Мара не жаловалась, шла по лестнице первой, и не пыталась заговорить.
Когда они пришли, Эйн открыл дверь собственным кодом, зажег свет в половину нормы, и мягкое золотистое свечение виртуальной лампы разогнало тени по углам.
Мара пошла в душ первой, Эйн перестелил белье и ждал ее, сидя в единственном кресле. Он смотрел на своих ребят из «Коршуна», которые улыбались с единственного снимка, и чувствовал, как слипаются глаза.
Он так и уснул на кресле, и едва проснулся, когда Мара потянула его перебраться на матрас.
Эйн пробормотал что-то — кажется, про то, что надо помыться, но, наверное, даже не договорил и отрубился снова.
Он только успел запомнить — ощущение тонкого женского тела в своих руках, свежий и немного соленый запах, которым пахла кожа Мары, и слова:
— Спокойной ночи, Габриэль.
Его разбудил привычный кошмар - что-то про боль, свист кнута и издевательский женский смех. Кажется, Эйн пытался сбежать куда-то или от чего-то, и не мог. Такие сны повторялись с завидной регулярностью, и Эйн уже смирился с мыслью, что так никогда от них и не избавится.
Мара беспокойно выдохнула, не проснувшись еще толком, повернулась и открыла глаза.
Ее непонимание и инстинктивный страх врезались в мысли зарядом игольника - ощущались очень подробно, отчетливо, а потом она извернулась одним неуловимым, взрывным движением, и через мгновение Эйн уже лежал под ней, чувствуя у горла острые кончики ногтей. Он едва удержался от того, чтобы ударить в ответ и сбросить ее с себя.
- Доброе утро, - голос хрипел, и острые когти неприятно царапали кожу. - Отпустить не хочешь?
Мара моргнула почти недоуменно, отстранилась назад и убрала руку:
- Габриэль. Прости, я впервые просыпаюсь с мужчиной.
Он еще успел уловить в ее мыслях - это потому, что она была мертвой ветвью и стальной девой, а потом внутри снова возникла привычная дистанция, и присутствие Мары отдалилось, стало едва ощутимым.
- Так на меня девчонки еще не напрыгивали.
Он лежал, не шевелясь, и заставлял себя усмехаться, чтобы она видела - ничего страшного. Он контролировал ситуацию, не был беспомощен, и Мара не стала бы делать того, что творила Рьярра.
И безотчетный, дурацкий страх внутри не имел никакого смысла. Эйну бы радоваться, что голая девчонка уселась сверху, а он думал только о том, как на самом деле больно могут рвать кожу острые герианские когти.
Она отстранилась, и лицо у нее стало совершенно непроницаемым, бесстрастным:
- Я прошу за это прощения. Мне следовало разобраться, прежде, чем нападать.
Она встала, коротко поклонилась на армейский манер - странно выглядело - и потянулась прикрыться:
- Я оденусь и уйду. Спасибо, что разрешил остаться на ночь. Ты был прав, мне... - она замялась, кажется, впервые в его присутствии, - следовало отдохнуть.
Эйн сел на матрасе, взъерошил волосы, чувствуя себя глупо. Собственная реакция казалась идиотской:
- Не дури, еще совсем рано. В Высшем Квартале в это время усиленная охрана, если вернешься сейчас, привлечешь ненужное внимание. Оставайся до утра. Поешь, потом уедешь.
- Я могу приходить в любое время. Это никого не касается.
- Если вокруг вас с Наместницей полно соглядатаев Рьярры, не можешь.
Она нахмурилась, и Эйн понял, что победил.
- Ты не обязан ничего для меня делать.
- Я ничего для тебя и не делаю, - он даже остаться ей предложил потому, что не хотел спать один. И потому что не мог относиться к Маре как к другим герианкам. - Если так хочешь отблагодарить, приготовь поесть, пока я в душе.
Эйн поднялся, не дожидаясь ответа, и пошел в ванную - так ведь и не добрался накануне и теперь во рту стоял неприятный, какой-то химический привкус. Мара ничего не сказала, и он только потом подумал: а умела ли она вообще готовить? Может быть, на Герии это полагалось делать мужику.
Хотя какая в сущности, разница?
