Как ни странно, такие нашлись.
Первую кандидатку Михар сразу же отбросил — ей было всего-то лет двадцать! Она, может, и была умна, и обещала стать ещё умнее с годами — особенно, если за неё правильно взяться, но... мысль об интимной связи с девчонкой, моложе его собственной дочери, вызывала у Михара брезгливое отвращение.
Вторая кандидатка, напротив, была старше его самого — впрочем, всего на пару лет, и Михара такая разница вполне устраивала. Дама эта приходилась родственницей Рийарам, что воскрешало надежду оживить интригу со связями с Аньтье.
Михар возобновил это знакомство — им случалось уже пересекаться где-то в светском обществе — и принялся осторожно прощупывать почву на предмет возможного союза. Дама приятно удивила его своим умом, умением видеть скрытые смыслы и подтексты, а также глобальным стратегическим мышлением — в самом деле, она даже подала ему несколько весьма толковых идей!
Однако, хотя вроде бы всё сходилось, Михар постоянно откладывал следующий шаг — начать осторожные ухаживания. Хотя во всех отношениях достойная леди и могла бы стать превосходным партнёром, она не вызывала у него ни малейших страстных порывов.
Она не была некрасива, и в её одежде или манере себя держать не было ничего отталкивающего или вызывающего отвращение; но Михар уже приближался к пятидесяти годам, и супружеские отношения могли представлять для него вполне ощутимую сложность в том случае, если женщина не казалась ему достаточно привлекательной.
«До чего же всё неудачно складывается!» — с досадой думал Михар, пытаясь сформулировать некую модель, которая показалась бы ему приемлемой.
Допустим, если взять в жёны женщину чисто ради политического союза, и свести близкие отношения с ней на нет... тогда придётся как-то устраивать и любовницу, а у Михара зубы сводило от сопряжённых с такими обстоятельствами сложностей. Если, правда, и жена, и любовница окажутся женщинами достаточно умными...
Тут Михару в голову пришла светлая мысль выбрать на роль такой вот умной любовницы Магрэнь.
Картина, нарисовавшаяся в его голове, выглядела идеально: блестящая и умная жена, которая смотрит сквозь пальцы на его стороннее увлечение и не требует от него эмоциональной вовлечённости в их отношения, и не менее блестящая и умная любовница, которая прекрасно знает своё место и не выходит за отведённые для неё рамки.
Магрэнь в качестве такой вот любовницы устраивала его вполне: он находил её привлекательной, и её манера держать себя вызывала в нём приятное чувство. Он знал, какими именно средствами и приёмами она пользуется, чтобы создать иллюзию особой близости и иллюзию исключительности отношений с ней, но ему, тем не менее, нравился достигаемый ею эффект. Всякий раз, как он пересекался с нею, у него возникало чувство, будто он общается со своей бывшей любовницей, связь с которой давно разорвана, но оставила по себе приятное дружеское послевкусие. Он знал, что ощущение это ложно, и что Магрэнь нарочно вызывает в нём такое ощущение — как она делала вообще со всеми мужчинами — но ему нравилась эта игра, и он находил, что её углубление может быть интересным опытом.
Оставалось решить, как устроить дело таким образом, чтобы обе дамы остались довольны.
К чести Михара отметим, что, как только он из заоблачной дали своих мечтаний выбрался на поле практических планов, то в тот же момент осознал, что реализовать эту модель он не сможет, потому что обе выбранные им дамы посчитают её оскорбительной.
«Досадно», — признал он, потому что в его воображении уже нарисовалась пара приятных сцен с Магрэнь в главных ролях.
Он сам не заметил, как попался на её крючки — которые она всегда щедро разбрасывала вокруг себя при общении с любым мужчиной, даже если он не был ей интересен. Она машинально умела создать такую форму общения, что мужчине казалось, будто он для неё какой-то особенный, будто общение с ним для неё уникально и ценно, и будто она дорожит им несколько больше, чем любым другим. Часть её приёмов Михар видел, осознавал и отметал; но вот это ощущение особенности его зацепило — скорее всего, потому что он и впрямь считал себя особенным.
