Вместо сакраментальных «уметь вести хозяйство, быть любезной и послушной, рожать и воспитывать детей» он выдал целый набор требований, которые говорили, что ему нужен партнёр, соучастник интриг и политический помощник — ещё ни один мужчина никогда не оценивал Магрэнь по этим критериям, и, пожалуй, она была польщена. Да, подумав, решила она, ей, совершенно точно, льстил его выбор.
Чем больше она размышляла, тем более польщённой себя чувствовала — поскольку осознала, что её ценность как союзницы для него столь высока, что он пренебрёг всеми аргументами, которые были против такого брака, — а аргументы эти, на взгляд Магрэнь, были весьма весомыми.
Итак, это уже получался не тот вид брака, который вызывал у неё раздражение и протест. Брак как политический союз был для неё приемлемым предложением.
Для неё самой союз такого рода открывал самые блестящие перспективы — такие, о которых она и не могла мечтать. Магрэнь была тщеславна, и мысль о том, что она войдёт в круг анжельской элиты — и будет иметь в нём влияние! — манила её и приятно грела самолюбие и гордость.
Здесь, в Кармидере, она давным-давно достигла своего потолка. Ей не к чему было стремиться, не о чем было мечтать — жизнь её катилась по старой колее. Очень приятной колее, но, всё же, уже изрядно надоевшей. Весь последний год — после разрыва с Дереком — Магрэнь чувствовала, что эта жизнь стала ей тесна и скучна, но никак не могла понять, чего же ей хочется взамен, и даже начинала уже жалеть, что не поехала с ним в столицу — впрочем, она не знала и того, чем занялась бы там.
Предложение Михара оказалось как никогда ко двору: он открывал ей новый путь, давал новые цели и позволял вырваться за границы, которые она считала для себя непреодолимыми.
Если бы речь шла о политическом союзе, Магрэнь согласилась бы, не раздумывая.
Брачное же предложение её отчасти смущало — она не могла себе представить Михара в роли внимательного мужа, и брак с ним виделся ей предприятием весьма сомнительным, убыточным и нервным.
«Наверняка ещё и властный и деспотичный!» — с досадой поморщилась Магрэнь, раздражаясь, что он не мог быть хоть чуть более любезным в обхождении. Он представлялся ей холодным, закрытым и бесчувственным — что, впрочем, она вполне могла бы простить мужу; но не любовнику. Согласие же на предложение Михара автоматически делало его единственным возможным для неё любовником — ей, совершенно точно, не хотелось проверять, в какой форме проявится его гнев, если она надумает завести шашни за его спиной.
Магрэнь была большим ценителем постельных утех и привыкла самостоятельно выбирать партнёров, удовлетворяющих её требованиям. Михар этим требованиям определённо не удовлетворял — во всяком случае, вся его манера говорила о том, что в постели он будет столь же сдержан, лаконичен и деловит.
«Ах! — подумалось Магрэнь. — Как всё это неудачно сходится!»
Однако, быстро прикинув в голове, она пришла к выводу, что этот минус, каким бы жирным ни был, оставался единственным, — а вот список прилагающихся к нему плюсов — из которых многие тоже были весьма жирными — впечатлял.
Магрэнь была купчихой, поэтому очень хорошо умела считать вещи такого рода. Плюсы, однозначно, перевесили на её внутренних весах.
«В крайнем случае, если он будет совсем уж ужасен, можно будет и развестись», — решила сама с собой Магрэнь, и, таким образом, озвучила последний оставшийся у неё вопрос:
— А что с разводом?
Михар, который всё это время спокойно её разглядывал и никак не проявлял нетерпения — впрочем, и не делал новых попыток склонить её мнение в свою сторону, — хмыкнул, сделал рукой жест: «Обождите!» — и на минуту вышел.
Вернулся он с бумагами в руках и с зажжённой сигарой.
Магрэнь бумаги подхватила — это оказался брачный договор — поморщилась на сигару — он снова хмыкнул и встал по отношению к ней так, чтобы ветер относил от неё дым, — и принялась вчитываться в предложенный ей документ.