Эйн забрался в душевую кабину, сделал воду почти обжигающе горячей, и долго стоял, подставляя лицо под струи. Он составлял план на день, заставлял себя просчитывать наилучшие варианты, и старательно не думать о том, что Мара была совсем рядом.
И о том, как часто утро начиналось с правой руки и активных мыслей о ней.
Он почистил зубы, придирчиво оглядел себя в зеркало.
Из отражения на Эйна смотрел угрюмый мужик с двухдневной щетиной, кругами под глазами, и волчьим взглядом, но вспомнилось вдруг, что Мара называла его красивым.
Он и был красивым, если судить объективно. Когда жрал нормально и спал больше четырех часов в сутки.
То есть несколько лет назад.
Царапины на плечах и на спине почти сошли, осталась только парочка самых глубоких. Эйн знал, что через несколько дней исчезнут и они.
Но не шрамы от кнута Рьярры.
Может, стоило попросить Мару расцарапать его еще пару раз? Вспоминать о ней, глядя в зеркало было намного приятнее.
Эйн криво усмехнулся своим мыслям, и мужик в зеркале усмехнулся одновременно с ним.
- Ты мне не нравишься, - сказал ему Эйн, и натянул футболку.
Когда он вышел, Мара сидела за кухонным столом – полностью одетая, идеально прямая, невозмутимая внешне – внутри Эйн уловил легкий укол беспокойства с ее стороны, и смотрела прямо перед собой на обугленную плату кухонного модуля.
- Я прошу за это прощения.
Эйн не поверил своим глазам.
- Ты сломала мой модуль, - он даже не злился, в конце концов, весь кухонный блок в новой квартире был той еще рухлядью. Эйн просто пытался понять как. Что нужно сделать с модулем, чтобы оплавилась плата?
- Я задала неудачную программу.
- У него в буквальном смысле сгорели мозги.
- Несколько неудачных программ, - она беспокойно царапнула кончиками ногтей по столешнице, потом поймала себя на том, что жест выдавал нервозность и замерла абсолютно неподвижно. – Я оплачу покупку нового блока и доставку еды.
Эйн фыркнул:
- Надо думать, у вас обычно готовят мужики. Могла бы сразу сказать, что не умеешь.
Она покачала головой:
- Готовят женщины, это часть заботы о доме и семье. Нас обучали в Интернате, но я так и не научилась.
Ну да, точно. Это наверняка давалось ей тяжело. Все, кроме полетов всегда давалось ей тяжело.
- Забей, - Эйн отмахнулся. - Остался еще кусок шоколадки и пачка крекеров. Позавтракать хватит, а потом я перехвачу что-нибудь в Красном Квартале.
На самом деле, не так уж он был и голоден.
Срок годности у крекеров вышел аж полгода назад - нужно было не тащить их в новую квартиру, а сунуть в утилизатор, но Эйн собирался впопыхах и забыл посмотреть на дату. Сгреб всю еду, какая была - в том числе и последнюю оставшуюся шоколадку, от которой с тех пор отламывал по чуть-чуть. Ему нравилось сладкое, помогало взбодриться.
Мара следила, как он рылся в ящиках, и Эйн чувствовал ее взгляд спиной.
Хотелось поддеть ее, спросить что-нибудь вроде "нравлюсь?", этак с вызовом и легкой издевкой, но Мара, скорее всего, просто признала бы, что да. Нравится.
И ответила бы: "Ты тоже любишь на меня смотреть, Габриэль". Ну или что-то вроде. На самом деле ответить она могла что угодно.
- Крекеры отменяются, - Эйн положил на стол остатки шоколадки, развернул шуршащую упаковку. Мара смотрела на его пальцы, следила не отрываясь. Она пыталась держать дистанцию, но отголоски ощущений все равно просачивались в Эйна, заставляли кровь быстрее бежать по венам.
Интересно, о чем Мара думала в тот момент? Может быть, о том, чтобы облизать его пальцы, медленно, с чувством. Или о том, чтобы связать его, и изводить как в прошлый раз, пока он сам не попросил бы еще. Или...
Или стоило уже начать думать верхней головой, и взять себя в руки.
Эйн прочистил горло, пододвинул на середину стола остатки шоколадки, и сказал:
- Ешь.
- Ты должен перестать, - сказала Мара.