Ему легко припомнился случай, который произошёл в этот сезон в Кармидере. Он, отдыхая в перерыве между разговорами, скучающе разглядывал танцующих — и взгляд его сразу зацепился за Магрэнь, потому что она, в глубоко сапфировом атласном платье, о чём-то беседуя со своим кавалером, хохотала совершенно неприлично, отчего к ней поворачивались другие пары. Её это отнюдь не смущало; она вела живую и яркую беседу. В какой-то момент она замолчала — что-то говорил её кавалер — и именно тогда она на несколько секунд встретилась глазами с Михаром. Лицо её мгновенно заиграло в короткой, но выразительной пантомиме. Лёгкий заговорщицкий прищур — выразительное движение бровями в сторону её кавалера — на мгновенье возведённые к потолку глаза, мол, вы посмотрите, с кем приходится иметь дело, — полный укоризны взгляд — независимое движение плечами. Фигура танца переменилась, она отвернулась, и скоро снова смеялась, но у Михара возникло чувство, будто она только что пожаловалась ему на то, что ей приходится иметь дело со всякими идиотами, потому что некоторые — не будем указывать пальцами — видите ли, не танцуют!
Он даже тогда подумал было подойти к ней потом; но не подошёл, потому что у него не было к ней ровным счётом никакого дела.
И таких случаев можно было набрать несколько десятков — он никогда не замечал этого раньше, потому что не рассматривал Магрэнь как возможную пару. Теперь же, признав такую возможность реальной, он припоминал эти случаи задним числом, и чем дальше, тем больше убеждался, что из всех знакомых ему женщин именно с Магрэнь его связывает нечто особенное.
Впечатление это было связано с тем, что у него была и весьма представительная репутация, и острохарактерная манера держать себя строго, холодно и отстранёно; большинство дам, если и делало пару попыток сойтись с ним ближе, отступали, недовольные ледяным приёмом. Магрэнь же его манера не смущала ни капли; она продолжала кокетничать, флиртовать и сокращать дистанцию при всяком удобном и неудобном случае, а он — он не то чтобы как-то поощрял её, но он не запрещал и не окорачивал, что в его случае само по себе уже являлось поощрением.
После размышлений такого рода Михар неизбежно пришёл к выводу, что у него имеется острый конфликт интересов: необходимость в приличной жене ставила крест на идее любовной связи с Магрэнь, а таковая связь с Магрэнь, соответственно, не могла бы привести к браку.
Михар кропотливо по пунктам выписал в один столбик то, зачем ему нужна жена, в другой — то, зачем ему нужна Магрэнь.
Хотя первый столбик занял два десятка пунктов, а второй — лишь три — уверенность в принятии правильного решения так на него и не снизошла. Казалось бы, было в высшей степени очевидно, что ему следует пожертвовать этой внезапно зародившейся в его фантазии блажью...
Но жертвовать ею категорически не хотелось.
Михар крайне редко хотел чего-то для себя. Обычно все его помышления и желания касались глобальных общих вопросов, и он был доволен тогда, когда некое затеянное им большое дело шло хорошо, — даже если дело это не имело к нему лично прямого отношения. Возможно, именно поэтому, если уж у него и возникало желание личного характера, отказываться от него было чрезвычайно досадно и неприятно.
«Хорошо! — решил всё-таки рассмотреть дело подробнее Михар. — Действительно ли я не могу на ней жениться?»
Он выписал пункты, по которым не хотел идти на такой шаг, — их оказалось всего три. Тут же, особо не раздумывая, он вычеркнул первый пункт — про мезальянс. Этим обстоятельством можно было попросту пренебречь.
