Оценив выражение его лица и разгадав характер его затруднений, Олив рассмеялась, ловко выскользнула из-под него наружу и даже отошла на несколько шагов — потому что и ей, определённо, слишком хотелось продолжить.
Вздохнув, Райтэн сел настолько чинно, насколько это можно было сделать прямо на полу, и посмотрел на неё снизу вверх с вопросительным выражением.
Усевшись на пол напротив, Олив разъяснила:
— Смотри. Сделанного не воротишь, но, по крайней мере, мы можем научить Браэна не повторять наших ошибок, — она загнула первый палец, а Райтэн кивнул, соглашаясь, что меньше всего ему хотелось бы повторить с собственным сыном тот сценарий, в который он влип со своим отцом, — потом, мы можем постараться не делать так друг с другом, — загнула второй палец Олив, и Райтэн кивнул и тут, припомнив, как в своё время они могли бы так и не пожениться просто потому, что не решились объясниться, — далее, мы, по крайней мере, можем теперь отдать твоему отцу всю любовь, на которую способны, — третий палец, и снова согласный кивок и тёплое чувство от очередного «мы», — и, пожалуй, — Олив прикусила губу, задумалась, тряхнула головой и решительно загнула четвёртый: — Нам стоит разобраться и с Дереком!
— С Дереком? — удивлённо переспросил Райтэн, не понимая, как в эту типично тогнаровскую историю оказался замешан его вечно лучащийся любовью друг.
Олив смерила его скептическим взглядом.
— С Дереком! — возвела она глаза к потолку и раздражённо расшифровала: — Он же, кажется, вообще в упор не верит, что кто-то может его любить!
Райтэн сбледнул с лица и закашлялся.
Взглянув на него с тревожным сочувствием, Олив принялась объяснять свою точку зрения:
— Нет, он так-то, конечно, знает и понимает, что мы его любим, что он нам дорог. Мозги-то у него на месте! — постучала она себя по лбу, а потом с глубокой горечью добавила: — Но в сердце у него точно полный бедлам! Вспомни, как он всех нас гнал и требовал оставить его одного, лишь бы у нас не было проблем!
Лицо Райтэна приняло яростное и упрямое выражение. Эта манера друга самоуничижаться всякий раз, как его касалось что-то ньонское, бесила его более всего на этом свете, и он решительно боролся с этим самоуничижением всегда, когда сталкивался с ним.
Боролся как умел — язвительностью, насмешками, взыванием к логике.
И теперь ему подумалось, что потому и получалось плохо, что бороться нужно было не ими, а любовью, принятием и теплом.
— Кстати, — прервала его размышления Олив, и по её недовольному прищуру он понял, что сейчас прозвучит какая-то претензия, — я тебе ещё не припомнила, как ты пытался отослать меня в безопасное место и одному переться в Ньон!
Райтэн сжал зубы.
Он всё ещё считал, что решение такого рода и было самым правильным и единственно допустимым.
Олив была женщиной; его женой; матерью его ребёнка. Её должно было беречь. Её нужно было защищать.
Не могло идти и речи о том, чтобы тащить её за собой в смертельно опасную авантюру!
Разгадав по его упрямому взгляду, о чём он думает, Олив возмущённо заговорила:
— Ты как это себе представляешь, Тогнар?! Ты, что же, не понимаешь, что этим предлагаешь мне ад на земле?
Райтэн с негодованием вскочил:
— Я предлагаю тебе гарантию жизни!
Олив вскочила тоже:
— Гарантию жизни?! — она язвительно рассмеялась. — Тэн, ни у кого нет такой гарантии! Я могу умереть в любой момент от сотни самых разных не зависящих ни от тебя, ни от меня причин!
Райтэн побледнел. Столкнуться с критическим недостатком атеизма — осознанием, что твоя жизнь зависит от тысячи не зависящих от тебя случайностей, — оказалось в этот раз особенно болезненно, потому что теперь речь шла не о его жизни, а о жизни Олив.
— Я хочу тебя защитить, — тем не менее, упрямо повторил он.
