Я успел ощутить лишь, как жестко сжались на моих запястьях ледяные пальцы. И инстинктивно дёрнулся вперёд, пытаясь освободиться, да всё бестолку. Безжалостно вывернув мне руки, как недостойному поблажек рецидивисту, Хранитель крепко зафиксировал меня в своих цепких когтях. Осознав всю нелепость попыток, я перестал вырываться, покорно склонив голову и ожидая неотвратимого. При всём напускном смирении, как же мне было страшно, господи. Неприятная дрожь пронзала всё существо насквозь, прошивала рваными стежками. Что бы я ни сказал.. как бы ни попытался объясниться – они меня всё равно не поймут. Оправдательный вердикт априори невозможен, будь я хоть трижды прав. Ни о каком помиловании, и ввиду наличия смягчающих обстоятельств, не шло и речи. Сломанной технике нет оправдания. В утиль, и всё тут. Разговор короткий. Совершенные воплощения Абсолютных Законов беспощадны, как неумолима гравитация и неизбежна энтропия. Земные слабости, которыми я был так неизлечимо болен, им были неведомы и чужды.
Однако мрак покровом своего траурного занавеса скрывал ещё одну тайну, разоблачая страшные секреты постепенно, видно, чтоб произвести на зрителя максимальный эффект вдумчивой расстановкой акцентов. Устремив взор чуть правее фигуры первого Хранителя, я различил ещё чей-то силуэт, медленно выкристаллизовывавшийся из зыбкой темноты. Не скажу, что ожидал увидеть его, впрочем, не могу утверждать, что удивился. Зачем здесь потребовалось его присутствие, если всё уже предопределено? Меня ведь не «починить», или...
Да, это был мой Учитель. Невесть с чего вдруг в груди затеплилась глупая, иррациональная надежда. Я всем своим существом потянулся к нему. Ну, вот сейчас.. меня выслушают, поймут и оправдают!.. А возможно даже и исцелят, избавив от дурной привычки стремиться к недозволенному раз и навсегда.
Однако в последующую секунду всё внутри меня оборвалось – взлетевшим ввысь цветным серпантином, мои чаянья клубком неопрятных лент рухнули вниз: сжимая длинными когтями тонкую кожу, едва проминая эту нежную ткань, и чуть запрокинув человеку голову, мой наставник держал Мигеля. Боясь пошевелиться, чтоб не перерезать себе горло об эти острые лезвия, молодой маг стоял неподвижно. Его глаза, устремлённые на меня, нервно блестели, однако он старался даже и в такой непростой ситуации сохранять присутствие духа, пускай от него и веяло отчаяньем. Я никак не мог взять в толк, о ком же Михаил сокрушается больше: о себе, обо мне, или о невыполненном обещанье, пустом, но притом невероятно трогательном, как мёртвая бабочка, пришпиленная иголкой к белому полотну. «Они тебя не найдут…» Ну что же.. они нашли.. нас.
В свою очередь Настройщик пристально следил за тем, как наплывами сменяют друг друга разнокалиберные эмоции в выражении моего лица. Я отчего-то вмиг расхотел называть его Учителем или вот хотя бы наставником. Нет, просто Настройщик. Схемотехник. Инженер. Чёрные узкие зрачки, колючие, как булавки портного, беззастенчиво заглядывали в самые сокровенные закоулки моего стенающего существа, потроша нутро, освобождая от мягких тканей, кромсая по живому, глубже и глубже, слой за слоем. Небрежно распоряжаясь в моём запутанном архиве, он последовательно читал заголовки неряшливо раскиданных папок, изучал мои переживания, мечты и страхи, перебирая их будто потрёпанные листы личного дела. Меня словно привязали к позорному столбу на базарной площади, выставив на всеобщее обозрение. Отвратительно. Меня мучили стыд и страх, и вкупе с тем невозможность что-либо противопоставить такому бессовестному вмешательству в мой сокровенный внутренний мир. Как бы отчаянно я не сопротивлялся, всё никак не мог вырвать книгу своей испорченной души, мне, так и эдак неположенной, из беспощадных ладоней Настройщика. А он листал страницу за страницей размеренно и методично. Озноб во всём теле усилился, сравнившись с предсмертною судорогой. Я знал.. теперь-то я знал наверняка, что в конечном итоге произойдёт. Нечего было делить тайны, одному только Богу заповеданные, с человеком. Сам виноват. Сам.
