах были повреждены, вероятно, железной конструкцией, за которую, плывя по теченью к вожделенному морю, зацепился труп.
Имея возможность увидеть последние мгновения жизни, запечатлённые на меркнущей ауре, я не смог удержаться, не пролистав их, будто снимки чужого приватного фотоальбома, застывшие оттисками на радужке мутных глаз. О, это сквозящее чувство одиночества! Как знакомо! Я содрогнулся. Одна, а вокруг огромный, не понимающий ни её потаённых страхов, ни мечтаний, мир, полный измен, предательств и глухой тоски, неутолимой жажды из жадной топи повседневности вспорхнуть легкокрылой птахой навстречу чему-то прекрасному. Нежизнеспособная романтика, даже по моему мнению. Да, некоторые мечты отравляют.
Однако всё, названное выше, было отнюдь не единственным мотивом самоубийства: главным же побудителем столь опрометчивого поступка стало навязчивое желание преодолеть страх самой смерти как таковой. Заглянуть в тёмную комнату, дрожащей рукой сдёрнув траурный покров с загадки всех загадок. Вот так вот. В один присест. Смерть будто сама звала её, манила радужными лентами, обещая вплести их в косы.
Какой была бы судьба погибшей, если б не этот нелепый суицид, я мог примерно предугадать. Она вполне могла бы стать счастливой. Ну или сойти с ума. Вот два сценария с неплохими шансами реализации, как я навскидку просчитал чуть ли не на пальцах. Впрочем, одно недалеко ушло от другого. Тем не менее сейчас ни то, ни это мёртвой «русалке» не грозило.
Разглядывая её, я даже проникся некоторым сочувствием, искоса созерцая, как фантом мечется по Нави, будучи напуганным и обречённым комочком самосознания, с огромной ношей неизжитых эмоций за плечами. Когда переход случается вот так резко.. возможны разного рода неприятности. Самоубийцы – несчастнейшие из существ. И лакомая добыча: в них ещё полно жизни, как бы странно это не прозвучало.
Ну, раз уж не смог помочь ни Ленор, ни Лизе… Когда-то же, да должно получиться! – удивляя себя самого, твёрдо решил я.
Аккуратно высвободив тело из стальной западни, я вдруг ощутил, как вода вокруг стала холоднее. И приобрела неприятный привкус гнили. Обернувшись с трупом наперевес, позади себя я увидел странное существо. Серое, раздутое, как тухлая рыбина. С круглыми неподвижными глазами. Вдоль хребта нежити змеился, едва покачиваясь из стороны в сторону, заострённый плавник. Водяной. Его я повстречал впервые, хоть мавок разок да повидал.
«Куда?» – пробулькало покрытое слизью существо. Я растерянно поглядел на него, потом на труп, и показал пальцем в направленье окованного гранитом берега. «Моя она! Русалкой будет!» – взвился водяной, растопырив перепончатые пальцы, словно преграждая мне дорогу. «Не будет, – тихо, но уверенно возразил я. – Она будет жить». Водяной от души расхохотался. «А ты что же, некромант какой? Мёртвых подымать?» «Нет, – чистосердечно признался я. – Но, думаю, что смогу». «Отдавай девку и убирайся с моей реки!» – посуровел мой собеседник. Я отрицательно покачал головой. Сделаю, раз уж решил. И будь что будет. «Эх, жизнь моя – жестянка…» – с издёвкой прошептал доппельгангер, явно затаив на меня обиду. Его только тут не хватало, накуролесил уже: я человека из-за него покалечил. Всё, зарёкся уже слушать этого советчика-подстрекателя.
«Да разве мало у хозяина реки прекрасных, как водяные лилии, жён?» – мягко проговорил я. Водяной слегка приосанился, видно, приняв робкую попытку наладить диалог за комплемент. «Достаточно, и все – девки видные!» «Ну, а эта, ты погляди только, – я сокрушённо перевёл взгляд на утопленницу. – Не испортила б твою.. восхитительную коллекцию: думаю, долго ты её собирал, старательно, не абы как».
На самом деле девушка была вполне не дурна собой, но вот странноватая причёска, пирсинг на лице, напрочь исколотое серьгами ухо и густо накрашенные растёкшейся подводкой глаза... Чёрная помада нежной красы не добавляла тоже.
Водяной недоверчиво приценился к моей ноше. «А и впрямь! – вдруг захохотал он, да так, что я аж вздрогнул. – Чисто кикимора какая-то! Ай, да забирай, раз люба, не буду я свой цветник сорняками портить!» Мысленно выдохнув, я вежливо поблагодарил хозяина за такую щедрость, и, не теряя времени, решил выбираться на сушу. А то вдруг передумает, разглядит получше, да и не отдаст? Надо бы пошустрей…
Глава 49. Табула раса
Я выволок бездыханное тело на гранитные плиты набережной, бережно уложив на спину. К моему счастью, никто этого не видел. И уселся возле покойной, следя, как многочисленные пожиратели мертвечины вьются вокруг желанной добычи, но держатся пока что на расстоянии, вожделея при первой возможности отхватить кусок побольше.
Нет уж. Разогнав малоприятных компаньонов, как привязчивых мух, я осторожно обратился к охранителю несчастной, зорко наблюдавшему и за её муками, и за моими действиями. Я вовсе и не собирался перечить, ведя беседу сдержанно и уважительно, мягко убеждая в том, что моё предложение не несёт ни малейшего вреда. Говоря откровенно, я ни на что особо не надеялся, но.. как ни странно мне дали добро, если мне оно по карману: все «реставрационные работы» должны были быть проведены за мой счёт, раз уж инициатором незаурядного возвращенья с того света выступил я сам. Нимало не огорчившись, я тотчас же согласился. Инвестиция сомнительная, конечно, да чего уж.