Она сложила руки на груди и через губу парировала:
— Я тоже. — И добавила: — Хочу защитить тебя.
Райтэн открыл было рот, чтобы заявить, что это он тут мужчина, и это его задача — защищать, но, к счастью, вовремя осознал, что ему не стоит произносить такие вещи вслух.
Олив, впрочем, прекрасно догадалась, что именно он не произнёс, и, естественно, глубоко оскорбилась.
— Тогнар, — с неожиданной злостью парировала она эту невысказанную декларацию, — я не нуждаюсь в покровительстве.
— Это не покровительство! — тоже сложив руки на груди, возмутился Райтэн и заявил: — Это забота!
Лицо Олив стало столь любезным, что он догадался, что сейчас его припрут к стенке, даже раньше, чем она переспросила:
— Забота? — и, разомкнув руки, сделала шаг к нему. — Забота — это вещь взаимная и обоюдная, если ты не знал, дорогой.
Райтэн дёрнул щекой и промолчал, опуская лицо.
— Я просто боюсь за тебя, — наконец, сказал он, глядя в пол.
— А я — за тебя, — незамедлительно отреагировала она.
Он хотел было сказать что-то ещё, но она продолжила:
— И за Дера, между прочим, я тоже ужасно боюсь, — он вскинул на неё удивлённый взгляд, и она фыркнула: — Ты что же, думаешь, ты один его любишь? А мы с Маем так, для массовки болтаемся?
Райтэн снова промолчал, потому что именно так он и думал.
Раздражённо вздохнув, Олив принялась терпеливо пояснять:
— Тэн, даже если бы тебя не существовало бы на свете, мы с Маем всё равно поехали бы за Дереком.
Райтэн заморгал часто и беспомощно, пытаясь принять и переварить эту мысль.
Лицо его неожиданно просветлело; он не смог бы чётко объяснить, почему, но осознание того факта, что Олив и Илмарт тоже любят Дерека — любят его просто как Дерека, а не по цепочке «друг моего мужа» и «друг мужа моей подруги» — отозвалось в его сердце глубоким сильным теплом.
— И вообще, Тогнар! — продолжила, меж тем, возмущаться Олив. — Тебе жена нужна — или декоративной объект для приложения твоей заботы?!
Во взгляде её читались обида и отказ занимать позицию бесправного объекта — пусть даже для приложения таких, безусловно, приятных вещей, как забота, нежность и любовь.
— Жена, — уверенно заявил Райтэн, размыкая руки и обнимая её, — мне нужна жена, Се-Стирен.
Она уткнулась лицом в его шею и оттуда воинственно заявила:
— Ну вот и не выпендривайся тогда! — и язвительно добавила: — Кошечку заведи, если так неймётся!
Он рассмеялся — тепло, искренне, — поцеловал её в макушку и просто согласился:
— Не буду выпендриваться. — И серьёзно добавил: — Поступай, как знаешь, жена.
Олив ответила ему взглядом столь пламенным и глубоким, что удержаться от поцелуя оказалось совершенно невозможно.
...к счастью, в следующие четверть часа мелкий так и не разорался — им, как бы они его ни любили, в это время было совсем не до него.
4. Что бывает, когда Тогнары работают в команде?
Старший Тогнар не принадлежал к числу людей, которые позволяют эмоциям и бесплодным сожалениям отнимать свои силы. Отложив эмоционирование в долгий ящик, он сразу же после ссоры с сыном принялся разрабатывать план, как вытащить Дерека из тех передряг, которые он сам ему и обеспечил.
Противостояние с владыкой Ньона было делом нешуточным; но Тогнары были тем родом, который не боялся сильных противников. Как бы хороша ни была ньонская разведка — не мог же владыка бросить все её силы на поиски давно пропавшего и объявленного мёртвым раба!
«В Аньтье, — пришёл к решению старший Тогнар, — я готов противостоять хоть всем демонам преисподней!»