- Пытаться тебя накормить?
- Думать о том, что я могу с тобой делать. Я стараюсь держаться и поступать правильно, но, когда ты хочешь меня в ответ это нелегко, - она не кокетничала, и не пыталась казаться соблазнительной. Просто признавала то, что Эйн и так знал, просила помочь ей и не дразнить.
И, видимо, мозги у Эйна совсем уже отказали, потому что он спросил:
- Кто сказал, что сдерживаться правильно?
- Ты, - она спокойно пожала плечами. - Ты ненавидишь герианок, одна из нас снится тебе в кошмарах.
- Ты не Рьярра.
- Я тоже мертвая ветвь. Тоже стальная дева.
- Вот же мне плевать на всех дев и все ветви разом. Просто ты шеф безопасности при Наместнице, - он фыркнул, и решил, что раз уж они говорили откровенно, можно было просто сказать ей правду. - Точнее, только это и должно меня волновать. Но знаешь, не волнует. И не помогает. Я все время вспоминаю, какой ты была в мотеле тогда и просто хочу еще. Хочу с тобой трахаться, хочу тебя трогать.
Она дышала медленно и размеренно, а зрачки расширились, и радужки превратились в два тонких кольца.
- В тебе говорит метка, - ответила Мара, и он чувствовал, чего ей стоило оставаться на месте. Не подойти, не притянуть к себе.
- Нет, - Эйн рассмеялся, сел напротив и пояснил ей, доверительно, тихо. - Во мне говорит то, что я просто задолбался быть один. Задолбался просыпаться от кошмаров, бояться кнута, бояться себя. Знаешь, девчонку до тебя я чуть не задушил. Я не хочу всю жизнь плакаться над тем, что со мной сделала Стальная Сука. С тобой я о ней не думаю, ни о чем не думаю и мне просто классно, мне с тобой обалденно. А ты помнишь, как это - со мной? Каким я могу быть. Помнишь, ведь?
Это было упоительно, знать, что женщина настолько его хотела. Чувствовать отголоски ее ощущений, купаться в них.
И очень глупо - позволять себе лишнее с герианкой, но Эйну нравилась эта глупость и он не собирался останавливаться.
Он откинулся на стуле назад, развел руки, демонстрируя себя. Почти физически ощутил взгляд Мары, как прикосновение - к шее, к груди:
- Ты сказала, что заберешь меня себе. Ну так вот он я. Забирай, если сможешь.
Он почувствовал, как ее контроль - тот, которым она так гордилась, который берегла, лопнул сорванной струной. Когда все сомнения Мары, все, что она говорила себе и все, что помогало ей сдерживаться, отошло на задний план, перестало иметь значение. И дистанция, которую они оба держали почти исчезла.
Возбуждение, которое кипело внутри было одним на двоих, общим.
Мара встала, обошла стол, обманчиво спокойно подошла к Эйну вплотную, и в ее фигуре, в ее движениях читалась скрытая, почти безотчетная угроза, как острое и пряное прикосновение лезвия к коже.
- Я хотела дать тебе выбор. Но теперь уже поздно.
- К черту твой выбор, - он усмехнулся ей в лицо. - Это только ты здесь сомневаешься. Я точно знаю, чего хочу.
Мара протянула руки, взяла его футболку за воротник и рванула в стороны. Почему-то треск разрываемой ткани обжег как удар. Эйн вздрогнул, когда кожи коснулись острые кончики ногтей.
А потом Мара наклонилась и поцеловала. Голодно, жестко, будто и правда заявляла свои права, и была абсолютно уверена, что Эйн не откажет. Она вела в поцелуе, и это было непривычно - подчиняться ей, уступать. С земными девчонками ему почему-то постоянно приходилось целовать первым и всегда оставались сомнения - понравится ли ей так? Хочет ли она именно сейчас?
С Марой можно было просто отпустить себя и наслаждаться, не думая ни о чем. Не нужно было контролировать свою силу, боясь понаставить синяков или просто отпугнуть. Он прижимал ее к себе, гладил по спине и плечам. Она положила ему руку между лопаток, уколола ногтями.
Воздуха - раскаленного, слишком плотного - отчаянно не хватало, и от возбуждения колотило.