Не вынеся дольше размеренной пытки, я, прежде что-то тихо шепча, наконец, перешёл на сдавленный хриплый крик. С лихорадочным жаром я принялся говорить Настройщику, то повышая интонацию, то низводя громкость почти до нуля, проглатывая фразы и давясь словами, чтобы оставил мою истрёпанную душу, или что там у меня заместо неё, в покое: я и сам прекрасно справляюсь – помощники в столь интимном деле, как самоистязание, мне даром не нужны! И чтоб отпустил.. Михаила… Он-то в чём провинился? В чём?! За какие такие грехи он должен платить? Он что, повинен в том, что умеет слушать, сострадать, в том, что он.. человек?!
Выдыхая слова обжигающим паром, я судорожно пытался ослабить железную хватку Стража, но безуспешно. Настройщик тем временем бесстрастно наблюдал за моими действиями: как я скалил зубы, задыхаясь от своей беспомощности, хрипел и рычал, теряя голос, как смел разговаривать с ним на таком оскорбительно-примитивном языке дикарей. Каким ничтожным, должно быть, я ему казался: жалкой и мерзкой тварью, окончательно утратившей изначальный облик. Впрочем, нет. Не казался. Ему было всё равно. Перед собою, могу поклясться, он видел лишь непоправимо повреждённый элемент, придирчиво изучая причину поломки и следствия, к которым она привела, чтоб не допустить подобных эксцессов в дальнейшем.
Завершив составление своего протокола, мой мучитель неторопливо перевёл взгляд на Мигеля, и в этот момент всё на миг замерло. Потом заторможенной кинохроникой движение возобновилось, но каждый последующий кадр будто бы замедлялся относительно предыдущего, становился протяжным, как стон, витающий меж немых стен концентрационных лагерей.
Я наблюдал, как нарочито медленно Настройщик разжал ладонь, что прежде сдавливала подбородок молодого мага. Как другая его ладонь неспешно легла на лоб моего бедного ученика, будто заботливая матушка проверяла температуру у своего чада. Мой собственный выдох-крик повис желеобразными волнами в окостеневшем пространстве, и я вполне мог созерцать его, как нечто вещественное, просчитывая частоту и амплитуду. Видел я и то, как мельхиоровый коготь аккуратно и точно, будто хирургический скальпель, прочертил тонкую линию, разрезав горло от уха до уха. В ту самую секунду мне почудилось, будто я во всей полноте могу ощутить боль, которую испытывал Михаил, беспомощно наблюдая за тем, как из аккуратного надреза меж податливо разошедшимися пластами кожи хлынула тёплая живая кровь. Привкус металла на губах, солёный и терпкий. Этот невероятный аромат. Вся моя неуёмная дерзость, а совместно с ней и последние силы меня покинули, и я безвольной марионеткой повис в не ведающих усталости руках Хранителя.
«Смотри, – пронеслась в зыбком вакууме то ли мысль, то ли фраза. – Кровь – сама память. Бесконечная летопись, нотный стан. Слышишь ли ты.. эту симфонию, вплавленную в Вечность?»
Но никакой музыки я, конечно же, не слышал. И даже не мог сказать наверняка, кто выдвинул этот абсурдный тезис. Я лицезрел только смерть.
Смерть.. тогда она показалась мне чем-то непоправимым, хотя никогда прежде я не воспринимал её так. Ведь завершилась всего-то одна мимолётная жизнь. Да, юная, неокрепшая, но в масштабе космическом большого значения не имеющая. Тем не менее я думать-не думал о величии или же значимости прожитых молодым магом лет, но о том лишь, что живым больше его не увижу. И что эта кровь – и на моих руках тоже.
Обесточенный, словно выкрученная из патрона перегоревшая лампа, я забылся.