По большей части он её удовлетворил.
— Не вижу ничего про мой новый прекрасный парфюмерный завод в столице, — впрочем, капризно протянула она.
Михар спокойно взял у неё бумагу, перелистнул и молча ткнул пальцем в пункт, где значилось, что в случае развода все свадебные подарки остаются в полном и единоличном распоряжении госпожи Ринар.
Список этих подарков, правда, предметно обозначен не был.
Магрэнь прищурилась и определила сама с собой, что сегодня ничего подписывать не будет, а сперва хорошенько изучит все бумаги. Конечно, если Михару так уж приспичит этот завод отжать себе, то он может и овдоветь, поэтому так и так ей приходится полагаться лишь на его добрую волю... но бумага есть бумага, с нею надёжней!
«Михар» и «добрая воля», впрочем, сочетались в её представлениях не лучше, чем Михар и страсть.
Вдруг она замерла, ошарашенная ещё одним найденным минусом — настолько жирным минусом, что он-то перечёркивал все плюсы оптом.
Договор там или не договор, но в этом браке не могло быть равенства: Михар всё ещё оставался величиной, на порядки превосходящей её саму. До этого дня между ними было не так уж много конфликтов — и Магрэнь ещё могла кое-как принять неизбежную необходимость ему в этих конфликтах проигрывать. Но брак! Это уже одно огромное поле для сплошных непрекращающихся конфликтов!
И в любом, в любом из них ей придётся уступать — потому что кто он и кто она!
Сама идея этого брака тут же стала казаться ей отвратительной.
По брезгливому выражению её лица и по тому, что она не стала незамедлительно углубляться в требования прописать контракт более детально, он догадался, до какой мысли она дошла.
Вздохнув, он постучал сигарой по балюстраде, сбрасывая пепел в сад, и спокойно отметил:
— Это, как вы верно отметили, Магрэнь, всё-таки мезальянс.
Она скривилась, потому что он был кругом прав. Если уж её манит брак, который поднимает её настолько выше, — ей придётся смириться с тем, что супруг в этом браке главнее неё.
Наверно, тут бы она и отказалась бы категорически — если бы не тот набор требований, который в самом начале озвучил Михар.
Ему требовалась не покорная жена — хозяйка, мать и украшение спальни — а союзник. Это давало Магрэнь простор для манёвра.
В её душе стал подниматься азарт игрока, берущегося за неподъёмно высокую для него ставку, но готового рискнуть всем ради возможности сорвать куш.
— Ах, Арни! — капризно протянула она, постукивая пальчиками по договору. — В таком виде я этого подписать не могу, но, думаю, принципиального согласия мы достигли, — вставила она оборот из своего делового лексикона.
Она всегда использовала его в предварительном соглашении с новыми партнёрами, с которыми требовалось ещё утрясти море деталей и подписать кипу бумаг.
— Не наглейте, Магрэнь, — насмешливо предостерёг он, стряхивая пепел вниз.
Досадливо фыркнув, она принялась обмахиваться договором как веером.
Её насмешливый и выразительный взгляд говорил о том, что, конечно, она и не собиралась наглеть, но и своего, разумеется, не упустит.
Вполне разгадав значение этого взгляда, он хмыкнул. Лицо его, впрочем, было в высшей степени довольным.
3. Какой брак строят Райтэн и Олив?
Пока Михар и Магрэнь уточняли свой брачный договор — с некоторым даже азартом торгуясь по поводу отдельных спорных пунктов — в столице как раз заканчивалась драма вокруг заговора против Грэхарда.
Дерек, отбросив все свои проекты, уныло торчал дома, делая вид, что читает. Он почему-то был совершенно убеждён, что ньонская разведка уже держит его на прицеле, поэтому даже и трепыхаться нечего.
Переубеждать его в этом было некому — Илмарт погряз в картах, Олив все силы отдавала ребёнку, а Райтэн глубоко переживал факт своего грандиозного выступления перед отцом. Все мысли его упорно возвращались к одному.
