Сдав ребёнка с рук на руки, Райтэн вернулся к Олив.
Она так и осталась сидеть на полу, устало привалившись спиной к книжному шкафу и прикрыв глаза.
Райтэн молча устроился рядом, подсовывая руку ей за спину; она, завозившись, устроилась удобнее в его объятиях. Теперь ему удачно открылся ракурс на её расслабленное лицо, и он залюбовался ею.
Густые брови с чётким рисунком, тонкая линия носа, сжатые губы и мягкий подбородок — но особенно ему нравились скулы, с одной стороны испещрённые давно зажившими шрамами. Илмарт поэтично выразился о них, что они лишь подчёркивают трогательную уязвимость её женственности. Райтэн был далёк от столь возвышенных оборотов и попросту полагал, что шрамы эти лучше, чем что бы то ни было, подчёркивают боевой нрав Олив и отображают её решительный смелый характер.
Как это всегда с ним бывало, когда он начинал смотреть на неё, он не сумел устоять и не прикоснуться к ней.
Пальцы его нежно и осторожно прошлись по её щеке, той, что со шрамами; хотя глаза её были закрыты, она не вздрогнула от этого неожиданного прикосновения, как бывало с нею раньше, а томно вздохнула и потёрлась о его руку.
В его пальцах запуталось несколько её волосков, заставив его удивлённо сморгнуть: он не видел их, пока не почувствовал кожей, потому что они были совершенно седые.
С глубоким недоумением он отметил, поправляя эти волосы, что одна из передних прядей у неё почти сплошь седая — раньше он никогда в упор не замечал этого.
Олив была младше него всего на три года; теперь ей было тридцать семь, и годы — а заодно и роды — оставили заметный след на её внешности. Складка у губ, морщинки у глаз и на лбу, седина — не только в волосах, но, как Райтэн сейчас с изумлением осознал, и в ресницах.
До этого момента ему как-то и вообще не приходило в голову, что люди седеют и ресницами. Открытие этого его поразило; и ему подумалось, что они идут Олив просто необыкновенно.
Он наклонился и поцеловал её в эти ресницы.
— Эй! — шутливо толкнулась она. — Щекотно же!
Он рассмеялся и поцеловал её в нос.
— Тогнар! — возмутилась она, но в возмущении этом ощутимо дрожал смех.
— Люблю тебя, — вдруг серьёзно сказал Райтэн и сам замер, поскольку эти слова вырвались у него непроизвольно.
Ему почему-то всегда казалось немного стыдным говорить такие вещи прямо, и обычно он избегал конкретно этой фразы — возможно, к тому же, полагая её слишком банальной и не вполне потому подходящей для выражения его безусловно уникальных и небанальных чувств.
Олив широко распахнула глаза; в них плескалось выражение такой беззащитной нежности, что Райтэн беспомощно повторил:
— Люблю! — и поцеловал её в губы.
Она ответила жарко и порывисто; потом отстранилась и тихо рассмеялась. И он по этому тихому счастливому смеху понял, что ей очень нравится слушать именно эти банальные и скучные слова — но она никогда ему об этом не говорила, потому что...
Сердце у него мучительно ёкнуло.
Потому что, видимо, не считала, что её чувства стоят того, чтобы он что-то изменил в своём поведении — а он, и впрямь, не любил всю эту сентиментальщину и полагал, что поступки говорят лучше любых слов, поэтому нечего говорить впустую там, где за тебя должны говорить твои дела.
— Мне следует чаще говорить, что я люблю тебя, да? — спокойно и даже несколько отстранёно проговорил он свой вывод.
Она посмотрела на него удивлённо; потом неловко повела плечом, улыбаясь скорее стеснительно, и, хотя она так ничего и не сказала, он убедился в верности этого вывода.
Он остро, мучительно осознал, что она не сказала бы об этой своей потребности сама — не желая стеснить его. И он мог бы так и не догадаться — потому что он не умел догадываться о таких вещах.