Он быстро прикинул в голове политическую картину — по всему выходило, что Грэхард не сможет просто потребовать у анжельских властей выдачи Дерека — особенно в системе координат «подайте мне сам не знаю кого, какого-то блондина из столицы!». Соответственно, действовать он будет тёмными методами — а на своей земле Тогнару помогали бы и камни. Он мог запрятать там Дерека так, чтобы того и в жизни не нашли; он был уверен, что любого ньонского резидента, которому вздумалось бы проявить хоть малейший интерес к делу, ему выдадут жители самого Аньтье; он знал места, в которых мог бы держать осаду месяцами; ни морским путём, ни по суше никто не смог бы выкрасть Дерека так, чтобы об этом не узнали Тогнары.
Конечно, всю жизнь в Аньтье не просидишь; но Тогнар полагал, что важно исходить из нужд текущей ситуации, а уж потом, когда станут известны шаги и намерения ньонского повелителя, можно будет думать и дальше.
Итак, план был признан рабочим. Не теряя времени, Тогнар отправился в дом сына, по пути прикидывая, кого как расселить в Аньтье, куда пристроить Дерека, чем занять Райтэна, что...
Удивительным образом все срасталось идеально. По пути Тогнар чуть не начал насвистывать от удовольствия — интрига сходилась красиво и изящно, и, кажется, ему не только удалось нивелировать собственную ошибку — он ещё и удачно выхватывал Дерека из-под влияния Михара, пристраивал Райтэна к судостроению в Аньтье, привозил на родную землю нового отпрыска их славного рода, налаживал отношения между своими сыновьями...
На этом-то чувстве глубокого удовлетворения собственным умом он себя и поймал — потому что чувство это всегда сопутствовало его интригам.
Сбившись с энергичного шага, старший Тогнар затормозил.
«А что, если они не хотят в Аньтье?» — мелькнула у него в голове мысль, которую он тут же попытался вытряхнуть — потому что как можно не хотеть в Аньтье?
Тем более — как можно не хотеть в Аньтье, если ты Тогнар!
Впрочем, логика его тут же стала подсказывать верные аргументы: где ещё, как не в Аньтье, они все могут быть в наиболее безопасном положении? На своей земле им ничего не страшно, и даже владыка Ньона зубы пообломает!
Решительно кивнув сам себе — мол, дело же очевидное! — Тогнар вновь ускорил шаг.
Однако червячок сомнений всё же уже начал грызть его изнутри.
Некстати вспомнились недавние обвинения Райтэна — ты, мол, всегда думаешь, что лучше всех всё знаешь, и всегда решаешь за всех!
Это воспоминание настолько сбило Тогнара с толку, что он запнулся и совсем встал посреди улицы.
«Глупости! Я ведь и в самом деле тут знаю лучше!» — напомнил он сам себе.
Он был в центре политической жизни Анджелии почти четыре десятка лет.
За эти годы, к тому же, он вложил всю свою душу в развитие Аньтье и его окружения. В своём городе он знал каждый дом; в своей области у него в каждом населённом пункте были свои, временем проверенные, люди.
Ни Райтэн, ни Дерек не могли похвастаться ни его опытом, ни его связями, ни его знанием людей и ситуаций.
Он объективно знал всё лучше их.
И поэтому было разумно, чтобы именно он принимал решение.
Тогнар тяжело нахмурился, разглядывая дверь в дом сына.
Он не чувствовал себя неправым, но он понимал, что если сейчас войдёт в этот дом и заявит, что все они едут в Аньтье, потому что так ему будет проще их защитить...
Он вспомнил беспомощное, полное вины и боли лицо Райтэна, каким оно стало в тот момент, когда он уже оторался и понял, что только что натворил и наговорил; не было никаких сомнений, что после такого сын просто не осмелится сказать, что его что-то не устраивает.
«Тэн унаследовал от неё свою чувствительность», — с болью подумал Тогнар, вспомнив свою покойную жену.
Им овладела такая растерянность, как никогда в жизни.
Совершенно не представляя теперь, как себя вести с сыном, он остро понимал одно: нельзя вести себя так, как он привык.
С полчаса он проторчал у дома, не решаясь войти; наконец, на лице его нарисовалось упрямое и решительное выражение.