Так, в этот раз он подкидывал мячик, а наблюдающий за ним сын заливисто хохотал. Ему ужасно нравилась эта игра — смотреть, как папа одной рукой подкидывает мячик снова и снова. Иногда он этот мячик отбирал и отдавал в другую руку — мол, подкидывай теперь этой.
Глядя в сияющее самым ярким счастьем лицо своего ребёнка, Райтэн отстранёно пытался представить, что вот, он однажды тоже станет взрослым сорокалетним мужчиной, у него будет своё дело, которому он отдаёт все силы, своя жена и свои дети.
Представлялось смутно — воображение Райтэна пасовало, рисуя какого-то абстрактного мужчину с расплывчатыми семейными чертами.
«И вот будет ему сорок, и как придёт он ко мне... если доживу, конечно, — всё-таки дожить до восьмидесяти ещё нужно суметь! — и как начнёт на меня орать, что я никогда его не любил...»
Несмотря на полную абстрактность нарисованного воображением мужчины, Райтэн содрогнулся и выронил мячик.
«Да глупости! — тут же разозлился он сам на себя. — Я же не буду вести себя как отец!..»
Сын радостно подхватил укатившийся прямо к нему мяч и протянул ему с требовательным вскриком — продолжай!
Райтэн вернулся к своему занятию, сын снова засмеялся.
«Но ведь и отец не думал, что что-то делает не так», — мрачно подумал Райтэн.
Он давно научился отдавать отцу должное, и прекрасно понимал, как много сил тот потратил в своё время на его воспитание и образование. И, конечно же, он понимал, как много за этими заботами было скрыто любви — то, что он этой любви не чувствовал, не означало, что её не было. Просто отец выражал её не так, как хотелось Райтэну.
«Почему я просто не поговорил с ним?» — досадовал Райтэн, снова теряя мячик — тот откатился в другой угол комнаты, и сын вскочил на ножки и деловито последовал за полюбившейся игрушкой.
«Я же мог поговорить!» — продолжал внутри себя негодовать Райтэн.
Он мог. И тогда, когда ему было пятнадцать. И до того, как принял решение сбежать. И даже после побега.
И уж совсем после — когда завёл общие дела с Этрэном.
Он же понимал — просто не хотел об этом думать, но понимал! — что Этрэн за ним приглядывает по просьбе отца. Да, он предпочитал думать, что это его коммерческий талант привёл к тому, что Этрэн его выделил из числа других торговых партнёров. Но внутри себя он всегда догадывался, что его успехи в коммерции не играли тут заглавной роли; что Этрэн в любом случае постарался бы сблизиться с ним.
Что ему мешало, в конце концов, поговорить с Этрэном, если говорить с отцом было так страшно?
Что ему мешало поговорить с Кэном — младшенький несколько раз пытался наладить контакт, и даже лично приезжал в Кармидер и отлавливал Райтэна прямо на улицах, потому что не знал адреса, — а Райтэн даже разговаривать с ним толком не пожелал?
Боялся упрёков, нравоучений и того, что за интонациями любимого братишки отчётливо расслышит слова, надиктованные отцом.
Боялся, боялся, постоянно боялся.
И всё-таки купил ту идиотскую лесопилку в Аньтье — как он теперь несомненно и отчётливо понимал, в основном для того, чтобы иногда сталкиваться случайно с родными.
И — не говорить. Всё равно — не говорить.
Ладно, он был идиотом.
Но потом в его жизни появился Дерек!
Дерек, который так хорошо прочистил ему мозги! И он помирился с ними со всеми!
И всё равно не поговорил.
Просто обрадовался, что они снова у него есть.
И побоялся открывать тему, которая причиняла столько боли.
Боялся потерять их снова.
И молчал ещё десять лет — и продолжил бы молчать всю свою жизнь, если бы не этот срыв!