Долго и с большой досадой он размышлял над третьим пунктом — фактом наличия у Магрэнь в прошлом связи с Дереком. Отбивая пером по столу какой-то нервный ритм, он в итоге совсем попортил свой писчий прибор и был вынужден искать другой.
В конце концов, он пришёл к выводу, что и Дерек, и Магрэнь — оба они люди умные, и точно не станут искать себе лишних неприятностей, поэтому, теоретически, дело вполне можно устроить так, чтобы они и вообще никак не пересекались. Дерек, в самом деле, ненавидел светскую жизнь, так что дело не должно было представлять серьёзной трудности.
Со скрипом вычеркнув третий пункт, Михар мрачно уставился на оставшийся: эпатажная репутация.
Подумав, он расписал пунктов на тридцать, какими именно проблемами чревата женитьба на женщине с такой репутацией, какая была у Магрэнь.
Пункты эти не внушили ему оптимизма — если от нескольких он и мог отмахнуться, то иные беспокоили его весьма сильно.
С большим внутренним сожалением он должен был признать, что не готов на такой безалаберный шаг. Не для того он годами тщательно и методично выстраивал свою суровую и основательную репутацию, чтобы разрушить её теперь безрассудным браком с весьма сомнительной дамой.
— Да, это точно никуда не годится! — резюмировал он, смахивая пепел с сигары на составленный список, где из трёх десятков пунктов вычеркнул всего семь.
Докурив, он выбросил все касающиеся Магрэнь записи и принял решение всё-таки начать ухаживания за выбранной им в подходящие супруги дамой.
Это был весьма разумный и логичный шаг, но, однако ж, ни на другой день, ни на следующий, ни на третий он к его исполнению не преступил.
Всякий раз то объяснялось вполне разумными и логичными причинами, и только спустя неделю Михар с досадой обнаружил, что специально находит эти причины и ввязывается в дела и мероприятия, которые позволят ему отложить ухаживания.
«Так я её ещё и возненавижу, чего доброго», — сделал разумный вывод он, признав, наконец, что глупо жениться даже на самой роскошной из женщин, если у тебя совсем не лежит душа к браку с ней.
Как раз в тот момент, когда он уже совсем было закрыл вопрос, его люди прислали ему информацию о том, что нашли третью подходящую под его требования даму.
Мрачно вчитываясь в присланные ему бумаги, Михар осознал, что совершенно не хочет с нею сходиться ближе — они, оказывается, часто пересекались на светских мероприятиях, но он слабо её помнил, — потому что, очевидно, она обладала тем же недостатком, что и вторая кандидатка — в ней не было ничего цепляющего.
Михар не внёс этот пункт — умение зацепить и заинтересовать мужчину — в свой примечательный перечень требований, потому что не считал это качество важным для своей предполагаемой супруги.
Теперь же ему хватило ума признать, что среди положительно приличных дам едва ли найдётся такая, которая обращалась бы с мужчинами легко и кокетливо; а дамы, которые, соответственно, умели поставить себя с мужчиной так, чтобы вызывать у него и интерес, и живые чувства, скорее всего, обладали бы тем же недостатком, что и Магрэнь — наличием за спиной шлейфа любовных связей.
Раздражённо отбросив бумаги с информацией по третьей кандидатке, Михар закурил и подошёл к окну.
Вечерело; столичные особняки окрашивались в цвета заката. Солнце золотило металлические флюгера, отражалось от них, сверкало в стёклах.
Михар распахнул окно и высунулся наружу.
Запах любимого табака незамедлительно смешался с лёгким ароматом недалёкого моря, и было в этой смеси что-то живое, чарующее, заставляющее запомнить именно этот момент на всю оставшуюся жизнь, — но и что-то недостаточное, не доведённое до идеала, не восполненное.
Михар прищёлкнул пальцами, пытаясь поймать ассоциацию и расшифровать своё ускользающее недовольство, но оно упорно пряталось от осознанного внимания. Где-то на периферии подсознания скреблось чувство, будто чего-то не хватает, но чего именно — он понять не мог.