Подойдя к крыльцу, он настойчиво и уверенно дёрнул придверный колокольчик.
Внутри раздались шум и возня — родители в это время в гостиной развлекали ребёнка.
— Тэн, откроешь? — донёсся до Тогнара голос Олив.
— Сейчас! — последовал уверенный ответ, и через несколько секунд дверь отворилась.
Отец и сын уставились друг на друга, переживая момент глубочайшей неловкости; это была первая их встреча после ссоры, и оба они совершенно не представляли, как себя вести.
— Погожий сегодня денёк! — первым сориентировался старший, прибегая к привычному анжельскому средству и входя.
— Да, вполне, — с видимым облегчением согласился Райтэн, закрывая дверь.
Они снова замолчали и замерли, опять не зная, как себя вести.
В таком виде и обнаружила их подошедшая Олив.
Ей хватило нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию. Райтэн корчил безразличное лицо, полное чувства собственного достоинства, — верный знак того, что внутри у него бушуют эмоции, которые он не желает показывать. Старший Тогнар предпочитал немного другую тактику — у него на лице отображалась вежливая любезность, которую можно было бы тоже принять за безразличие; но теперь, после откровений Райтэна, Олив поняла, что отец его очень похож на него, и за этой вежливой любезностью скрывается всё та же попытка скрыть сильные эмоции.
«Идиоты!» — мысленно резюмировала Олив, до которой дошло, что оба они так и будут корчить свои рожи, словно оба они так ничего и не поняли.
План созрел в её голове моментально.
— Ах! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Пришёл наш любимый дедушка! — и бросилась старшему Тогнару на шею с объятиями.
Тот был совершенно деморализован и ошеломлён.
Олив, которая продолжала считать его — пусть бывшего, но правителя! — слишком важной персоной, обычно дичилась его, откровенно смущалась и держала сдержанную вежливую дистанцию. Она и сейчас внутренне обмирала от страха и стыда, но старательно давила в себе эти чувства, вытаскивая наружу все запасы радости и тепла.
— Тэн, а ты чего? — возмутилась она, на миг отрываясь от объятий и решительным взглядом пронзая мужа.
Тот растеряно хлопнул ресницами; затем покраснел. До него дошло, что и зачем делает Олив, и он осознал, что ей сейчас и неловко, и страшно, и она только ради него решилась быть столь непривычно фамильярной.
Ему сделалось стыдно перед ней; и он поспешно подошёл и обнял и её, и отца, прижимая их к себе крепко-крепко.
Волна тёплого, сильного, искрящегося радостью и нежностью чувства совершенно опрокинула старшего Тогнара; от волнения и облегчения у него потемнело в глазах, потом в них закололо подступающими слезами, и он, растерянный, растроганный, поспешил выпутаться из их объятий до того, как сдержанность его даст трещину и он расплачется, не в силах совладать с этим глубоким чувством любви и родства.
— Браэн так вас ждал! — не стала выпускать из своих рук инициативу Олив, подхватила старика под руку и потащила в гостиную.
Райтэн на несколько секунд отстал.
«Если Ты есть, — подумал он, обращаясь к тому Богу, в Которого верил Дерек, — то спасибо тебе за лучшую жену на свете!»
Он отчётливо понимал, что сам не сумел бы переступить через свои привычки и сдержанно-достойную манеру поведения, и не обнял бы отца первым; и что отец, конечно, тоже не смог бы переступить через себя и обнять его; и, если бы не Олив, они бы, возможно, больше никогда в жизни бы не обнялись.
Мучительно осознав это «никогда в жизни», Райтэн потряс головой, выкидывая из неё все лишние соображения, рванул за родными и там, уже в гостиной, сгрёб их в объятия снова.
Олив, уже успевшая подхватить на руки сына, радостно рассмеялась, прижимаясь к мужу всем телом. Отец, к удивлению Райтэна, тоже рассмеялся и включился в эти общие объятья.
Замирая сердцем, Райтэн впервые в жизни по-настоящему осознал, каким неизмеримо драгоценным сокровищем он обладает — любящей и понимающей его семьёй.