Налюбовавшись взятым мячом, сын уронил его на пол. Раздался звук удара — это вызвало у ребёнка особый восторг. Он поднял мяч снова — и снова уронил, рассмеявшись, когда тот снова стукнул.
Райтэн смотрел на своего счастливого, любимого ребёнка и пытался сообразить, как это такое возможно, чтобы он — маленький Браэн — когда-нибудь перестал чувствовать, что папа его любит, и сбежал куда подальше, лишь бы не сталкиваться с этой нелюбовью снова.
Райтэну сделалось страшно от понимания, что он совсем, совсем не знает, как воспитывать ребёнка, чтобы он всегда чувствовал себя любимым. Райтэн знал за собой, что он язвительный, жёсткий, зачастую грубый и бесцеремонный, не способный к дипломатии и резко авторитарный, — список можно было продолжать и продолжать.
Он кое-как научился немного сдерживать себя, потому что на лице бестолковщины-Дерека всегда рисовалось беспомощное грустное выражение, когда он заявлял, что у него нет мозгов. Райтэн научился немного следить за своими словами, но получалось у него это скверно — просто Дерек замечал эти его попытки, даже неудачные, и начинал сиять как солнышко. Но ребёнок-то ведь не будет таким понимающим, да?
Он сам-то до сих пор так и не научился видеть за язвительными замечаниями отца сдерживаемую тревогу и заботу. Знал, что они там есть, но сперва обижался, а уж потом вспоминал.
Правда, он немного научился обниматься и улыбаться — благодаря Олив, которая смотрела на него с такой затягивающей нежностью в такие моменты, что ему хотелось улыбаться ей снова и снова, обнимать её снова и снова — лишь бы её глаза сияли этим теплом. И ему потому удавалось улыбаться и сыну, и обнимать его тоже — возможно, этого достаточно?..
Размышления его прервала Олив, которая зашла посмотреть, чем так шумит сын.
— Играем в мячик? — разулыбалась она. — Давай-ка! — и протянула руку.
Сын послушно отдал ей мячик; глаза его горели предвкушением. Олив не разочаровала, затеяв какую-то игру из тех, которые она называла развивающими.
Райтэн ничего толком не понимал в этом, но любовался женой и ребёнком.
Они были его семьёй, его самой большой ценностью; и теперь он с ужасом понимал, что для его отца их семья тоже была такой же ценностью, а он, Райтэн, осознал это только теперь.
Вместо того, чтобы катить мячик так, как показывала Олив, сын снова начал громко ронять его на пол. Олив, поднимая мячик, снова и снова терпеливо объясняла и показывала, как им играть. Чётко выговаривая слова, она тем особым тоном, каким взрослые говорят с маленькими детьми, устало повторяла одно и то же — и эта усталость резанула Райтэна по сердцу.
Им обоим приходилось непросто — он принадлежал к числу отцов, которые принимали самое деятельное участие в воспитании ребёнка, — но Олив всё же уставала сильнее. У маленького часто бывали периоды, когда он и минуты не желал проводить без мамы, и несколько дней он не отпускал её от себя ни днём, ни ночью. Олив немного истерично смеялась, что её самая большая мечта теперь — поспать хоть разок пять часов без перерыва.
Райтэн несколько раз порывался нанять няню — но Олив всё время отнекивалась и отшучивалась, говоря, что у них тут и так четыре няньки на подхвате, а мелкий требует лишь маму, и всё тут. С этим нельзя было не согласиться — даже всей толпой им не всегда удавалось отвлечь закапризничавшего ребёнка от настойчивых поисков мамы и следующих за ними криков, и едва ли какая-то нанятая женщина смогла бы тут помочь.
У Райтэна не было ни одной идеи о том, как решить эту проблему — сама Олив обречённо утверждала, что тут только ждать, пока подрастёт, — и эта неспособность помочь глубоко ранила его.
Не в силах выносить этой беспомощности, он вскочил и попытался хоть что-то сделать прямо сейчас.
— Пойдём играть с Джеем? — предложил он сыну.
