Мишка уставился на него недоумённо.
– Мы же вроде как с ними в контрах!
– Очень удобно, правда? – язвительно бросил начальник. – Миша, что у нас, что у них нет иного врага, кроме разрушительного беспорядка. Разногласия нам придётся преодолеть.
Старов замялся, не зная, с какого конца хвататься за клубок противоречий, скопившийся между отделами за последние месяцы.
– Ярослав…
– ...Сказал мне эти самые слова полторы недели тому назад, – перебил шеф. – Нам придётся трудно. Мы должны заставить коллег себя слушать. Для этого нужны железобетонные доказательства, понимаешь?
Мишка сумрачно кивнул.
– У тебя здесь есть ряд небольших нестыковок, – Верховский взял со стола ручку и обвёл весь сегмент, касающийся Митрофанова. – Например, ты здесь указываешь, что наш уважаемый депутат брал уроки у Лидии Свешниковой. Это невозможно. Свешникова была магом, а твой подозреваемый – колдун.
Старов собрал лоб в складки, втайне ругая себя за то, что не догадался проверить общедоступные данные о Митрофанове.
– Ну, она могла, например, нанять для него наставника, – наугад предположил Мишка. – Если Ноготь – это он, то…
– Давай пока оставим эту часть, – непререкаемым тоном распорядился Верховский. – Сосредоточься на доказательствах его причастности. Остальное выяснится по ходу следствия. И вот ещё что…
Шеф тяжело поднялся на ноги и неторопливо пересёк кабинет. Разбудил недовольно заворчавшую кофемашину, задумчиво погладил панель с блестящими кнопками. По логову поплыл жаркий и крепкий аромат.
– Ты, надеюсь, понимаешь, насколько это опасно лично для тебя? – в упор спросил Верховский, обращаясь к приветливо мерцающему дисплею. – Тебя тоже могут попытаться убрать с дороги. Может, даже небезуспешно. Любой неосторожный шаг…
– Ему вы это говорили? – огрызнулся Мишка, не дожидаясь окончания душеспасительной тирады. – Зарецкому?
Шеф отвернулся наконец от кофемашины и невесело усмехнулся краем рта.
– Ты не представляешь, сколько всего я ему говорил. Он неизменно отвечал, что знает, что делает. Хочется верить.
Мишка бестолково кивнул. Он не смог бы сказать такое Верховскому, даже если бы был железно уверен в своих действиях. В окна монотонно били капли дождя; их мерные удары о стекло отсчитывали пролетающие мимо секунды.
– Будь осторожен, Миш, – сказал Верховский тихо и устало.
Старов ничего на это не ответил. Шеф, несомненно, верно понял его молчание. Чары тишины лопнули; по ушам болезненно хлестнуло ничем не приглушёнными звуками.
Аудиенция была окончена.
В тесном зальчике придорожной харчевни было душно и людно. За окнами, затянутыми мутной плёнкой, истекала нудной сыростью непогода; дождь начался прошлой ночью, размыл дороги, напоил воздух липким холодом и, кажется, вознамерился задержаться надолго. В заведеньице с намалёванным на вывеске пузатым бочонком держало оборону упрямое тепло; за одно это можно было простить ему висящую в воздухе вонь кислой браги и немытых тел, толчею и многоголосый гам. По местным меркам тут даже неплохо кормят. Можно было бы переждать здесь ненастье, но дождь – не повод задерживаться на лишнюю половину суток.
Ира зачерпнула деревянной ложкой густое варево, пахнущее луком и капустой. Харчевня явно не относилась к бурно процветающим; мяса здесь не готовили, но за предложенную Ярославом серебряную монетку принесли овощную похлёбку, ноздреватый серый хлеб и тушёную курятину. Роскошная трапеза; обычно приходилось довольствоваться меньшим. Сидеть на краю длинной лавки было неудобно: теснившиеся в проходах завсегдатаи норовили задеть, толкнуть, а то и опасно пошатнуться на нетвёрдых ногах. Ира вместе с драгоценной плошкой вплотную придвинулась к Ярославу; он не возражал – она ведь не мешала прислушиваться к громогласным разговорам соседей по столу.