А потом Мара сжала член Эйна сквозь брюки, погладила, и шепнула на ухо, обжигая дыханием:
- Я могу связать тебя, Габриэль. И трогать только кончиками пальцев. Чтобы ты просил меня. Долго, пока ты не охрипнешь.
Эйн застонал, подался бедрами ей навстречу. Хотелось ощутить ее ладонь без помех.
И большего тоже хотелось - быть у нее внутри, и чтобы Мара сжималась на его члене туго и жарко.
- Не дразни, - попросил он. - Не сегодня. Ты же сама...
Изголодалась.
Он чувствовал, ее ощущения и эмоции внутри, которые текли сквозь него потоком, подстегивали возбуждение.
Ей нравилось, когда Эйн просил, и он добавил:
- Пожалуйста, Мара.
Он впервые назвал ее по имени вслух.
- Хорошо.
Эйн подхватил ее на руки, уложил на стол, смахнув на пол остатки шоколадки и сгоревшую плату, и навалился сверху - так хотелось почувствовать Мару под собой, почувствовать ее всю. Он вжался в нее бедрами, и она выдохнула.
Эйн чувствовал ее удивление, легкое недоумение - она думала, что будет сверху, на Герии так было принято. Женщина задавала темп, забирала себе и в себя. Доставляла удовольствие.
- Не сегодня, - шепнул ей Эйн. - Сегодня я все сделаю сам.
Мысль о том, что она могла просто расслабиться и отдаться, казалась Маре странной, непривычной. Отзывалась внутри возбуждением и смутным беспокойством.
Эйн раздевал ее, целовал - как и хотелось в первый их раз, точки родового орнамента, мягкую гладкую кожу - и обещал без слов: тебе понравится.
Она трогала его в ответ, гладила по плечам, задевала острыми кончиками ногтей, выгибалась, откликаясь на прикосновения.
Эйн раздел ее полностью - хотел увидеть целиком, рассмотреть в подробностях, чтобы было, о чем фантазировать потом.
Красивая. И откровенная.
На ее щеках проступили темные пятна румянца, глаза блестели, и дышала Мара тяжело. Грудь вздымалась и опадала.
Эйн наклонился и прихватил сосок зубами, осторожно потянул.
Мара вскрикнула, выгнулась, это прикосновение она ощущала на грани боли - Эйн погладил ее между ног, втолкнул два пальца внутрь. Какая же она была узкая, обхватывала его плотно, будто хотела удержать в себе. Он трахал ее пальцами, ловил ее ощущения - что ей нравилось, как ей нравилось.
Она направляла его своими чувствами, своим удовольствием, тем какими острыми, почти невыносимо приятными ей казались его прикосновения.
Эйн убрал руку, рванул застежку на брюках вниз и спросил:
- Еще?
Мара мотнула головой, выгнулась, и волосы рассыпались по столешнице веером. Отливали сталью.
- Да-а...
Когда Эйн вошел, Маре было больно, она дернулась, сжалась почти невыносимо, а потом выдохнула и расслабилась. Он замер, хотя до одури хотелось двигаться, быть глубже, чувствовать больше.
Потерпи, - подумал Эйн, сам не зная, кому хотел это сказать. Ей? Себе? - Потерпи совсем немного.
Так будет лучше.
Отголосок боли затих и пропал без следа.
Мара протянула руку, погладила Эйна по волосам, царапнула ногтями - совсем легко, осторожно. И он понял - можно.
Он двинулся вперед, в тесную жаркую глубину до упора, отстранился так же медленно, посмотрел на Мару и усмехнулся:
- Держись.
Он дал ей прочитать в себе, что собирался с ней делать, чего хотел и о чем думал. С удовольствием отметил, как у нее расширились глаза, уловил ее удивление.
А потом подался вперед - резко и сильно, и задал жесткий, бескомпромиссный темп.
Мара застонала, вскрикнула - снова и снова. Она могла быть громкой, когда отпускала себя. И ее тело превращалось в музыкальный инструмент, звучало удовольствием.
Острые кончики ее ногтей оставляли царапины на столешнице, а хотелось, чтобы на коже. Ее личные метки.
Удовольствие накатывало и отступало волнами, пряное, безумное - общее, одно на двоих. Ощущения и чувства смешивались, сплетались, и больше ничего не имело значения.