Резко его накрыло осознание схожести и внутреннего родства с собственным отцом. Он был совершенно деморализован пониманием, что уже повторяет его ошибки, и что его самые близкие люди — его родная, обожаемая Олив! — точно так же не решаются поговорить с ним о своих чувствах, как он всю жизнь не решался поговорить о своих с отцом.
Эмоции его вполне отражались на его лице. Олив увидела, что он шокирован пониманием чего-то, совершенно пока непонятного ей; учитывая контекст их разговора, она сделала выводы, весьма близкие к реальности, и постаралась его успокоить.
— Тэн, — она нежно провела пальцами по его лицу, — конечно же, я знаю, что ты любишь меня. Даже если ты этого не говоришь, — уверенно добавила она.
— Но тебе хотелось бы это слышать, — упрямо повторил он; лицо его приобрело решительное выражение, которое было явным предвестником того, что теперь он с присущим ему пылом будет говорить это даже слишком часто.
Олив рассмеялась и не стала отпираться:
— Хотелось бы, — согласилась она, мягко наклоняя голову набок с разглядывая его с нежностью, — очень.
Он в ответ долго смотрел на неё серьёзно и даже чуточку агрессивно, затем предложил:
— Давай ты мне всегда будешь говорить, чего тебе хочется?
Растерянность Олив заметно отразилась на её лице. Она совсем не понимала, почему его так взволновал этот вопрос.
— Я постараюсь, — тем не менее, пообещала она.
Он осторожно взял её руку, поднёс к своим губам и поцеловал.
— Тэн. — Голос её посерьёзнел. — Что-то случилось? — с лёгкой тревогой уточнила она.
Ей было очевидно, что какая-то тяжёлая эмоциональная мысль гнетёт его изнутри; она думала сперва, что он, как и все они, переживает за Дерека, но теперь заподозрила, что дело в чём-то ином.
Райтэн досадливо поморщился. Он не планировал делиться с нею подробностями своей недавней ссоры с отцом.
Он и вообще не делился с нею подробностями своих отношений с ним.
Во-первых, ему это было слишком стыдно, потому что он был весьма недоволен своим собственным поведением. Во-вторых, он полагал, что Олив начнёт переживать за него, и ему хотелось оградить её от этих переживаний.
Заметив его очевидное нежелание говорить, Олив красноречиво возвела глаза к потолку. На её лице было ярко, бескомпромиссно и жёстко написано: «Тогнар, где твои мозги?» — однако она так и не озвучила эту мысль, а только тяжело вздохнула и взглянула на него с мученическим смирением во взгляде.
За этим выражением он увидел её согласие не лезть к нему в душу, раз уж ему этого не хочется; и именно эта её готовность принимать его молчание и не доставать вопросами пробудили в нём потребность раскрыться перед ней.
— Я с отцом поссорился, — тихо признался он.
Мгновение удивления на её лице сменилось пониманием.
— Из-за Дера? — немедленно сообразила она и чуть фыркнула. — Ну, прости, но ты тут полностью прав! Твоему отцу не следовало устраивать такие фокусы у нас за спиной!
Ему сделалось тепло на душе от того, что она сразу поняла, по какой причине вспыхнула ссора, и сразу же, не раздумывая, встала на их сторону; поэтому он поделился и тем, чем делиться не собирался.
— Я на него так о... — запнулся он, обнаружив, что это звучит совершенно кошмарно, но всё же заставил себя тихо договорить: — Так орал.
И по тому, как сдавленно и вымученно он это выговорил, она почувствовала, как ему стыдно, и больно, и тяжело, — и сердце её мгновенно отозвалось на его боль своей.
Она завозилась, выпутываясь из его рук, и он не сразу понял, как так получилось, что теперь это он сидит в её объятьях.
— Ну! — наконец, сказала она. — Твой отец умный человек, Тэн. Он поймёт, что в тебе говорил страх за друга, — уверенно утвердила она.
Райтэн деревянно замер.
Она замерла тоже, ничего не спрашивая.