Тот сразу разулыбался. Джея он любил необыкновенно — возможно, потому что тот отдавался детским играм с самозабвением и азартом человека, чьё детство закончилось ещё менее десяти лет назад.
Чем больше она размышляла, тем более польщённой себя чувствовала — поскольку осознала, что её ценность как союзницы для него столь высока, что он пренебрёг всеми аргументами, которые были против такого брака, — а аргументы эти, на взгляд Магрэнь, были весьма весомыми.
Итак, это уже получался не тот вид брака, который вызывал у неё раздражение и протест. Брак как политический союз был для неё приемлемым предложением.
Для неё самой союз такого рода открывал самые блестящие перспективы — такие, о которых она и не могла мечтать. Магрэнь была тщеславна, и мысль о том, что она войдёт в круг анжельской элиты — и будет иметь в нём влияние! — манила её и приятно грела самолюбие и гордость.
Здесь, в Кармидере, она давным-давно достигла своего потолка. Ей не к чему было стремиться, не о чем было мечтать — жизнь её катилась по старой колее. Очень приятной колее, но, всё же, уже изрядно надоевшей. Весь последний год — после разрыва с Дереком — Магрэнь чувствовала, что эта жизнь стала ей тесна и скучна, но никак не могла понять, чего же ей хочется взамен, и даже начинала уже жалеть, что не поехала с ним в столицу — впрочем, она не знала и того, чем занялась бы там.
Предложение Михара оказалось как никогда ко двору: он открывал ей новый путь, давал новые цели и позволял вырваться за границы, которые она считала для себя непреодолимыми.
Если бы речь шла о политическом союзе, Магрэнь согласилась бы, не раздумывая.
Брачное же предложение её отчасти смущало — она не могла себе представить Михара в роли внимательного мужа, и брак с ним виделся ей предприятием весьма сомнительным, убыточным и нервным.
«Наверняка ещё и властный и деспотичный!» — с досадой поморщилась Магрэнь, раздражаясь, что он не мог быть хоть чуть более любезным в обхождении. Он представлялся ей холодным, закрытым и бесчувственным — что, впрочем, она вполне могла бы простить мужу; но не любовнику. Согласие же на предложение Михара автоматически делало его единственным возможным для неё любовником — ей, совершенно точно, не хотелось проверять, в какой форме проявится его гнев, если она надумает завести шашни за его спиной.
Магрэнь была большим ценителем постельных утех и привыкла самостоятельно выбирать партнёров, удовлетворяющих её требованиям. Михар этим требованиям определённо не удовлетворял — во всяком случае, вся его манера говорила о том, что в постели он будет столь же сдержан, лаконичен и деловит.
«Ах! — подумалось Магрэнь. — Как всё это неудачно сходится!»
Однако, быстро прикинув в голове, она пришла к выводу, что этот минус, каким бы жирным ни был, оставался единственным, — а вот список прилагающихся к нему плюсов — из которых многие тоже были весьма жирными — впечатлял.
Магрэнь была купчихой, поэтому очень хорошо умела считать вещи такого рода. Плюсы, однозначно, перевесили на её внутренних весах.
«В крайнем случае, если он будет совсем уж ужасен, можно будет и развестись», — решила сама с собой Магрэнь, и, таким образом, озвучила последний оставшийся у неё вопрос:
— А что с разводом?
Михар, который всё это время спокойно её разглядывал и никак не проявлял нетерпения — впрочем, и не делал новых попыток склонить её мнение в свою сторону, — хмыкнул, сделал рукой жест: «Обождите!» — и на минуту вышел.
Вернулся он с бумагами в руках и с зажжённой сигарой.
Магрэнь бумаги подхватила — это оказался брачный договор — поморщилась на сигару — он снова хмыкнул и встал по отношению к ней так, чтобы ветер относил от неё дым, — и принялась вчитываться в предложенный ей документ.
По большей части он её удовлетворил.
— Не вижу ничего про мой новый прекрасный парфюмерный завод в столице, — впрочем, капризно протянула она.