А дальше — дальше
Вздохнув, Райтэн сел настолько чинно, насколько это можно было сделать прямо на полу, и посмотрел на неё снизу вверх с вопросительным выражением.
Усевшись на пол напротив, Олив разъяснила:
— Смотри. Сделанного не воротишь, но, по крайней мере, мы можем научить Браэна не повторять наших ошибок, — она загнула первый палец, а Райтэн кивнул, соглашаясь, что меньше всего ему хотелось бы повторить с собственным сыном тот сценарий, в который он влип со своим отцом, — потом, мы можем постараться не делать так друг с другом, — загнула второй палец Олив, и Райтэн кивнул и тут, припомнив, как в своё время они могли бы так и не пожениться просто потому, что не решились объясниться, — далее, мы, по крайней мере, можем теперь отдать твоему отцу всю любовь, на которую способны, — третий палец, и снова согласный кивок и тёплое чувство от очередного «мы», — и, пожалуй, — Олив прикусила губу, задумалась, тряхнула головой и решительно загнула четвёртый: — Нам стоит разобраться и с Дереком!
— С Дереком? — удивлённо переспросил Райтэн, не понимая, как в эту типично тогнаровскую историю оказался замешан его вечно лучащийся любовью друг.
Олив смерила его скептическим взглядом.
— С Дереком! — возвела она глаза к потолку и раздражённо расшифровала: — Он же, кажется, вообще в упор не верит, что кто-то может его любить!
Райтэн сбледнул с лица и закашлялся.
Взглянув на него с тревожным сочувствием, Олив принялась объяснять свою точку зрения:
— Нет, он так-то, конечно, знает и понимает, что мы его любим, что он нам дорог. Мозги-то у него на месте! — постучала она себя по лбу, а потом с глубокой горечью добавила: — Но в сердце у него точно полный бедлам! Вспомни, как он всех нас гнал и требовал оставить его одного, лишь бы у нас не было проблем!
Лицо Райтэна приняло яростное и упрямое выражение. Эта манера друга самоуничижаться всякий раз, как его касалось что-то ньонское, бесила его более всего на этом свете, и он решительно боролся с этим самоуничижением всегда, когда сталкивался с ним.
Боролся как умел — язвительностью, насмешками, взыванием к логике.
И теперь ему подумалось, что потому и получалось плохо, что бороться нужно было не ими, а любовью, принятием и теплом.
— Кстати, — прервала его размышления Олив, и по её недовольному прищуру он понял, что сейчас прозвучит какая-то претензия, — я тебе ещё не припомнила, как ты пытался отослать меня в безопасное место и одному переться в Ньон!
Райтэн сжал зубы.
Он всё ещё считал, что решение такого рода и было самым правильным и единственно допустимым.
Олив была женщиной; его женой; матерью его ребёнка. Её должно было беречь. Её нужно было защищать.
Не могло идти и речи о том, чтобы тащить её за собой в смертельно опасную авантюру!
Разгадав по его упрямому взгляду, о чём он думает, Олив возмущённо заговорила:
— Ты как это себе представляешь, Тогнар?! Ты, что же, не понимаешь, что этим предлагаешь мне ад на земле?
Райтэн с негодованием вскочил:
— Я предлагаю тебе гарантию жизни!
Олив вскочила тоже:
— Гарантию жизни?! — она язвительно рассмеялась. — Тэн, ни у кого нет такой гарантии! Я могу умереть в любой момент от сотни самых разных не зависящих ни от тебя, ни от меня причин!
Райтэн побледнел. Столкнуться с критическим недостатком атеизма — осознанием, что твоя жизнь зависит от тысячи не зависящих от тебя случайностей, — оказалось в этот раз особенно болезненно, потому что теперь речь шла не о его жизни, а о жизни Олив.
— Я хочу тебя защитить, — тем не менее, упрямо повторил он.
Она сложила руки на груди и через губу парировала:
— Я тоже. — И добавила: — Хочу защитить тебя.