Наконец, он признался:
— Да дело не только в Дере.
Она помолчала.
— Расскажешь? — тихо предложила она, гладя его по волосам.
...и он, не в силах бороться с неожиданно проснувшейся в нём потребностью открыться перед ней, рассказал — то, что не рассказывал никому.
Он рассказал, как обожал в детстве сидеть на коленях у отца, и как приятно было, когда они с мамой обнимали его с обеих сторон. Как родился Кэн и как он стал ему завидовать — потому что он сам теперь стал старшим, и все нежности со стороны отца доставались теперь младенцу, а не ему. Как с годами эта зависть только окрепла, потому что он, Райтэн, был наследником и старшим братом, и к нему отец предъявлял высокие требования, а вот от младшего никто ничего не ждал. А потом и вообще родилась Тэнь! Отец души не чаял в дочке; а с сыновьям стал строже, особенно с Райтэном, которому уже было целых десять лет — совсем взрослый!
Как он отчаянно пытался соответствовать ожиданиям отца — быть достойным продолжателем славного рода, старательным наследником и заботливым старшим братом. Как у него всегда это не получалось — точнее, теперь-то он понимал, что получалось, но тогда, в детстве, любое замечание со стороны отца казалось ему признанием его полной бездарности и несостоятельности.
Как мама — добрая, нежная, заботливая мама, — всегда сглаживала острые углы, утешала его, уверяла, что отец ценит его старания. И как всё в их семьи распалось, когда мама умерла — Райтэну тогда было четырнадцать.
Он правда старался; но отец стал таким строгим и холодным! Это теперь-то, с высоты прожитых лет, Райтэн понимал, что отец тогда просто замкнулся в своём горе, отгородился от всех эмоций стеной воли и долга. Но тогда, там, ему казалось, что отец просто его не любит, что он никогда не станет достойным сыном и наследником, что он каждым своим поступком и словом только разочаровывает отца.
И как он бился, бился об эту стену воли и долга в попытках заслужить любовь своей старательностью — а получал только новые замечания и придирки.
И как он сбежал, не оставив даже записки.
Как не открыл ни одного отцовского письма.
Как не стал говорить с Кэном.
Как шарахался от любых общих знакомых — кроме Этрэна, который пришёл однажды вроде бы по делу, и ни о чём другом не говорил, как о деле, и вёл себя так, как будто это не он играл с Райтэном ещё с колыбели, как будто они и вообще раньше не были знакомы, и теперь впервые сошлись — как деловые партнёры.
Как он вцепился в Этрэна, жадно выхватывая из его оговорок любые новости о своей семье — но бескомпромиссно и холодно отгораживаясь от любых попыток поговорить.
Как он, в конце концов, перебрался в Аньтье.
Как впервые столкнулся с отцом — в одной из светских гостиных — и как гордился тем, что ему вполне удалось сделать вид, что они совершенно чужие друг другу люди.
Как научился сталкиваться со своими совершенно случайно и обмениваться с ними совершенно безликими этикетными фразами. Как вполне убедил себя, что ему нет до них дела, потому что им нет дела до него. Как упрямо не замечал многочисленные приметы того, что дело именно что есть, и что все они — и отец, и Кэн, и Тэнь, — ищут этих нечаянных встреч с ним, чтобы хоть так соприкоснуться с ним и его жизнью. Как у отца вечно приходит надобность устроить ревизию верфи именно тогда, когда там у него есть какое-то дело; как ненавидящая светские приёмы Тэнь является чуть ли ни на каждый, куда может забрести и брат; как Кэн за какими-то демонами полюбил загородные пешие прогулки — непременно в той части, где располагалась лесопилка Райтэна.
Как, в конце концов, он мучился под домом отца, когда понял, что у Дерека нет документов; как страшно, стыдно и мучительно было ему прийти туда с этой просьбой.