Михар спокойно взял у неё бумагу, перелистнул и молча ткнул пальцем в пункт, где значилось, что в случае развода все свадебные подарки остаются в полном и единоличном распоряжении госпожи Ринар.
Список этих подарков, правда, предметно обозначен не был.
Магрэнь прищурилась и определила сама с собой, что сегодня ничего подписывать не будет, а сперва хорошенько изучит все бумаги. Конечно, если Михару так уж приспичит этот завод отжать себе, то он может и овдоветь, поэтому так и так ей приходится полагаться лишь на его добрую волю... но бумага есть бумага, с нею надёжней!
«Михар» и «добрая воля», впрочем, сочетались в её представлениях не лучше, чем Михар и страсть.
Вдруг она замерла, ошарашенная ещё одним найденным минусом — настолько жирным минусом, что он-то перечёркивал все плюсы оптом.
Договор там или не договор, но в этом браке не могло быть равенства: Михар всё ещё оставался величиной, на порядки превосходящей её саму. До этого дня между ними было не так уж много конфликтов — и Магрэнь ещё могла кое-как принять неизбежную необходимость ему в этих конфликтах проигрывать. Но брак! Это уже одно огромное поле для сплошных непрекращающихся конфликтов!
И в любом, в любом из них ей придётся уступать — потому что кто он и кто она!
Сама идея этого брака тут же стала казаться ей отвратительной.
По брезгливому выражению её лица и по тому, что она не стала незамедлительно углубляться в требования прописать контракт более детально, он догадался, до какой мысли она дошла.
Вздохнув, он постучал сигарой по балюстраде, сбрасывая пепел в сад, и спокойно отметил:
— Это, как вы верно отметили, Магрэнь, всё-таки мезальянс.
Она скривилась, потому что он был кругом прав. Если уж её манит брак, который поднимает её настолько выше, — ей придётся смириться с тем, что супруг в этом браке главнее неё.
Наверно, тут бы она и отказалась бы категорически — если бы не тот набор требований, который в самом начале озвучил Михар.
Ему требовалась не покорная жена — хозяйка, мать и украшение спальни — а союзник. Это давало Магрэнь простор для манёвра.
В её душе стал подниматься азарт игрока, берущегося за неподъёмно высокую для него ставку, но готового рискнуть всем ради возможности сорвать куш.
— Ах, Арни! — капризно протянула она, постукивая пальчиками по договору. — В таком виде я этого подписать не могу, но, думаю, принципиального согласия мы достигли, — вставила она оборот из своего делового лексикона.
Она всегда использовала его в предварительном соглашении с новыми партнёрами, с которыми требовалось ещё утрясти море деталей и подписать кипу бумаг.
— Не наглейте, Магрэнь, — насмешливо предостерёг он, стряхивая пепел вниз.
Досадливо фыркнув, она принялась обмахиваться договором как веером.
Её насмешливый и выразительный взгляд говорил о том, что, конечно, она и не собиралась наглеть, но и своего, разумеется, не упустит.
Вполне разгадав значение этого взгляда, он хмыкнул. Лицо его, впрочем, было в высшей степени довольным.
Глава третья
3. Какой брак строят Райтэн и Олив?
Пока Михар и Магрэнь уточняли свой брачный договор — с некоторым даже азартом торгуясь по поводу отдельных спорных пунктов — в столице как раз заканчивалась драма вокруг заговора против Грэхарда.
Дерек, отбросив все свои проекты, уныло торчал дома, делая вид, что читает. Он почему-то был совершенно убеждён, что ньонская разведка уже держит его на прицеле, поэтому даже и трепыхаться нечего.
Переубеждать его в этом было некому — Илмарт погряз в картах, Олив все силы отдавала ребёнку, а Райтэн глубоко переживал факт своего грандиозного выступления перед отцом. Все мысли его упорно возвращались к одному.