Райтэн открыл было рот, чтобы заявить, что это он тут мужчина, и это его задача — защищать, но, к счастью, вовремя осознал, что ему не стоит произносить такие вещи вслух.
Олив, впрочем, прекрасно догадалась, что именно он не произнёс, и, естественно, глубоко оскорбилась.
— Тогнар, — с неожиданной злостью парировала она эту невысказанную декларацию, — я не нуждаюсь в покровительстве.
— Это не покровительство! — тоже сложив руки на груди, возмутился Райтэн и заявил: — Это забота!
Лицо Олив стало столь любезным, что он догадался, что сейчас его припрут к стенке, даже раньше, чем она переспросила:
— Забота? — и, разомкнув руки, сделала шаг к нему. — Забота — это вещь взаимная и обоюдная, если ты не знал, дорогой.
Райтэн дёрнул щекой и промолчал, опуская лицо.
— Я просто боюсь за тебя, — наконец, сказал он, глядя в пол.
— А я — за тебя, — незамедлительно отреагировала она.
Он хотел было сказать что-то ещё, но она продолжила:
— И за Дера, между прочим, я тоже ужасно боюсь, — он вскинул на неё удивлённый взгляд, и она фыркнула: — Ты что же, думаешь, ты один его любишь? А мы с Маем так, для массовки болтаемся?
Райтэн снова промолчал, потому что именно так он и думал.
Раздражённо вздохнув, Олив принялась терпеливо пояснять:
— Тэн, даже если бы тебя не существовало бы на свете, мы с Маем всё равно поехали бы за Дереком.
Райтэн заморгал часто и беспомощно, пытаясь принять и переварить эту мысль.
Лицо его неожиданно просветлело; он не смог бы чётко объяснить, почему, но осознание того факта, что Олив и Илмарт тоже любят Дерека — любят его просто как Дерека, а не по цепочке «друг моего мужа» и «друг мужа моей подруги» — отозвалось в его сердце глубоким сильным теплом.
— И вообще, Тогнар! — продолжила, меж тем, возмущаться Олив. — Тебе жена нужна — или декоративной объект для приложения твоей заботы?!
Во взгляде её читались обида и отказ занимать позицию бесправного объекта — пусть даже для приложения таких, безусловно, приятных вещей, как забота, нежность и любовь.
— Жена, — уверенно заявил Райтэн, размыкая руки и обнимая её, — мне нужна жена, Се-Стирен.
Она уткнулась лицом в его шею и оттуда воинственно заявила:
— Ну вот и не выпендривайся тогда! — и язвительно добавила: — Кошечку заведи, если так неймётся!
Он рассмеялся — тепло, искренне, — поцеловал её в макушку и просто согласился:
— Не буду выпендриваться. — И серьёзно добавил: — Поступай, как знаешь, жена.
Олив ответила ему взглядом столь пламенным и глубоким, что удержаться от поцелуя оказалось совершенно невозможно.
...к счастью, в следующие четверть часа мелкий так и не разорался — им, как бы они его ни любили, в это время было совсем не до него.
Глава четвертая
4. Что бывает, когда Тогнары работают в команде?
Старший Тогнар не принадлежал к числу людей, которые позволяют эмоциям и бесплодным сожалениям отнимать свои силы. Отложив эмоционирование в долгий ящик, он сразу же после ссоры с сыном принялся разрабатывать план, как вытащить Дерека из тех передряг, которые он сам ему и обеспечил.
Противостояние с владыкой Ньона было делом нешуточным; но Тогнары были тем родом, который не боялся сильных противников. Как бы хороша ни была ньонская разведка — не мог же владыка бросить все её силы на поиски давно пропавшего и объявленного мёртвым раба!
«В Аньтье, — пришёл к решению старший Тогнар, — я готов противостоять хоть всем демонам преисподней!»