Как он боялся того, что Тэнь будет бросать ему в лицо многочисленные упрёки, которые он заслужил; и как ещё паче он боялся того, что она будет вести себя с ним как чужая, холодно и надменно; и как он не мог поверить, что она в самом деле ни разу не упрекнула его — не упрекнула до сих пор! — и просто сразу обдала его вихрем своей заботы, любви и доверия.
Как он испугался, что отец никогда, никогда не простит ему, что он помог ей поступить в университет; и как он не мог не помочь ей, после того, как она отнеслась к нему так великодушно.
Как он дрожал и чуть ли не плакал от страха от этого неизбежного столкновения с отцом — столкновения, которое лишит его остатков иллюзий и надежд на то, что между ними ещё возможны какие-то отношение — а после этой встречи из-за документов в Райтэне отчаянно и мощно разгорелась надежда на то, что отношения эти будут.
Как столкновения не произошло; как был лишь подавленный отец, который совсем не выглядел бесчувственным и каменным воплощением долга и родовой чести; который был просто отцом, огорчённым тем, что не понимает собственных детей.
Как, наконец, благодаря Дереку он сумел преодолеть себя и наладить контакт с отцом и братом — и как он был счастлив этому.
Как он волновался, когда отец неожиданно пропал; и как мучительно больно ему было в тот день на карьере, когда внезапно объявившийся там отец жестоко и насмешливо бросал ему в лицо его же собственные слова, какие он говорил на эмоциях в далёкой юности.
Как... он говорил, говорил и говорил — всё то, что всегда было тайной его сердца, о чём он даже сам с собой не думал прямо, что не называл истинными именами и прятал глубоко-глубоко в душе.
Поражённая, ошеломлённая этими неожиданными откровениями Олив тихо плакала и гладила его по волосам, пытаясь хоть немного утишить его боль. Оба Тогнара — и старший, и Тэн, — казались ей такими уверенными в себе, взрослыми, умными людьми, что теперь ей было сложно осознать тот факт, что они умудрились столько лет мучить друг друга, в упор не понимая, что оба нуждаются в любви друг друга.
Наконец, Райтэн дошёл до последней ссоры, выдохся и умолк.
Внутри у него в этот момент зародилось странное, непривычное, хрупкое чувство. Он впервые в жизни так откровенно и прямо вывалил на другого человека эмоции, которые всегда казались ему досадной слабостью, недостойной человека с его уровнем интеллекта. Он раскрылся сейчас перед Олив полностью, беспомощно, беззащитно, — и ему было странно ощущать тёплую нежную поддержку, которая теперь исходила от неё. Ему казалось, что никогда раньше они не были так близки, как сейчас, — возможно, потому что никогда раньше он не раскрывался перед нею так.
Хотя она за всё то время, что он говорил, не промолвила и слова, он ощущал себя таким любимым, как никогда в своей жизни, — просто потому что она обнимала его, прижимала к себе, целовала в висок и нежно перебирала пальцами его волосы. Ему казалось, что он весь растворился в её любви; что любовь эта мягким неслепящим светом залила его изнутри, залечивая собой всё то, что болело, ныло, кровоточило и жгло его все эти годы.
Наконец, помолчав немного, Олив резюмировала:
— Очень по-тогнаровски. — И тут же добавила: — Все мы вечно пытаемся из гордости скрыть, что нуждаемся в любви.
И это «все мы», с которым она причислила себя к Тогнарам, сказало о её любви больше, чем любые «я люблю тебя, Райтэн».
Перехватив её в свои объятья, он поцеловал её — горячо, глубоко, жадно, пытаясь выразить этим всё своё чувство.
Как это всегда с ними бывало, начав целоваться, они уже совсем не могли остановиться — им хотелось большего, большего, и ещё большего.
В этот раз, впрочем, Олив неожиданно вывернулась из-под его губ со словами:
— Мелкий скоро разорётся, а мы не договорили, между прочим!
Нависший над ней на руках Райтэн — они, целуясь, успели совсем уже сползти на пол — удивлённо замер. Ему одинаково хотелось и продолжить с поцелуями, и узнать, что там ещё они не договорили, — и выставить приоритетность этих желаний оказалось затруднительно.