..Когда я открыл глаза, надо мной неизменным куполом сквозь вязь трепещущей на ветру листвы простиралось небо. По краям редких белоснежных облаков янтарными бликами играло Солнце, контрастно подсвечивая растушёванный контур. Я смотрел ввысь, не в состоянии понять, какая из реальностей.. реальна. Я лежал на земле недвижно, боясь пошевелиться и опять соскользнуть в логово нестерпимого кошмара, но на сей раз остаться там уже до скончания времён.
Если б Ад для меня существовал – то я представлял бы его себе именно таким. Замкнутым. Неизменным блужданьем по кругу. Бутылкой Клейна для провинившегося джинна – в которой и вход, и выход неминуемо смыкаются друг с другом. И с бесконечным чувством собственной вины, вкупе с невозможностью что-либо исправить.
Я закрыл глаза.
Глава 47. Алые маки
Когда день уже клонился к вечеру, я, наконец, переборов липкий страх, медленно поднялся из зарослей: причин, доподлинно прояснявших моё нынешнее местоположение среди сердито ощерившихся веток на ум не приходило. Жасмин тотчас щедро осыпал меня белоснежными лепестками, овеяв и обняв терпким ароматом. Выбравшись на встречу тускнеющему свету и пошатываясь то ли опамятовавшимся лунатиком, то ли протрезвевшим забулдыгой, я медленно побрёл вперёд, в душе не ведая, куда и зачем. Я был опустошён. И до неприятной дрожи в коленях ослаблен, ощущая дурное самочувствие вполне себе по-человечески, без каких-либо запредельных излишеств: ведь то, чем я являлся по существу, отсекши напрочь всё людское, не могло себя чувствовать дурно. У утилит всего два предустановленных по умолчанью режима: функционирование или отсутствие такового.
Никак не находя себе места, я искренне хотел бы увидеть Мигеля, просто удостовериться, что с ним всё в порядке, что очередного тяжкого греха за душой у меня нет, но моё ноющее нутро пугливо сжималось в пульсирующий комок, когда я во всех подробностях, любезно прорисованных воображеньем, представлял себе.. пустую квартиру, раскрытый на письменном столе фолиант, пропитанный многовековой историей; дневник, с обрывающейся на полуслове записью на полях, и тишину, в которой лёгким посвистом звучала б прекрасная, но невыразимо печальная музыка...
По этой самой причине я в нерешительности скитался по всё тому же усталому городу, будто застряв на сконструированном специально для меня кругу Преисподней.
Да, вот уж точно – Дьявол кроется в деталях.
Доселе я и вообразить не мог, как много значит одна маленькая жизнь. А теперь мне было страшно узнать наверняка, что среди миллиардов людских «сегодня» стало на один пунктик меньше. Ну, у меня, конечно, имелось немало знакомых и из иных сфер, но, они, скорее, были вежливыми приятелями: привет-пока, как погодка на Плутоне? А вот преданными друзьями не были. Кто б из них рискнул склониться за изгиб Радужного моста, на встречу жару горящей реки, чтоб вытащить меня, непутёвого, оттуда? Желающих тьма.
Очертания окружающего, покачиваясь бумажным корабликом, плыли как по волнам, в поволоке тягостных раздумий. Идя вперёд, я едва разбирал дорогу, видя лишь сходящиеся вдали цветные полосы, словно вновь ступаю по злополучной радуге, которая то и дело становилась монохромной, в тон городской серости, а затем сызнова расцветала множеством непредсказуемых оттенков.
Витая где-то в пасмурных облаках своих переменчивых настроений, я ненароком задел плечом проходившего мимо пешехода. Удар вышел не сильным, однако мужчину слегка отбросило в сторону. Несмотря на ничтожность последствий, его резкая реакция на моё безобидное, непреднамеренное действие оказалась несколько неожиданной: во-первых, он заметил моё присутствие, прежде худо-бедно скрадываемое от людских глаз. Остановился, развернувшись ко мне, вяло плетущемуся дальше, и довольно грубо схватил меня за руку, вынудив обернуться. Сияющая радуга померкла. Я медленно моргнул, словно прогружая операционную систему, пребывавшую в спящем режиме.