– Как есть пустая стоит Ежовка, – мрачно вещал носатый мужик в расшитой дорогими цветными нитками бесформенной хламиде. – Свет-бог мне свидетель и Путничек тоже! Ни одной живой душеньки не осталось, – оратор размашисто очертил в воздухе обережный знак. – Ставенки да двери нараспашку стоят, в дома-то зайти страшно: всё гниль, ровно как ежли бы три зимы без тепла стояло. И никогошеньки, ни старого, ни малого…
Сборище взволнованно загудело – недоверчиво и испуганно. Многие принялись вслед за рассказчиком творить священные знаки.
– Боги гневаются…
– Неживые небось безобразят!
– То Стридар-нечестивец забавляется…
– Ш-ш-ш ты! Услышит!
– Услыхал ужо… Братец надысь из города весточку принёс: говорят, опять по-над Браем крамольцы ходят, как в старые времена…
– Так и пусть бы ходили! Они ить неживых-то умели прищучить, не то что нынешние, тьфу…
– Ты б молчал побольше! Храмовые за такие речи знаешь что с людьми делают?
– А ты мне не кажи, не кажи! Поболе твоего знаю!
Гвалт мало-помалу перерос в безобразную ругань. Гневно застучали по столу кулаки и днища глиняных кружек; выудить отдельные слова из мешанины сердитых голосов стало невозможно. Ярослав, повернув голову, обратился к мирно обедающему соседу; Ира не различила бы его слов, не сиди она так близко.
– Добрый человек, – тихо проговорил Зарецкий, стараясь, как всегда, не привлекать к себе внимания сверх необходимого, – а далеко ли та Ежовка?
Сосед отвлёкся от похлёбки и смерил его оценивающим взглядом.
– А ты не из здешних, что ли, будешь?
– Не из здешних, – легко согласился Ярослав. – Из вихорских.
– А-а-а, – мужик задумался на несколько мгновений, кивнул сам себе и ответил: – До Ежовки три дни пути вниз по Гориславской дороге. От Желновицы свернуть вправо, там и будет близ Лисьего ручья.
Иру пробрала тревога. Ярослав не был бы собой, если бы пропустил подобное обсуждение мимо ушей. Местные не просили его о помощи и, разумеется, никак не относились к юрисдикции московского магконтроля; более того – додумайся кто-нибудь не в меру сообразительный, что перед ним отнюдь не маг-недоучка из местной религиозной братии, публичная казнь Зарецкому обеспечена. И всё равно печётся о них, даже в ущерб себе, даже едва унеся ноги от разгневанных жителей Березны… Просто потому, что больше некому. Это не назовёшь ни повинностью, ни работой, ни долгом – разве что… добротой?
– Всё хорошо? – едва слышно спросил Ярослав. Он говорил, низко склонившись к Ириному уху, так, чтобы чужие не уловили слов; его дыхание обжигало ей кожу.
– Да, – она подняла голову, на миг встретившись с ним взглядом, и тоже понизила голос: – Мы туда пойдём? В эту Ежовку?
Ярослав неопределённо качнул головой. Это, конечно, могло означать сомнения или что-то вроде «позже поговорим», но Ира слишком хорошо научилась его понимать, чтобы обманываться. Ближе к ночи её оставят в надёжном укрытии под присмотром Тихона, чтобы не натворила бед; сам же Зарецкий отправится в погибшую Ежовку. Так правильно. Даже если не хочется трястись весь вечер в одиночестве, считая тягучие секунды ожидания, она слова не скажет наперекор. Есть вещи поважнее личных страхов.