Она так и осталась сидеть на полу, устало привалившись спиной к книжному шкафу и прикрыв глаза.
Райтэн молча устроился рядом, подсовывая руку ей за спину; она, завозившись, устроилась удобнее в его объятиях. Теперь ему удачно открылся ракурс на её расслабленное лицо, и он залюбовался ею.
Густые брови с чётким рисунком, тонкая линия носа, сжатые губы и мягкий подбородок — но особенно ему нравились скулы, с одной стороны испещрённые давно зажившими шрамами. Илмарт поэтично выразился о них, что они лишь подчёркивают трогательную уязвимость её женственности. Райтэн был далёк от столь возвышенных оборотов и попросту полагал, что шрамы эти лучше, чем что бы то ни было, подчёркивают боевой нрав Олив и отображают её решительный смелый характер.
Как это всегда с ним бывало, когда он начинал смотреть на неё, он не сумел устоять и не прикоснуться к ней.
Пальцы его нежно и осторожно прошлись по её щеке, той, что со шрамами; хотя глаза её были закрыты, она не вздрогнула от этого неожиданного прикосновения, как бывало с нею раньше, а томно вздохнула и потёрлась о его руку.
В его пальцах запуталось несколько её волосков, заставив его удивлённо сморгнуть: он не видел их, пока не почувствовал кожей, потому что они были совершенно седые.
С глубоким недоумением он отметил, поправляя эти волосы, что одна из передних прядей у неё почти сплошь седая — раньше он никогда в упор не замечал этого.
Олив была младше него всего на три года; теперь ей было тридцать семь, и годы — а заодно и роды — оставили заметный след на её внешности. Складка у губ, морщинки у глаз и на лбу, седина — не только в волосах, но, как Райтэн сейчас с изумлением осознал, и в ресницах.
До этого момента ему как-то и вообще не приходило в голову, что люди седеют и ресницами. Открытие этого его поразило; и ему подумалось, что они идут Олив просто необыкновенно.
Он наклонился и поцеловал её в эти ресницы.
— Эй! — шутливо толкнулась она. — Щекотно же!
Он рассмеялся и поцеловал её в нос.
— Тогнар! — возмутилась она, но в возмущении этом ощутимо дрожал смех.
— Люблю тебя, — вдруг серьёзно сказал Райтэн и сам замер, поскольку эти слова вырвались у него непроизвольно.
Ему почему-то всегда казалось немного стыдным говорить такие вещи прямо, и обычно он избегал конкретно этой фразы — возможно, к тому же, полагая её слишком банальной и не вполне потому подходящей для выражения его безусловно уникальных и небанальных чувств.
Олив широко распахнула глаза; в них плескалось выражение такой беззащитной нежности, что Райтэн беспомощно повторил:
— Люблю! — и поцеловал её в губы.
Она ответила жарко и порывисто; потом отстранилась и тихо рассмеялась. И он по этому тихому счастливому смеху понял, что ей очень нравится слушать именно эти банальные и скучные слова — но она никогда ему об этом не говорила, потому что...
Сердце у него мучительно ёкнуло.
Потому что, видимо, не считала, что её чувства стоят того, чтобы он что-то изменил в своём поведении — а он, и впрямь, не любил всю эту сентиментальщину и полагал, что поступки говорят лучше любых слов, поэтому нечего говорить впустую там, где за тебя должны говорить твои дела.
— Мне следует чаще говорить, что я люблю тебя, да? — спокойно и даже несколько отстранёно проговорил он свой вывод.
Она посмотрела на него удивлённо; потом неловко повела плечом, улыбаясь скорее стеснительно, и, хотя она так ничего и не сказала, он убедился в верности этого вывода.
Он остро, мучительно осознал, что она не сказала бы об этой своей потребности сама — не желая стеснить его. И он мог бы так и не догадаться — потому что он не умел догадываться о таких вещах.