Человек, вцепившийся мне в локоть, массивный и коренастый, настроен оказался далеко не дружелюбно. И вести со мной вежливых бесед о радужных мостах и симфониях смерти не намеревался и вовсе. Большие города в принципе, – успел взять на заметку я, – не располагают к душевной широте, напротив: чем больше масштаб мегаполиса, тем сильнее эта самая «душа» сжимается в грудной клетке обладателя, меркантильно экономя пространство, словно она силится втиснуться в переполненный вагон, едва выгадывая для себя местечко в несущемся сквозь мрак поезде под названием «жизнь». К какому такому пункту назначения она стремится, пояснять, так думается, не нужно. В конечном итоге, все поезда прибывают туда. Только вот случается иногда, души выходят на промежуточных станциях ради глотка свежего воздуха. И, не дожидаясь их, состав трогается дальше. Тело по-прежнему расходует кислород и производит углекислый газ, переваривает органику, реагирует на внешние раздражители. Колёса мерно отбивают всё тот же привычный ритм. И, в общем, не так уж бросается в глаза тот малозначительный факт, что носитель.. давно ничего не носит. Материя живёт за счёт остаточной связи, тусклого еле различимого эха. Остаётся разве что мотать на клубок тёмную пряжу. Впрочем, не мне, производному системной ошибки, рассуждать на подобные темы и хаять божье ремесло.
Пока я отвлёкся на своё, меня увлечённо отчитывали, притом в довольно грубой форме. Двойник бы восхитился, позаимствовав несколько колоритных оборотов про запас: он-то тоже обожал высказать мне всё без стесненья. Как и тот некромант, Мара. Пожалуй, эти двое нашли б общий язык, – вдруг отчего-то пришло мне на ум. – Примерно, как жаба с гадюкой.
..Казалось бы, бывший слесарь, домушник после отсидки, по совместительству алкоголик. С какой такой стати я вообще ему сдался? Где-то за спиной прозвучал противный смешок вкупе с похрюкиванием: «А нечего в чужие картишки заглядывать! В игру не приглашали!»
А-а.. так это местная хтонь забавляется. Ну спасибо. Самое время! Ух, какие злопамятные.
По присущей мне наивности я надеялся, что, растратив резерв красноречия, прохожий уймётся, направившись дальше по своим делам: он-то видел поди всего лишь долговязого студентишку, а вовсе не незадачливого ангела. Какой ему с меня прок? Поживой не располагаю, лупить меня – не много чести. Всё черти подначивали. Разве мало других дел у человека? Но увы, сейчас его единственным и, безусловно, важным делом был я. Вероятно, ровно так чуют незваных гостей дворовые собаки. Люди же, руководствующиеся инстинктами подкорковых структур, ничуть не лучше. Всё те же первобытные инстинкты. И заплечная нечисть, которая на них умело играет.
Сжав мои предплечья короткими, будто обрубленными, пальцами, мужчина, глубоко оскорблённый как отсутствием у меня координации движений, так и моим молчанием, принялся трясти меня точно куклу, всё больше входя в раж. Он возбуждённо проговаривал нецензурные нравоучения и в обязательном порядке пытался донести до меня сказанное, точно Скрижали Завета, давясь слюной и раз за разом повторяясь. Едкий запах перегара мешался в воздухе с холодящим предчувствием дождя, выхлопами машин и едва долетающим со стороны Собора флёром фимиама. Не самая уравновешенная композиция. Стоило б её несколько доработать.
Изучая грузно ползущие по линии горизонта тучи, набухшие, будто мокрая вата, я воспринимал только отрывочные фразы, которые вне контекста не имели ни малейшего смысла. Если честно, я здорово сомневался, а имели ли они его в принципе? Черти же ржали от души: уши закладывало от их гогота. Я, как и прежде храня безмолвие, слушал невнятный собачий лай, силясь угадать в нём ритмический рисунок, просчитывая паузы и такты.