Так, в этот раз он подкидывал мячик, а наблюдающий за ним сын заливисто хохотал. Ему ужасно нравилась эта игра — смотреть, как папа одной рукой подкидывает мячик снова и снова. Иногда он этот мячик отбирал и отдавал в другую руку — мол, подкидывай теперь этой.
Глядя в сияющее самым ярким счастьем лицо своего ребёнка, Райтэн отстранёно пытался представить, что вот, он однажды тоже станет взрослым сорокалетним мужчиной, у него будет своё дело, которому он отдаёт все силы, своя жена и свои дети.
Представлялось смутно — воображение Райтэна пасовало, рисуя какого-то абстрактного мужчину с расплывчатыми семейными чертами.
«И вот будет ему сорок, и как придёт он ко мне... если доживу, конечно, — всё-таки дожить до восьмидесяти ещё нужно суметь! — и как начнёт на меня орать, что я никогда его не любил...»
Несмотря на полную абстрактность нарисованного воображением мужчины, Райтэн содрогнулся и выронил мячик.
«Да глупости! — тут же разозлился он сам на себя. — Я же не буду вести себя как отец!..»
Сын радостно подхватил укатившийся прямо к нему мяч и протянул ему с требовательным вскриком — продолжай!
Райтэн вернулся к своему занятию, сын снова засмеялся.
«Но ведь и отец не думал, что что-то делает не так», — мрачно подумал Райтэн.
Он давно научился отдавать отцу должное, и прекрасно понимал, как много сил тот потратил в своё время на его воспитание и образование. И, конечно же, он понимал, как много за этими заботами было скрыто любви — то, что он этой любви не чувствовал, не означало, что её не было. Просто отец выражал её не так, как хотелось Райтэну.
«Почему я просто не поговорил с ним?» — досадовал Райтэн, снова теряя мячик — тот откатился в другой угол комнаты, и сын вскочил на ножки и деловито последовал за полюбившейся игрушкой.
«Я же мог поговорить!» — продолжал внутри себя негодовать Райтэн.
Он мог. И тогда, когда ему было пятнадцать. И до того, как принял решение сбежать. И даже после побега.
И уж совсем после — когда завёл общие дела с Этрэном.
Он же понимал — просто не хотел об этом думать, но понимал! — что Этрэн за ним приглядывает по просьбе отца. Да, он предпочитал думать, что это его коммерческий талант привёл к тому, что Этрэн его выделил из числа других торговых партнёров. Но внутри себя он всегда догадывался, что его успехи в коммерции не играли тут заглавной роли; что Этрэн в любом случае постарался бы сблизиться с ним.
Что ему мешало, в конце концов, поговорить с Этрэном, если говорить с отцом было так страшно?
Что ему мешало поговорить с Кэном — младшенький несколько раз пытался наладить контакт, и даже лично приезжал в Кармидер и отлавливал Райтэна прямо на улицах, потому что не знал адреса, — а Райтэн даже разговаривать с ним толком не пожелал?
Боялся упрёков, нравоучений и того, что за интонациями любимого братишки отчётливо расслышит слова, надиктованные отцом.
Боялся, боялся, постоянно боялся.
И всё-таки купил ту идиотскую лесопилку в Аньтье — как он теперь несомненно и отчётливо понимал, в основном для того, чтобы иногда сталкиваться случайно с родными.
И — не говорить. Всё равно — не говорить.
Ладно, он был идиотом.
Но потом в его жизни появился Дерек!
Дерек, который так хорошо прочистил ему мозги! И он помирился с ними со всеми!
И всё равно не поговорил.
Просто обрадовался, что они снова у него есть.
И побоялся открывать тему, которая причиняла столько боли.
Боялся потерять их снова.
И молчал ещё десять лет — и продолжил бы молчать всю свою жизнь, если бы не этот срыв!
Налюбовавшись взятым мячом, сын уронил его на пол. Раздался звук удара — это вызвало у ребёнка особый восторг. Он поднял мяч снова — и снова уронил, рассмеявшись, когда тот снова стукнул.