Некоторое время он молча курил, наслаждаясь вечерней прохладой после жаркого дня.
— Папа? — голос за спиной застал его врасплох. — Мне сказали, ты в кабинете... — он отодвинул занавеску, из-за которой его не было видно от входа, и Руби чуть покраснела: — Я стучала...
— Я задумался, — отмахнулся от её извинений он, любуясь дочерью.
Она была в тяжёлом, богато расшитом платье, и выглядела совсем взрослой и изысканной дамой.
— Так ты едешь? — спросила она, чуть наклоняя голову набок и рассматривая его с улыбкой.
Она собиралась с мужем на бал, и заехала по дороге к отцу.
— Не сегодня, Руби, — ответил он, потушил сигару о подоконник и подошёл к ней, привычным движением проводя по прядям её красиво убранных волос. — У меня много дел, — пояснил он, хотя это и было самоочевидно.
— Ты так мхом покроешься! — рассмеялась Руби, шутливо отмахиваясь от него веером.
Он улыбнулся, потому что её смех — и особенно ярко сияющие счастьем глаза — напомнили ему её мать.
— Езжай, езжай! — со смешком ответил он.
Она с лукавой улыбкой вдруг подалась к нему, порывисто поцеловала в щёку, обдав ароматом тяжёлых вечерних духов, и, смеясь, ответила:
— А вот и поеду, а ты сиди тут сычом! — и быстрым шагом устремилась наружу.
Он проводил её взглядом; улыбка медленно угасала на его губах и уходила из его глаз.
В том вечернем сочетании запахов ему, однозначно, не хватило тонкой древесной ноты изысканных либерийских духов — тех единственных духов, которыми пользовалась когда-то его жена, и к которым он успел так привыкнуть за то недолгое время, которое длился их брак, что теперь они отчаянно раздражали его всякий раз, когда он встречал их на другой женщине.
Именно такие Магрэнь любила носить в те дни, когда у неё был деловой и рабочий настрой — то есть, практически всегда, когда Михар сталкивался с ней по торговым делам.
«Ну, это уж чересчур!» — чрезвычайно раздражился он, поймав себя самого на столь идиотской и вопиющей сентиментальности.
Он мог бы составить список на сто пунктов, перечисляя, почему Магрэнь совсем не похожа на мать Руби, — между ними, и в самом деле, было чрезвычайно мало общего. Помимо этих несчастных духов, пожалуй, только одно и сходилось: та лёгкость, с которой они строили с ним общение.
С годами вокруг Михара не осталось уже ни одного человека, с которым он бы чувствовал себя легко — даже от дочери его отделяла весьма толстенная стена под названием «понятие должного поведения».
Магрэнь небрежно и походя разбивала любые такие стены всякий раз, как их общение длилось долее пяти минут.
Михар вернулся к окну и долго, запихнув руки в карманы, смотрел, как гаснет закат.
«Форменное безумие!» — резюмировал свои мысли он.
Всю свою жизнь он поступал правильно, и, как это часто бывает с людьми, прожившими уже почти полвека, ему теперь отчаянно хотелось поступить безумно.
В конце концов, он мог себе это позволить.
2. Чего хочет Магрэнь?
— Госпожа Ринар!
Любезный возглас у неё за спиной сообщал, что её подстерегли неприятности. Потому что никаких разумных причин для разговора с ней у Михара не было — срок их старого торгового соглашения закончился, а нового Магрэнь, конечно, заключать не стала. Кроме того, сезон уже давно подошёл к концу, и было вообще непонятно, что Михар забыл в это время в Кармидере — на этом тихом камерном балу, где собралась только местная публика.
— Господин Михар! — мило улыбаясь, повернулась она к нему, старательно изображая приветливое выражение на своём лице, но даже не пытаясь изгнать из взгляда несколько грубоватое недоумение.