Когда они пришли, Эйн открыл дверь собственным кодом, зажег свет в половину нормы, и мягкое золотистое свечение виртуальной лампы разогнало тени по углам.
Мара пошла в душ первой, Эйн перестелил белье и ждал ее, сидя в единственном кресле. Он смотрел на своих ребят из «Коршуна», которые улыбались с единственного снимка, и чувствовал, как слипаются глаза.
Он так и уснул на кресле, и едва проснулся, когда Мара потянула его перебраться на матрас.
Эйн пробормотал что-то — кажется, про то, что надо помыться, но, наверное, даже не договорил и отрубился снова.
Он только успел запомнить — ощущение тонкого женского тела в своих руках, свежий и немного соленый запах, которым пахла кожа Мары, и слова:
— Спокойной ночи, Габриэль.
Глава 3
Его разбудил привычный кошмар - что-то про боль, свист кнута и издевательский женский смех. Кажется, Эйн пытался сбежать куда-то или от чего-то, и не мог. Такие сны повторялись с завидной регулярностью, и Эйн уже смирился с мыслью, что так никогда от них и не избавится.
Мара беспокойно выдохнула, не проснувшись еще толком, повернулась и открыла глаза.
Ее непонимание и инстинктивный страх врезались в мысли зарядом игольника - ощущались очень подробно, отчетливо, а потом она извернулась одним неуловимым, взрывным движением, и через мгновение Эйн уже лежал под ней, чувствуя у горла острые кончики ногтей. Он едва удержался от того, чтобы ударить в ответ и сбросить ее с себя.
- Доброе утро, - голос хрипел, и острые когти неприятно царапали кожу. - Отпустить не хочешь?
Мара моргнула почти недоуменно, отстранилась назад и убрала руку:
- Габриэль. Прости, я впервые просыпаюсь с мужчиной.
Он еще успел уловить в ее мыслях - это потому, что она была мертвой ветвью и стальной девой, а потом внутри снова возникла привычная дистанция, и присутствие Мары отдалилось, стало едва ощутимым.
- Так на меня девчонки еще не напрыгивали.
Он лежал, не шевелясь, и заставлял себя усмехаться, чтобы она видела - ничего страшного. Он контролировал ситуацию, не был беспомощен, и Мара не стала бы делать того, что творила Рьярра.
И безотчетный, дурацкий страх внутри не имел никакого смысла. Эйну бы радоваться, что голая девчонка уселась сверху, а он думал только о том, как на самом деле больно могут рвать кожу острые герианские когти.
Она отстранилась, и лицо у нее стало совершенно непроницаемым, бесстрастным:
- Я прошу за это прощения. Мне следовало разобраться, прежде, чем нападать.
Она встала, коротко поклонилась на армейский манер - странно выглядело - и потянулась прикрыться:
- Я оденусь и уйду. Спасибо, что разрешил остаться на ночь. Ты был прав, мне... - она замялась, кажется, впервые в его присутствии, - следовало отдохнуть.
Эйн сел на матрасе, взъерошил волосы, чувствуя себя глупо. Собственная реакция казалась идиотской:
- Не дури, еще совсем рано. В Высшем Квартале в это время усиленная охрана, если вернешься сейчас, привлечешь ненужное внимание. Оставайся до утра. Поешь, потом уедешь.
- Я могу приходить в любое время. Это никого не касается.
- Если вокруг вас с Наместницей полно соглядатаев Рьярры, не можешь.
Она нахмурилась, и Эйн понял, что победил.
- Ты не обязан ничего для меня делать.
- Я ничего для тебя и не делаю, - он даже остаться ей предложил потому, что не хотел спать один. И потому что не мог относиться к Маре как к другим герианкам. - Если так хочешь отблагодарить, приготовь поесть, пока я в душе.
Эйн поднялся, не дожидаясь ответа, и пошел в ванную - так ведь и не добрался накануне и теперь во рту стоял неприятный, какой-то химический привкус. Мара ничего не сказала, и он только потом подумал: а умела ли она вообще готовить? Может быть, на Герии это полагалось делать мужику.
Хотя какая в сущности, разница?