Райтэн смотрел на своего счастливого, любимого ребёнка и пытался сообразить, как это такое возможно, чтобы он — маленький Браэн — когда-нибудь перестал чувствовать, что папа его любит, и сбежал куда подальше, лишь бы не сталкиваться с этой нелюбовью снова.
Райтэну сделалось страшно от понимания, что он совсем, совсем не знает, как воспитывать ребёнка, чтобы он всегда чувствовал себя любимым. Райтэн знал за собой, что он язвительный, жёсткий, зачастую грубый и бесцеремонный, не способный к дипломатии и резко авторитарный, — список можно было продолжать и продолжать.
Он кое-как научился немного сдерживать себя, потому что на лице бестолковщины-Дерека всегда рисовалось беспомощное грустное выражение, когда он заявлял, что у него нет мозгов. Райтэн научился немного следить за своими словами, но получалось у него это скверно — просто Дерек замечал эти его попытки, даже неудачные, и начинал сиять как солнышко. Но ребёнок-то ведь не будет таким понимающим, да?
Он сам-то до сих пор так и не научился видеть за язвительными замечаниями отца сдерживаемую тревогу и заботу. Знал, что они там есть, но сперва обижался, а уж потом вспоминал.
Правда, он немного научился обниматься и улыбаться — благодаря Олив, которая смотрела на него с такой затягивающей нежностью в такие моменты, что ему хотелось улыбаться ей снова и снова, обнимать её снова и снова — лишь бы её глаза сияли этим теплом. И ему потому удавалось улыбаться и сыну, и обнимать его тоже — возможно, этого достаточно?..
Размышления его прервала Олив, которая зашла посмотреть, чем так шумит сын.
— Играем в мячик? — разулыбалась она. — Давай-ка! — и протянула руку.
Сын послушно отдал ей мячик; глаза его горели предвкушением. Олив не разочаровала, затеяв какую-то игру из тех, которые она называла развивающими.
Райтэн ничего толком не понимал в этом, но любовался женой и ребёнком.
Они были его семьёй, его самой большой ценностью; и теперь он с ужасом понимал, что для его отца их семья тоже была такой же ценностью, а он, Райтэн, осознал это только теперь.
Вместо того, чтобы катить мячик так, как показывала Олив, сын снова начал громко ронять его на пол. Олив, поднимая мячик, снова и снова терпеливо объясняла и показывала, как им играть. Чётко выговаривая слова, она тем особым тоном, каким взрослые говорят с маленькими детьми, устало повторяла одно и то же — и эта усталость резанула Райтэна по сердцу.
Им обоим приходилось непросто — он принадлежал к числу отцов, которые принимали самое деятельное участие в воспитании ребёнка, — но Олив всё же уставала сильнее. У маленького часто бывали периоды, когда он и минуты не желал проводить без мамы, и несколько дней он не отпускал её от себя ни днём, ни ночью. Олив немного истерично смеялась, что её самая большая мечта теперь — поспать хоть разок пять часов без перерыва.
Райтэн несколько раз порывался нанять няню — но Олив всё время отнекивалась и отшучивалась, говоря, что у них тут и так четыре няньки на подхвате, а мелкий требует лишь маму, и всё тут. С этим нельзя было не согласиться — даже всей толпой им не всегда удавалось отвлечь закапризничавшего ребёнка от настойчивых поисков мамы и следующих за ними криков, и едва ли какая-то нанятая женщина смогла бы тут помочь.
У Райтэна не было ни одной идеи о том, как решить эту проблему — сама Олив обречённо утверждала, что тут только ждать, пока подрастёт, — и эта неспособность помочь глубоко ранила его.
Не в силах выносить этой беспомощности, он вскочил и попытался хоть что-то сделать прямо сейчас.
— Пойдём играть с Джеем? — предложил он сыну.
Тот сразу разулыбался. Джея он любил необыкновенно — возможно, потому что тот отдавался детским играм с самозабвением и азартом человека, чьё детство закончилось ещё менее десяти лет назад.