За порогом харчевни их ждал вяло накрапывающий дождь и жёлтая от глины размытая дорога, уходящая в серый волглый сумрак. Ира плотнее запахнула на груди шерстяной плащ; берегла драгоценные крупицы тепла, слишком уязвимые перед промозглой сыростью. Недовольно топтавшихся у коновязи лошадей она обошла по широкой дуге; животные казались недобрыми.
– Не бойся, они привязаны, – сказал Ярослав, успокаивающе касаясь её плеча.
– Я и не боюсь, просто осторожничаю, – честно ответила Ира. – На лошади можно было бы двигаться быстрее, да?
– Если только ты умеешь ездить верхом, – Ярослав сдержанно усмехнулся. – Я вот понятия не имею, с какой стороны к лошади подходить.
– Думаешь, сложнее, чем водить машину?
– Машина – железка, – он пожал плечами, выдернул из паза хлипкую задвижку и приоткрыл противно скрипнувшую калитку. – А тут – живое существо со своей волей и характером. Давай это развлечение всё же оставим на крайний случай.
– Мы опять задержимся из-за дождя, – полувопросительно сказала Ира. Крепко сшитые башмаки нет-нет да пропускали холодную грязную жижу; брести по дороге выходило с черепашьей скоростью.
– Думаю, мы пока можем себе это позволить.
К вечеру стало ясно, что расползаться тучи не намерены. В поисках более-менее сухого местечка для ночлега пришлось углубиться в угрюмый придорожный лесок. Ира помогла наломать еловых лап, чтобы устроить лежанку; земля вокруг разведённого на сырых смолистых ветках костра стремительно теплела. Призрачное золотистое пламя грело сильнее обычного огня.
– Я отлучусь ненадолго, – буднично сообщил Ярослав, развязывая сумку. – Поужинай, пожалуйста, и ложись спать. Тихон последит, чтобы тебя не трогали.
– Ты в Ежовку? – безнадёжно спросила Ира. Не говорить же, что она глаз не сомкнёт, пока вновь не увидит его целым и невредимым.
– Да. Попробую разобраться, что там случилось, – Зарецкий невзначай тронул рукоять ножа. – Зови, если что.
Он прикрыл на миг глаза, сосредоточиваясь, и исчез, оставив Иру в мнимом одиночестве. Под густой хвойный полог не проникал ни дождь, ни скудный сумеречный свет; может быть, уже наступила ночь. Ира без вдохновения вынула из сумки фляжку, глотнула холодной воды и убрала назад. Она могла бы занять себя стиркой, найдись поблизости ручей или озерцо, или готовкой, будь в припасах хоть что-то, кроме хлеба и подсохшего сыра. Или сварить себе укрепляющее, если бы хватило духу углубиться в лес в поисках нужных трав. Отыскав в сумке медную плошку, купленную позавчера в деревушке близ переправы, Ира устроила её поближе к щедро расточающему свет костру. Посудина была совсем маленькая, «зеркало» в ней получалось неудобное; Ира едва различила за водной гладью хлопочущую на кухне бабушку. Толстый рыжий кот сидел на подоконнике и помахивал пушистым хвостом; ему вообще-то не позволялись раньше такие вольности.
– Мама, – вслух сказала Ира, голосом помогая себе сосредоточиться.
Мама работала. Хмуря подкрашенные брови, она передавала кому-то аккуратные пачки документов; губы её беспрестанно шевелились – должно быть, мама инструктировала собеседника. Надо позвонить ей, как только выйдет добраться до телефона. Нет, сначала бабушке, она ведь волнуется…
– Папа.
Он вёл машину. Должно быть, в Москве шесть-семь часов вечера, и папа уже едет домой. Хорошо, что они с мамой не знают, куда занесло непутёвую дочку. Папа вообще в молодости вряд ли представлял, в какую головную боль может вылиться для него женитьба на ведьме. А может, представлял – и всё равно женился. В любом случае, это был с его стороны весьма самоотверженный шаг.