Эйн забрался в душевую кабину, сделал воду почти обжигающе горячей, и долго стоял, подставляя лицо под струи. Он составлял план на день, заставлял себя просчитывать наилучшие варианты, и старательно не думать о том, что Мара была совсем рядом.
И о том, как часто утро начиналось с правой руки и активных мыслей о ней.
Он почистил зубы, придирчиво оглядел себя в зеркало.
Из отражения на Эйна смотрел угрюмый мужик с двухдневной щетиной, кругами под глазами, и волчьим взглядом, но вспомнилось вдруг, что Мара называла его красивым.
Он и был красивым, если судить объективно. Когда жрал нормально и спал больше четырех часов в сутки.
То есть несколько лет назад.
Царапины на плечах и на спине почти сошли, осталась только парочка самых глубоких. Эйн знал, что через несколько дней исчезнут и они.
Но не шрамы от кнута Рьярры.
Может, стоило попросить Мару расцарапать его еще пару раз? Вспоминать о ней, глядя в зеркало было намного приятнее.
Эйн криво усмехнулся своим мыслям, и мужик в зеркале усмехнулся одновременно с ним.
- Ты мне не нравишься, - сказал ему Эйн, и натянул футболку.
Когда он вышел, Мара сидела за кухонным столом – полностью одетая, идеально прямая, невозмутимая внешне – внутри Эйн уловил легкий укол беспокойства с ее стороны, и смотрела прямо перед собой на обугленную плату кухонного модуля.
- Я прошу за это прощения.
Эйн не поверил своим глазам.
- Ты сломала мой модуль, - он даже не злился, в конце концов, весь кухонный блок в новой квартире был той еще рухлядью. Эйн просто пытался понять как. Что нужно сделать с модулем, чтобы оплавилась плата?
- Я задала неудачную программу.
- У него в буквальном смысле сгорели мозги.
- Несколько неудачных программ, - она беспокойно царапнула кончиками ногтей по столешнице, потом поймала себя на том, что жест выдавал нервозность и замерла абсолютно неподвижно. – Я оплачу покупку нового блока и доставку еды.
Эйн фыркнул:
- Надо думать, у вас обычно готовят мужики. Могла бы сразу сказать, что не умеешь.
Она покачала головой:
- Готовят женщины, это часть заботы о доме и семье. Нас обучали в Интернате, но я так и не научилась.
Ну да, точно. Это наверняка давалось ей тяжело. Все, кроме полетов всегда давалось ей тяжело.
- Забей, - Эйн отмахнулся. - Остался еще кусок шоколадки и пачка крекеров. Позавтракать хватит, а потом я перехвачу что-нибудь в Красном Квартале.
На самом деле, не так уж он был и голоден.
Срок годности у крекеров вышел аж полгода назад - нужно было не тащить их в новую квартиру, а сунуть в утилизатор, но Эйн собирался впопыхах и забыл посмотреть на дату. Сгреб всю еду, какая была - в том числе и последнюю оставшуюся шоколадку, от которой с тех пор отламывал по чуть-чуть. Ему нравилось сладкое, помогало взбодриться.
Мара следила, как он рылся в ящиках, и Эйн чувствовал ее взгляд спиной.
Хотелось поддеть ее, спросить что-нибудь вроде "нравлюсь?", этак с вызовом и легкой издевкой, но Мара, скорее всего, просто признала бы, что да. Нравится.
И ответила бы: "Ты тоже любишь на меня смотреть, Габриэль". Ну или что-то вроде. На самом деле ответить она могла что угодно.
- Крекеры отменяются, - Эйн положил на стол остатки шоколадки, развернул шуршащую упаковку. Мара смотрела на его пальцы, следила не отрываясь. Она пыталась держать дистанцию, но отголоски ощущений все равно просачивались в Эйна, заставляли кровь быстрее бежать по венам.
Интересно, о чем Мара думала в тот момент? Может быть, о том, чтобы облизать его пальцы, медленно, с чувством. Или о том, чтобы связать его, и изводить как в прошлый раз, пока он сам не попросил бы еще. Или...
Или стоило уже начать думать верхней головой, и взять себя в руки.
Эйн прочистил горло, пододвинул на середину стола остатки шоколадки, и сказал:
- Ешь.
- Ты должен перестать, - сказала Мара.
- Пытаться тебя накормить?