Первую кандидатку Михар сразу же отбросил — ей было всего-то лет двадцать! Она, может, и была умна, и обещала стать ещё умнее с годами — особенно, если за неё правильно взяться, но... мысль об интимной связи с девчонкой, моложе его собственной дочери, вызывала у Михара брезгливое отвращение.
Вторая кандидатка, напротив, была старше его самого — впрочем, всего на пару лет, и Михара такая разница вполне устраивала. Дама эта приходилась родственницей Рийарам, что воскрешало надежду оживить интригу со связями с Аньтье.
Михар возобновил это знакомство — им случалось уже пересекаться где-то в светском обществе — и принялся осторожно прощупывать почву на предмет возможного союза. Дама приятно удивила его своим умом, умением видеть скрытые смыслы и подтексты, а также глобальным стратегическим мышлением — в самом деле, она даже подала ему несколько весьма толковых идей!
Однако, хотя вроде бы всё сходилось, Михар постоянно откладывал следующий шаг — начать осторожные ухаживания. Хотя во всех отношениях достойная леди и могла бы стать превосходным партнёром, она не вызывала у него ни малейших страстных порывов.
Она не была некрасива, и в её одежде или манере себя держать не было ничего отталкивающего или вызывающего отвращение; но Михар уже приближался к пятидесяти годам, и супружеские отношения могли представлять для него вполне ощутимую сложность в том случае, если женщина не казалась ему достаточно привлекательной.
«До чего же всё неудачно складывается!» — с досадой думал Михар, пытаясь сформулировать некую модель, которая показалась бы ему приемлемой.
Допустим, если взять в жёны женщину чисто ради политического союза, и свести близкие отношения с ней на нет... тогда придётся как-то устраивать и любовницу, а у Михара зубы сводило от сопряжённых с такими обстоятельствами сложностей. Если, правда, и жена, и любовница окажутся женщинами достаточно умными...
Тут Михару в голову пришла светлая мысль выбрать на роль такой вот умной любовницы Магрэнь.
Картина, нарисовавшаяся в его голове, выглядела идеально: блестящая и умная жена, которая смотрит сквозь пальцы на его стороннее увлечение и не требует от него эмоциональной вовлечённости в их отношения, и не менее блестящая и умная любовница, которая прекрасно знает своё место и не выходит за отведённые для неё рамки.
Магрэнь в качестве такой вот любовницы устраивала его вполне: он находил её привлекательной, и её манера держать себя вызывала в нём приятное чувство. Он знал, какими именно средствами и приёмами она пользуется, чтобы создать иллюзию особой близости и иллюзию исключительности отношений с ней, но ему, тем не менее, нравился достигаемый ею эффект. Всякий раз, как он пересекался с нею, у него возникало чувство, будто он общается со своей бывшей любовницей, связь с которой давно разорвана, но оставила по себе приятное дружеское послевкусие. Он знал, что ощущение это ложно, и что Магрэнь нарочно вызывает в нём такое ощущение — как она делала вообще со всеми мужчинами — но ему нравилась эта игра, и он находил, что её углубление может быть интересным опытом.
Оставалось решить, как устроить дело таким образом, чтобы обе дамы остались довольны.
К чести Михара отметим, что, как только он из заоблачной дали своих мечтаний выбрался на поле практических планов, то в тот же момент осознал, что реализовать эту модель он не сможет, потому что обе выбранные им дамы посчитают её оскорбительной.
«Досадно», — признал он, потому что в его воображении уже нарисовалась пара приятных сцен с Магрэнь в главных ролях.
Он сам не заметил, как попался на её крючки — которые она всегда щедро разбрасывала вокруг себя при общении с любым мужчиной, даже если он не был ей интересен. Она машинально умела создать такую форму общения, что мужчине казалось, будто он для неё какой-то особенный, будто общение с ним для неё уникально и ценно, и будто она дорожит им несколько больше, чем любым другим. Часть её приёмов Михар видел, осознавал и отметал; но вот это ощущение особенности его зацепило — скорее всего, потому что он и впрямь считал себя особенным.