Резко его накрыло осознание схожести и внутреннего родства с собственным отцом. Он был совершенно деморализован пониманием, что уже повторяет его ошибки, и что его самые близкие люди — его родная, обожаемая Олив! — точно так же не решаются поговорить с ним о своих чувствах, как он всю жизнь не решался поговорить о своих с отцом.
Эмоции его вполне отражались на его лице. Олив увидела, что он шокирован пониманием чего-то, совершенно пока непонятного ей; учитывая контекст их разговора, она сделала выводы, весьма близкие к реальности, и постаралась его успокоить.
— Тэн, — она нежно провела пальцами по его лицу, — конечно же, я знаю, что ты любишь меня. Даже если ты этого не говоришь, — уверенно добавила она.
— Но тебе хотелось бы это слышать, — упрямо повторил он; лицо его приобрело решительное выражение, которое было явным предвестником того, что теперь он с присущим ему пылом будет говорить это даже слишком часто.
Олив рассмеялась и не стала отпираться:
— Хотелось бы, — согласилась она, мягко наклоняя голову набок с разглядывая его с нежностью, — очень.
Он в ответ долго смотрел на неё серьёзно и даже чуточку агрессивно, затем предложил:
— Давай ты мне всегда будешь говорить, чего тебе хочется?
Растерянность Олив заметно отразилась на её лице. Она совсем не понимала, почему его так взволновал этот вопрос.
— Я постараюсь, — тем не менее, пообещала она.
Он осторожно взял её руку, поднёс к своим губам и поцеловал.
— Тэн. — Голос её посерьёзнел. — Что-то случилось? — с лёгкой тревогой уточнила она.
Ей было очевидно, что какая-то тяжёлая эмоциональная мысль гнетёт его изнутри; она думала сперва, что он, как и все они, переживает за Дерека, но теперь заподозрила, что дело в чём-то ином.
Райтэн досадливо поморщился. Он не планировал делиться с нею подробностями своей недавней ссоры с отцом.
Он и вообще не делился с нею подробностями своих отношений с ним.
Во-первых, ему это было слишком стыдно, потому что он был весьма недоволен своим собственным поведением. Во-вторых, он полагал, что Олив начнёт переживать за него, и ему хотелось оградить её от этих переживаний.
Заметив его очевидное нежелание говорить, Олив красноречиво возвела глаза к потолку. На её лице было ярко, бескомпромиссно и жёстко написано: «Тогнар, где твои мозги?» — однако она так и не озвучила эту мысль, а только тяжело вздохнула и взглянула на него с мученическим смирением во взгляде.
За этим выражением он увидел её согласие не лезть к нему в душу, раз уж ему этого не хочется; и именно эта её готовность принимать его молчание и не доставать вопросами пробудили в нём потребность раскрыться перед ней.
— Я с отцом поссорился, — тихо признался он.
Мгновение удивления на её лице сменилось пониманием.
— Из-за Дера? — немедленно сообразила она и чуть фыркнула. — Ну, прости, но ты тут полностью прав! Твоему отцу не следовало устраивать такие фокусы у нас за спиной!
Ему сделалось тепло на душе от того, что она сразу поняла, по какой причине вспыхнула ссора, и сразу же, не раздумывая, встала на их сторону; поэтому он поделился и тем, чем делиться не собирался.
— Я на него так о... — запнулся он, обнаружив, что это звучит совершенно кошмарно, но всё же заставил себя тихо договорить: — Так орал.
И по тому, как сдавленно и вымученно он это выговорил, она почувствовала, как ему стыдно, и больно, и тяжело, — и сердце её мгновенно отозвалось на его боль своей.
Она завозилась, выпутываясь из его рук, и он не сразу понял, как так получилось, что теперь это он сидит в её объятьях.
— Ну! — наконец, сказала она. — Твой отец умный человек, Тэн. Он поймёт, что в тебе говорил страх за друга, — уверенно утвердила она.
Райтэн деревянно замер.
Она замерла тоже, ничего не спрашивая.
Наконец, он признался:
— Да дело не только в Дере.