- Думать о том, что я могу с тобой делать. Я стараюсь держаться и поступать правильно, но, когда ты хочешь меня в ответ это нелегко, - она не кокетничала, и не пыталась казаться соблазнительной. Просто признавала то, что Эйн и так знал, просила помочь ей и не дразнить.
И, видимо, мозги у Эйна совсем уже отказали, потому что он спросил:
- Кто сказал, что сдерживаться правильно?
- Ты, - она спокойно пожала плечами. - Ты ненавидишь герианок, одна из нас снится тебе в кошмарах.
- Ты не Рьярра.
- Я тоже мертвая ветвь. Тоже стальная дева.
- Вот же мне плевать на всех дев и все ветви разом. Просто ты шеф безопасности при Наместнице, - он фыркнул, и решил, что раз уж они говорили откровенно, можно было просто сказать ей правду. - Точнее, только это и должно меня волновать. Но знаешь, не волнует. И не помогает. Я все время вспоминаю, какой ты была в мотеле тогда и просто хочу еще. Хочу с тобой трахаться, хочу тебя трогать.
Она дышала медленно и размеренно, а зрачки расширились, и радужки превратились в два тонких кольца.
- В тебе говорит метка, - ответила Мара, и он чувствовал, чего ей стоило оставаться на месте. Не подойти, не притянуть к себе.
- Нет, - Эйн рассмеялся, сел напротив и пояснил ей, доверительно, тихо. - Во мне говорит то, что я просто задолбался быть один. Задолбался просыпаться от кошмаров, бояться кнута, бояться себя. Знаешь, девчонку до тебя я чуть не задушил. Я не хочу всю жизнь плакаться над тем, что со мной сделала Стальная Сука. С тобой я о ней не думаю, ни о чем не думаю и мне просто классно, мне с тобой обалденно. А ты помнишь, как это - со мной? Каким я могу быть. Помнишь, ведь?
Это было упоительно, знать, что женщина настолько его хотела. Чувствовать отголоски ее ощущений, купаться в них.
И очень глупо - позволять себе лишнее с герианкой, но Эйну нравилась эта глупость и он не собирался останавливаться.
Он откинулся на стуле назад, развел руки, демонстрируя себя. Почти физически ощутил взгляд Мары, как прикосновение - к шее, к груди:
- Ты сказала, что заберешь меня себе. Ну так вот он я. Забирай, если сможешь.
Он почувствовал, как ее контроль - тот, которым она так гордилась, который берегла, лопнул сорванной струной. Когда все сомнения Мары, все, что она говорила себе и все, что помогало ей сдерживаться, отошло на задний план, перестало иметь значение. И дистанция, которую они оба держали почти исчезла.
Возбуждение, которое кипело внутри было одним на двоих, общим.
Мара встала, обошла стол, обманчиво спокойно подошла к Эйну вплотную, и в ее фигуре, в ее движениях читалась скрытая, почти безотчетная угроза, как острое и пряное прикосновение лезвия к коже.
- Я хотела дать тебе выбор. Но теперь уже поздно.
- К черту твой выбор, - он усмехнулся ей в лицо. - Это только ты здесь сомневаешься. Я точно знаю, чего хочу.
Мара протянула руки, взяла его футболку за воротник и рванула в стороны. Почему-то треск разрываемой ткани обжег как удар. Эйн вздрогнул, когда кожи коснулись острые кончики ногтей.
А потом Мара наклонилась и поцеловала. Голодно, жестко, будто и правда заявляла свои права, и была абсолютно уверена, что Эйн не откажет. Она вела в поцелуе, и это было непривычно - подчиняться ей, уступать. С земными девчонками ему почему-то постоянно приходилось целовать первым и всегда оставались сомнения - понравится ли ей так? Хочет ли она именно сейчас?
С Марой можно было просто отпустить себя и наслаждаться, не думая ни о чем. Не нужно было контролировать свою силу, боясь понаставить синяков или просто отпугнуть. Он прижимал ее к себе, гладил по спине и плечам. Она положила ему руку между лопаток, уколола ногтями.
Воздуха - раскаленного, слишком плотного - отчаянно не хватало, и от возбуждения колотило.