Ему легко припомнился случай, который произошёл в этот сезон в Кармидере. Он, отдыхая в перерыве между разговорами, скучающе разглядывал танцующих — и взгляд его сразу зацепился за Магрэнь, потому что она, в глубоко сапфировом атласном платье, о чём-то беседуя со своим кавалером, хохотала совершенно неприлично, отчего к ней поворачивались другие пары. Её это отнюдь не смущало; она вела живую и яркую беседу. В какой-то момент она замолчала — что-то говорил её кавалер — и именно тогда она на несколько секунд встретилась глазами с Михаром. Лицо её мгновенно заиграло в короткой, но выразительной пантомиме. Лёгкий заговорщицкий прищур — выразительное движение бровями в сторону её кавалера — на мгновенье возведённые к потолку глаза, мол, вы посмотрите, с кем приходится иметь дело, — полный укоризны взгляд — независимое движение плечами. Фигура танца переменилась, она отвернулась, и скоро снова смеялась, но у Михара возникло чувство, будто она только что пожаловалась ему на то, что ей приходится иметь дело со всякими идиотами, потому что некоторые — не будем указывать пальцами — видите ли, не танцуют!
Он даже тогда подумал было подойти к ней потом; но не подошёл, потому что у него не было к ней ровным счётом никакого дела.
И таких случаев можно было набрать несколько десятков — он никогда не замечал этого раньше, потому что не рассматривал Магрэнь как возможную пару. Теперь же, признав такую возможность реальной, он припоминал эти случаи задним числом, и чем дальше, тем больше убеждался, что из всех знакомых ему женщин именно с Магрэнь его связывает нечто особенное.
Впечатление это было связано с тем, что у него была и весьма представительная репутация, и острохарактерная манера держать себя строго, холодно и отстранёно; большинство дам, если и делало пару попыток сойтись с ним ближе, отступали, недовольные ледяным приёмом. Магрэнь же его манера не смущала ни капли; она продолжала кокетничать, флиртовать и сокращать дистанцию при всяком удобном и неудобном случае, а он — он не то чтобы как-то поощрял её, но он не запрещал и не окорачивал, что в его случае само по себе уже являлось поощрением.
После размышлений такого рода Михар неизбежно пришёл к выводу, что у него имеется острый конфликт интересов: необходимость в приличной жене ставила крест на идее любовной связи с Магрэнь, а таковая связь с Магрэнь, соответственно, не могла бы привести к браку.
Михар кропотливо по пунктам выписал в один столбик то, зачем ему нужна жена, в другой — то, зачем ему нужна Магрэнь.
Хотя первый столбик занял два десятка пунктов, а второй — лишь три — уверенность в принятии правильного решения так на него и не снизошла. Казалось бы, было в высшей степени очевидно, что ему следует пожертвовать этой внезапно зародившейся в его фантазии блажью...
Но жертвовать ею категорически не хотелось.
Михар крайне редко хотел чего-то для себя. Обычно все его помышления и желания касались глобальных общих вопросов, и он был доволен тогда, когда некое затеянное им большое дело шло хорошо, — даже если дело это не имело к нему лично прямого отношения. Возможно, именно поэтому, если уж у него и возникало желание личного характера, отказываться от него было чрезвычайно досадно и неприятно.
«Хорошо! — решил всё-таки рассмотреть дело подробнее Михар. — Действительно ли я не могу на ней жениться?»
Он выписал пункты, по которым не хотел идти на такой шаг, — их оказалось всего три. Тут же, особо не раздумывая, он вычеркнул первый пункт — про мезальянс. Этим обстоятельством можно было попросту пренебречь.