Она помолчала.
— Расскажешь? — тихо предложила она, гладя его по волосам.
...и он, не в силах бороться с неожиданно проснувшейся в нём потребностью открыться перед ней, рассказал — то, что не рассказывал никому.
Он рассказал, как обожал в детстве сидеть на коленях у отца, и как приятно было, когда они с мамой обнимали его с обеих сторон. Как родился Кэн и как он стал ему завидовать — потому что он сам теперь стал старшим, и все нежности со стороны отца доставались теперь младенцу, а не ему. Как с годами эта зависть только окрепла, потому что он, Райтэн, был наследником и старшим братом, и к нему отец предъявлял высокие требования, а вот от младшего никто ничего не ждал. А потом и вообще родилась Тэнь! Отец души не чаял в дочке; а с сыновьям стал строже, особенно с Райтэном, которому уже было целых десять лет — совсем взрослый!
Как он отчаянно пытался соответствовать ожиданиям отца — быть достойным продолжателем славного рода, старательным наследником и заботливым старшим братом. Как у него всегда это не получалось — точнее, теперь-то он понимал, что получалось, но тогда, в детстве, любое замечание со стороны отца казалось ему признанием его полной бездарности и несостоятельности.
Как мама — добрая, нежная, заботливая мама, — всегда сглаживала острые углы, утешала его, уверяла, что отец ценит его старания. И как всё в их семьи распалось, когда мама умерла — Райтэну тогда было четырнадцать.
Он правда старался; но отец стал таким строгим и холодным! Это теперь-то, с высоты прожитых лет, Райтэн понимал, что отец тогда просто замкнулся в своём горе, отгородился от всех эмоций стеной воли и долга. Но тогда, там, ему казалось, что отец просто его не любит, что он никогда не станет достойным сыном и наследником, что он каждым своим поступком и словом только разочаровывает отца.
И как он бился, бился об эту стену воли и долга в попытках заслужить любовь своей старательностью — а получал только новые замечания и придирки.
И как он сбежал, не оставив даже записки.
Как не открыл ни одного отцовского письма.
Как не стал говорить с Кэном.
Как шарахался от любых общих знакомых — кроме Этрэна, который пришёл однажды вроде бы по делу, и ни о чём другом не говорил, как о деле, и вёл себя так, как будто это не он играл с Райтэном ещё с колыбели, как будто они и вообще раньше не были знакомы, и теперь впервые сошлись — как деловые партнёры.
Как он вцепился в Этрэна, жадно выхватывая из его оговорок любые новости о своей семье — но бескомпромиссно и холодно отгораживаясь от любых попыток поговорить.
Как он, в конце концов, перебрался в Аньтье.
Как впервые столкнулся с отцом — в одной из светских гостиных — и как гордился тем, что ему вполне удалось сделать вид, что они совершенно чужие друг другу люди.
Как научился сталкиваться со своими совершенно случайно и обмениваться с ними совершенно безликими этикетными фразами. Как вполне убедил себя, что ему нет до них дела, потому что им нет дела до него. Как упрямо не замечал многочисленные приметы того, что дело именно что есть, и что все они — и отец, и Кэн, и Тэнь, — ищут этих нечаянных встреч с ним, чтобы хоть так соприкоснуться с ним и его жизнью. Как у отца вечно приходит надобность устроить ревизию верфи именно тогда, когда там у него есть какое-то дело; как ненавидящая светские приёмы Тэнь является чуть ли ни на каждый, куда может забрести и брат; как Кэн за какими-то демонами полюбил загородные пешие прогулки — непременно в той части, где располагалась лесопилка Райтэна.
Как, в конце концов, он мучился под домом отца, когда понял, что у Дерека нет документов; как страшно, стыдно и мучительно было ему прийти туда с этой просьбой.
Как он боялся того, что Тэнь будет бросать ему в лицо многочисленные упрёки, которые он заслужил; и как ещё паче он боялся того, что она будет вести себя с ним как чужая, холодно и надменно; и как он не мог поверить, что она в самом деле ни разу не упрекнула его — не упрекнула до сих пор! — и просто сразу обдала его вихрем своей заботы, любви и доверия.