А потом Мара сжала член Эйна сквозь брюки, погладила, и шепнула на ухо, обжигая дыханием:
- Я могу связать тебя, Габриэль. И трогать только кончиками пальцев. Чтобы ты просил меня. Долго, пока ты не охрипнешь.
Эйн застонал, подался бедрами ей навстречу. Хотелось ощутить ее ладонь без помех.
И большего тоже хотелось - быть у нее внутри, и чтобы Мара сжималась на его члене туго и жарко.
- Не дразни, - попросил он. - Не сегодня. Ты же сама...
Изголодалась.
Он чувствовал, ее ощущения и эмоции внутри, которые текли сквозь него потоком, подстегивали возбуждение.
Ей нравилось, когда Эйн просил, и он добавил:
- Пожалуйста, Мара.
Он впервые назвал ее по имени вслух.
- Хорошо.
Эйн подхватил ее на руки, уложил на стол, смахнув на пол остатки шоколадки и сгоревшую плату, и навалился сверху - так хотелось почувствовать Мару под собой, почувствовать ее всю. Он вжался в нее бедрами, и она выдохнула.
Эйн чувствовал ее удивление, легкое недоумение - она думала, что будет сверху, на Герии так было принято. Женщина задавала темп, забирала себе и в себя. Доставляла удовольствие.
- Не сегодня, - шепнул ей Эйн. - Сегодня я все сделаю сам.
Мысль о том, что она могла просто расслабиться и отдаться, казалась Маре странной, непривычной. Отзывалась внутри возбуждением и смутным беспокойством.
Эйн раздевал ее, целовал - как и хотелось в первый их раз, точки родового орнамента, мягкую гладкую кожу - и обещал без слов: тебе понравится.
Она трогала его в ответ, гладила по плечам, задевала острыми кончиками ногтей, выгибалась, откликаясь на прикосновения.
Эйн раздел ее полностью - хотел увидеть целиком, рассмотреть в подробностях, чтобы было, о чем фантазировать потом.
Красивая. И откровенная.
На ее щеках проступили темные пятна румянца, глаза блестели, и дышала Мара тяжело. Грудь вздымалась и опадала.
Эйн наклонился и прихватил сосок зубами, осторожно потянул.
Мара вскрикнула, выгнулась, это прикосновение она ощущала на грани боли - Эйн погладил ее между ног, втолкнул два пальца внутрь. Какая же она была узкая, обхватывала его плотно, будто хотела удержать в себе. Он трахал ее пальцами, ловил ее ощущения - что ей нравилось, как ей нравилось.
Она направляла его своими чувствами, своим удовольствием, тем какими острыми, почти невыносимо приятными ей казались его прикосновения.
Эйн убрал руку, рванул застежку на брюках вниз и спросил:
- Еще?
Мара мотнула головой, выгнулась, и волосы рассыпались по столешнице веером. Отливали сталью.
- Да-а...
Когда Эйн вошел, Маре было больно, она дернулась, сжалась почти невыносимо, а потом выдохнула и расслабилась. Он замер, хотя до одури хотелось двигаться, быть глубже, чувствовать больше.
Потерпи, - подумал Эйн, сам не зная, кому хотел это сказать. Ей? Себе? - Потерпи совсем немного.
Так будет лучше.
Отголосок боли затих и пропал без следа.
Мара протянула руку, погладила Эйна по волосам, царапнула ногтями - совсем легко, осторожно. И он понял - можно.
Он двинулся вперед, в тесную жаркую глубину до упора, отстранился так же медленно, посмотрел на Мару и усмехнулся:
- Держись.
Он дал ей прочитать в себе, что собирался с ней делать, чего хотел и о чем думал. С удовольствием отметил, как у нее расширились глаза, уловил ее удивление.
А потом подался вперед - резко и сильно, и задал жесткий, бескомпромиссный темп.
Мара застонала, вскрикнула - снова и снова. Она могла быть громкой, когда отпускала себя. И ее тело превращалось в музыкальный инструмент, звучало удовольствием.
Острые кончики ее ногтей оставляли царапины на столешнице, а хотелось, чтобы на коже. Ее личные метки.
Удовольствие накатывало и отступало волнами, пряное, безумное - общее, одно на двоих. Ощущения и чувства смешивались, сплетались, и больше ничего не имело значения.