Долго и с большой досадой он размышлял над третьим пунктом — фактом наличия у Магрэнь в прошлом связи с Дереком. Отбивая пером по столу какой-то нервный ритм, он в итоге совсем попортил свой писчий прибор и был вынужден искать другой.
В конце концов, он пришёл к выводу, что и Дерек, и Магрэнь — оба они люди умные, и точно не станут искать себе лишних неприятностей, поэтому, теоретически, дело вполне можно устроить так, чтобы они и вообще никак не пересекались. Дерек, в самом деле, ненавидел светскую жизнь, так что дело не должно было представлять серьёзной трудности.
Со скрипом вычеркнув третий пункт, Михар мрачно уставился на оставшийся: эпатажная репутация.
Подумав, он расписал пунктов на тридцать, какими именно проблемами чревата женитьба на женщине с такой репутацией, какая была у Магрэнь.
Пункты эти не внушили ему оптимизма — если от нескольких он и мог отмахнуться, то иные беспокоили его весьма сильно.
С большим внутренним сожалением он должен был признать, что не готов на такой безалаберный шаг. Не для того он годами тщательно и методично выстраивал свою суровую и основательную репутацию, чтобы разрушить её теперь безрассудным браком с весьма сомнительной дамой.
— Да, это точно никуда не годится! — резюмировал он, смахивая пепел с сигары на составленный список, где из трёх десятков пунктов вычеркнул всего семь.
Докурив, он выбросил все касающиеся Магрэнь записи и принял решение всё-таки начать ухаживания за выбранной им в подходящие супруги дамой.
Это был весьма разумный и логичный шаг, но, однако ж, ни на другой день, ни на следующий, ни на третий он к его исполнению не преступил.
Всякий раз то объяснялось вполне разумными и логичными причинами, и только спустя неделю Михар с досадой обнаружил, что специально находит эти причины и ввязывается в дела и мероприятия, которые позволят ему отложить ухаживания.
«Так я её ещё и возненавижу, чего доброго», — сделал разумный вывод он, признав, наконец, что глупо жениться даже на самой роскошной из женщин, если у тебя совсем не лежит душа к браку с ней.
Как раз в тот момент, когда он уже совсем было закрыл вопрос, его люди прислали ему информацию о том, что нашли третью подходящую под его требования даму.
Мрачно вчитываясь в присланные ему бумаги, Михар осознал, что совершенно не хочет с нею сходиться ближе — они, оказывается, часто пересекались на светских мероприятиях, но он слабо её помнил, — потому что, очевидно, она обладала тем же недостатком, что и вторая кандидатка — в ней не было ничего цепляющего.
Михар не внёс этот пункт — умение зацепить и заинтересовать мужчину — в свой примечательный перечень требований, потому что не считал это качество важным для своей предполагаемой супруги.
Теперь же ему хватило ума признать, что среди положительно приличных дам едва ли найдётся такая, которая обращалась бы с мужчинами легко и кокетливо; а дамы, которые, соответственно, умели поставить себя с мужчиной так, чтобы вызывать у него и интерес, и живые чувства, скорее всего, обладали бы тем же недостатком, что и Магрэнь — наличием за спиной шлейфа любовных связей.
Раздражённо отбросив бумаги с информацией по третьей кандидатке, Михар закурил и подошёл к окну.
Вечерело; столичные особняки окрашивались в цвета заката. Солнце золотило металлические флюгера, отражалось от них, сверкало в стёклах.
Михар распахнул окно и высунулся наружу.
Запах любимого табака незамедлительно смешался с лёгким ароматом недалёкого моря, и было в этой смеси что-то живое, чарующее, заставляющее запомнить именно этот момент на всю оставшуюся жизнь, — но и что-то недостаточное, не доведённое до идеала, не восполненное.
Михар прищёлкнул пальцами, пытаясь поймать ассоциацию и расшифровать своё ускользающее недовольство, но оно упорно пряталось от осознанного внимания. Где-то на периферии подсознания скреблось чувство, будто чего-то не хватает, но чего именно — он понять не мог.