Он быстро прикинул в голове политическую картину — по всему выходило, что Грэхард не сможет просто потребовать у анжельских властей выдачи Дерека — особенно в системе координат «подайте мне сам не знаю кого, какого-то блондина из столицы!». Соответственно, действовать он будет тёмными методами — а на своей земле Тогнару помогали бы и камни. Он мог запрятать там Дерека так, чтобы того и в жизни не нашли; он был уверен, что любого ньонского резидента, которому вздумалось бы проявить хоть малейший интерес к делу, ему выдадут жители самого Аньтье; он знал места, в которых мог бы держать осаду месяцами; ни морским путём, ни по суше никто не смог бы выкрасть Дерека так, чтобы об этом не узнали Тогнары.
Конечно, всю жизнь в Аньтье не просидишь; но Тогнар полагал, что важно исходить из нужд текущей ситуации, а уж потом, когда станут известны шаги и намерения ньонского повелителя, можно будет думать и дальше.
Итак, план был признан рабочим. Не теряя времени, Тогнар отправился в дом сына, по пути прикидывая, кого как расселить в Аньтье, куда пристроить Дерека, чем занять Райтэна, что...
Удивительным образом все срасталось идеально. По пути Тогнар чуть не начал насвистывать от удовольствия — интрига сходилась красиво и изящно, и, кажется, ему не только удалось нивелировать собственную ошибку — он ещё и удачно выхватывал Дерека из-под влияния Михара, пристраивал Райтэна к судостроению в Аньтье, привозил на родную землю нового отпрыска их славного рода, налаживал отношения между своими сыновьями...
На этом-то чувстве глубокого удовлетворения собственным умом он себя и поймал — потому что чувство это всегда сопутствовало его интригам.
Сбившись с энергичного шага, старший Тогнар затормозил.
«А что, если они не хотят в Аньтье?» — мелькнула у него в голове мысль, которую он тут же попытался вытряхнуть — потому что как можно не хотеть в Аньтье?
Тем более — как можно не хотеть в Аньтье, если ты Тогнар!
Впрочем, логика его тут же стала подсказывать верные аргументы: где ещё, как не в Аньтье, они все могут быть в наиболее безопасном положении? На своей земле им ничего не страшно, и даже владыка Ньона зубы пообломает!
Решительно кивнув сам себе — мол, дело же очевидное! — Тогнар вновь ускорил шаг.
Однако червячок сомнений всё же уже начал грызть его изнутри.
Некстати вспомнились недавние обвинения Райтэна — ты, мол, всегда думаешь, что лучше всех всё знаешь, и всегда решаешь за всех!
Это воспоминание настолько сбило Тогнара с толку, что он запнулся и совсем встал посреди улицы.
«Глупости! Я ведь и в самом деле тут знаю лучше!» — напомнил он сам себе.
Он был в центре политической жизни Анджелии почти четыре десятка лет.
За эти годы, к тому же, он вложил всю свою душу в развитие Аньтье и его окружения. В своём городе он знал каждый дом; в своей области у него в каждом населённом пункте были свои, временем проверенные, люди.
Ни Райтэн, ни Дерек не могли похвастаться ни его опытом, ни его связями, ни его знанием людей и ситуаций.
Он объективно знал всё лучше их.
И поэтому было разумно, чтобы именно он принимал решение.
Тогнар тяжело нахмурился, разглядывая дверь в дом сына.
Он не чувствовал себя неправым, но он понимал, что если сейчас войдёт в этот дом и заявит, что все они едут в Аньтье, потому что так ему будет проще их защитить...
Он вспомнил беспомощное, полное вины и боли лицо Райтэна, каким оно стало в тот момент, когда он уже оторался и понял, что только что натворил и наговорил; не было никаких сомнений, что после такого сын просто не осмелится сказать, что его что-то не устраивает.
«Тэн унаследовал от неё свою чувствительность», — с болью подумал Тогнар, вспомнив свою покойную жену.
Им овладела такая растерянность, как никогда в жизни.
Совершенно не представляя теперь, как себя вести с сыном, он остро понимал одно: нельзя вести себя так, как он привык.
С полчаса он проторчал у дома, не решаясь войти; наконец, на лице его нарисовалось упрямое и решительное выражение.
Подойдя к крыльцу, он настойчиво и уверенно дёрнул придверный колокольчик.