Как он испугался, что отец никогда, никогда не простит ему, что он помог ей поступить в университет; и как он не мог не помочь ей, после того, как она отнеслась к нему так великодушно.
Как он дрожал и чуть ли не плакал от страха от этого неизбежного столкновения с отцом — столкновения, которое лишит его остатков иллюзий и надежд на то, что между ними ещё возможны какие-то отношение — а после этой встречи из-за документов в Райтэне отчаянно и мощно разгорелась надежда на то, что отношения эти будут.
Как столкновения не произошло; как был лишь подавленный отец, который совсем не выглядел бесчувственным и каменным воплощением долга и родовой чести; который был просто отцом, огорчённым тем, что не понимает собственных детей.
Как, наконец, благодаря Дереку он сумел преодолеть себя и наладить контакт с отцом и братом — и как он был счастлив этому.
Как он волновался, когда отец неожиданно пропал; и как мучительно больно ему было в тот день на карьере, когда внезапно объявившийся там отец жестоко и насмешливо бросал ему в лицо его же собственные слова, какие он говорил на эмоциях в далёкой юности.
Как... он говорил, говорил и говорил — всё то, что всегда было тайной его сердца, о чём он даже сам с собой не думал прямо, что не называл истинными именами и прятал глубоко-глубоко в душе.
Поражённая, ошеломлённая этими неожиданными откровениями Олив тихо плакала и гладила его по волосам, пытаясь хоть немного утишить его боль. Оба Тогнара — и старший, и Тэн, — казались ей такими уверенными в себе, взрослыми, умными людьми, что теперь ей было сложно осознать тот факт, что они умудрились столько лет мучить друг друга, в упор не понимая, что оба нуждаются в любви друг друга.
Наконец, Райтэн дошёл до последней ссоры, выдохся и умолк.
Внутри у него в этот момент зародилось странное, непривычное, хрупкое чувство. Он впервые в жизни так откровенно и прямо вывалил на другого человека эмоции, которые всегда казались ему досадной слабостью, недостойной человека с его уровнем интеллекта. Он раскрылся сейчас перед Олив полностью, беспомощно, беззащитно, — и ему было странно ощущать тёплую нежную поддержку, которая теперь исходила от неё. Ему казалось, что никогда раньше они не были так близки, как сейчас, — возможно, потому что никогда раньше он не раскрывался перед нею так.
Хотя она за всё то время, что он говорил, не промолвила и слова, он ощущал себя таким любимым, как никогда в своей жизни, — просто потому что она обнимала его, прижимала к себе, целовала в висок и нежно перебирала пальцами его волосы. Ему казалось, что он весь растворился в её любви; что любовь эта мягким неслепящим светом залила его изнутри, залечивая собой всё то, что болело, ныло, кровоточило и жгло его все эти годы.
Наконец, помолчав немного, Олив резюмировала:
— Очень по-тогнаровски. — И тут же добавила: — Все мы вечно пытаемся из гордости скрыть, что нуждаемся в любви.
И это «все мы», с которым она причислила себя к Тогнарам, сказало о её любви больше, чем любые «я люблю тебя, Райтэн».
Перехватив её в свои объятья, он поцеловал её — горячо, глубоко, жадно, пытаясь выразить этим всё своё чувство.
Как это всегда с ними бывало, начав целоваться, они уже совсем не могли остановиться — им хотелось большего, большего, и ещё большего.
В этот раз, впрочем, Олив неожиданно вывернулась из-под его губ со словами:
— Мелкий скоро разорётся, а мы не договорили, между прочим!
Нависший над ней на руках Райтэн — они, целуясь, успели совсем уже сползти на пол — удивлённо замер. Ему одинаково хотелось и продолжить с поцелуями, и узнать, что там ещё они не договорили, — и выставить приоритетность этих желаний оказалось затруднительно.