Некоторое время он молча курил, наслаждаясь вечерней прохладой после жаркого дня.
— Папа? — голос за спиной застал его врасплох. — Мне сказали, ты в кабинете... — он отодвинул занавеску, из-за которой его не было видно от входа, и Руби чуть покраснела: — Я стучала...
— Я задумался, — отмахнулся от её извинений он, любуясь дочерью.
Она была в тяжёлом, богато расшитом платье, и выглядела совсем взрослой и изысканной дамой.
— Так ты едешь? — спросила она, чуть наклоняя голову набок и рассматривая его с улыбкой.
Она собиралась с мужем на бал, и заехала по дороге к отцу.
— Не сегодня, Руби, — ответил он, потушил сигару о подоконник и подошёл к ней, привычным движением проводя по прядям её красиво убранных волос. — У меня много дел, — пояснил он, хотя это и было самоочевидно.
— Ты так мхом покроешься! — рассмеялась Руби, шутливо отмахиваясь от него веером.
Он улыбнулся, потому что её смех — и особенно ярко сияющие счастьем глаза — напомнили ему её мать.
— Езжай, езжай! — со смешком ответил он.
Она с лукавой улыбкой вдруг подалась к нему, порывисто поцеловала в щёку, обдав ароматом тяжёлых вечерних духов, и, смеясь, ответила:
— А вот и поеду, а ты сиди тут сычом! — и быстрым шагом устремилась наружу.
Он проводил её взглядом; улыбка медленно угасала на его губах и уходила из его глаз.
В том вечернем сочетании запахов ему, однозначно, не хватило тонкой древесной ноты изысканных либерийских духов — тех единственных духов, которыми пользовалась когда-то его жена, и к которым он успел так привыкнуть за то недолгое время, которое длился их брак, что теперь они отчаянно раздражали его всякий раз, когда он встречал их на другой женщине.
Именно такие Магрэнь любила носить в те дни, когда у неё был деловой и рабочий настрой — то есть, практически всегда, когда Михар сталкивался с ней по торговым делам.
«Ну, это уж чересчур!» — чрезвычайно раздражился он, поймав себя самого на столь идиотской и вопиющей сентиментальности.
Он мог бы составить список на сто пунктов, перечисляя, почему Магрэнь совсем не похожа на мать Руби, — между ними, и в самом деле, было чрезвычайно мало общего. Помимо этих несчастных духов, пожалуй, только одно и сходилось: та лёгкость, с которой они строили с ним общение.
С годами вокруг Михара не осталось уже ни одного человека, с которым он бы чувствовал себя легко — даже от дочери его отделяла весьма толстенная стена под названием «понятие должного поведения».
Магрэнь небрежно и походя разбивала любые такие стены всякий раз, как их общение длилось долее пяти минут.
Михар вернулся к окну и долго, запихнув руки в карманы, смотрел, как гаснет закат.
«Форменное безумие!» — резюмировал свои мысли он.
Всю свою жизнь он поступал правильно, и, как это часто бывает с людьми, прожившими уже почти полвека, ему теперь отчаянно хотелось поступить безумно.
В конце концов, он мог себе это позволить.
Глава вторая
2. Чего хочет Магрэнь?
— Госпожа Ринар!
Любезный возглас у неё за спиной сообщал, что её подстерегли неприятности. Потому что никаких разумных причин для разговора с ней у Михара не было — срок их старого торгового соглашения закончился, а нового Магрэнь, конечно, заключать не стала. Кроме того, сезон уже давно подошёл к концу, и было вообще непонятно, что Михар забыл в это время в Кармидере — на этом тихом камерном балу, где собралась только местная публика.
— Господин Михар! — мило улыбаясь, повернулась она к нему, старательно изображая приветливое выражение на своём лице, но даже не пытаясь изгнать из взгляда несколько грубоватое недоумение.