Внутри раздались шум и возня — родители в это время в гостиной развлекали ребёнка.
— Тэн, откроешь? — донёсся до Тогнара голос Олив.
— Сейчас! — последовал уверенный ответ, и через несколько секунд дверь отворилась.
Отец и сын уставились друг на друга, переживая момент глубочайшей неловкости; это была первая их встреча после ссоры, и оба они совершенно не представляли, как себя вести.
— Погожий сегодня денёк! — первым сориентировался старший, прибегая к привычному анжельскому средству и входя.
— Да, вполне, — с видимым облегчением согласился Райтэн, закрывая дверь.
Они снова замолчали и замерли, опять не зная, как себя вести.
В таком виде и обнаружила их подошедшая Олив.
Ей хватило нескольких секунд, чтобы оценить ситуацию. Райтэн корчил безразличное лицо, полное чувства собственного достоинства, — верный знак того, что внутри у него бушуют эмоции, которые он не желает показывать. Старший Тогнар предпочитал немного другую тактику — у него на лице отображалась вежливая любезность, которую можно было бы тоже принять за безразличие; но теперь, после откровений Райтэна, Олив поняла, что отец его очень похож на него, и за этой вежливой любезностью скрывается всё та же попытка скрыть сильные эмоции.
«Идиоты!» — мысленно резюмировала Олив, до которой дошло, что оба они так и будут корчить свои рожи, словно оба они так ничего и не поняли.
План созрел в её голове моментально.
— Ах! — воскликнула она, хлопая в ладоши. — Пришёл наш любимый дедушка! — и бросилась старшему Тогнару на шею с объятиями.
Тот был совершенно деморализован и ошеломлён.
Олив, которая продолжала считать его — пусть бывшего, но правителя! — слишком важной персоной, обычно дичилась его, откровенно смущалась и держала сдержанную вежливую дистанцию. Она и сейчас внутренне обмирала от страха и стыда, но старательно давила в себе эти чувства, вытаскивая наружу все запасы радости и тепла.
— Тэн, а ты чего? — возмутилась она, на миг отрываясь от объятий и решительным взглядом пронзая мужа.
Тот растеряно хлопнул ресницами; затем покраснел. До него дошло, что и зачем делает Олив, и он осознал, что ей сейчас и неловко, и страшно, и она только ради него решилась быть столь непривычно фамильярной.
Ему сделалось стыдно перед ней; и он поспешно подошёл и обнял и её, и отца, прижимая их к себе крепко-крепко.
Волна тёплого, сильного, искрящегося радостью и нежностью чувства совершенно опрокинула старшего Тогнара; от волнения и облегчения у него потемнело в глазах, потом в них закололо подступающими слезами, и он, растерянный, растроганный, поспешил выпутаться из их объятий до того, как сдержанность его даст трещину и он расплачется, не в силах совладать с этим глубоким чувством любви и родства.
— Браэн так вас ждал! — не стала выпускать из своих рук инициативу Олив, подхватила старика под руку и потащила в гостиную.
Райтэн на несколько секунд отстал.
«Если Ты есть, — подумал он, обращаясь к тому Богу, в Которого верил Дерек, — то спасибо тебе за лучшую жену на свете!»
Он отчётливо понимал, что сам не сумел бы переступить через свои привычки и сдержанно-достойную манеру поведения, и не обнял бы отца первым; и что отец, конечно, тоже не смог бы переступить через себя и обнять его; и, если бы не Олив, они бы, возможно, больше никогда в жизни бы не обнялись.
Мучительно осознав это «никогда в жизни», Райтэн потряс головой, выкидывая из неё все лишние соображения, рванул за родными и там, уже в гостиной, сгрёб их в объятия снова.
Олив, уже успевшая подхватить на руки сына, радостно рассмеялась, прижимаясь к мужу всем телом. Отец, к удивлению Райтэна, тоже рассмеялся и включился в эти общие объятья.
Замирая сердцем, Райтэн впервые в жизни по-настоящему осознал, каким неизмеримо драгоценным сокровищем он обладает — любящей и понимающей его семьёй.
А дальше — дальше