– Оля…
Сестра в одиночестве целеустремлённо шагала куда-то мимо роскошных витрин, в которых метались солнечные отблески. Центр Москвы. Что ей там понадобилось? Личико сестры выглядело встревоженным и решительным. Хоть бы не натворила глупостей… У неё ведь ещё даже удостоверения нет…
– Максим. Макс…
Отражение зарябило и растворилось. Из плошки на Иру глянуло её собственное разочарованное лицо. От нетерпеливого прикосновения оно рассыпалось светлыми бликами, потом вновь собралось воедино и не захотело никуда исчезать. Колдовство не работало.
– И-и-и, чего нос повесила, девонька?
Ира взвизгнула. Где-то в вышине сердито захлопали птичьи крылья, в костёр посыпались сухие хвоинки.
– Тихон! Напугал!
– Уж прости мне, то не со зла, – повинилось лихо, усаживаясь поодаль от огня и подбирая под себя ноги. – Гляжу, закручинилась чего-то, дай, думаю, выспрошу…
– Не надо, – буркнула Ира и выплеснула воду в кусты. – Лучше расскажи что-нибудь.
– Про что ж рассказать-то?
– Ну… Про дальние страны и хорошие времена, – она вздохнула и протянула к костру мокрые ладони. – Что-нибудь доброе.
Тихон многозначительно хмыкнул, поскрёб в затылке и завёл напевную, неожиданно складную речь. Он говорил о свободных городах Ильгоды, от века не знавших над собой ничьей воли; о покинутой ныне стране Ястра, где не было места зиме, а великолепные дворцы тонули в зелени фруктовых садов; о своенравных поморянах, мореходах и воинах, привозивших на ярмарки белоснежные медвежьи шкуры и крепкие моржовые клыки. О великих сказителях, чьи песни до сих пор поют от Льдистого моря до Журавлиных степей. О чудовищах, затаившихся среди непролазных болот и буреломных чащ; о сразивших их храбрых волхвах – мужчинах и женщинах, имена которых ничего Ире не говорили. Тихон осмотрительно выбирал истории с хорошим концом и отстранённо щурил единственный глаз на постреливающее искрами пламя. Груда полусырого хвороста понемногу таяла; густела тьма за пределами очерченного пламенем круга. Время плавилось в исходящем от костра ласковом тепле.
Тихон первым услышал негромкие шаги. Прервал рассказ, встрепенулся, улыбнулся лукаво:
– И-эх, девонька, в другой раз доскажу!
Ира обернулась и ойкнула от неожиданной боли в затёкших мышцах. Гибкая тень без страха шагнула в круг света, стремительно обретая знакомые черты. Тихон вскочил на ноги и принялся обираться, стряхивая с рубахи хвоинки.
– Вот, значит, как и велено – сберёг, устерёг да побасенкой развлёк! – молодцевато отрапортовал он. – Могу и ещё, ежли надобно!
– Нет, Тихон, не нужно, – устало отозвался Ярослав. – Отдыхай.
Лихо верноподданически тряхнуло патлами и растаяло в воздухе. Зарецкий красноречиво покосился на предательски торчащую из сумки нетронутую краюху хлеба.
– Не слушаешься меня, – укоризненно сказал он Ире, усаживаясь рядом на прогретую костром землю.
– Да как-то не хотелось есть, – она не покривила душой: кусок и правда в горло не лез. – Тихон так интересно рассказывал…
– Что рассказывал?
– Истории разные, – Ира вытащила из сумки завёрнутый в тряпицу сыр и разломила кусок на две не слишком равные части. – А там как?
Ярослав помрачнел. Он вытащил из ножен нож, прокалил его в пламени, тщательно вытер и принялся сосредоточенно нарезать предназначенный к ужину кусок сыра, словно в мире не было занятия важнее.
– Туманницы, – осторожно сказал наконец Зарецкий. – Много. Голодные.
– Они ещё там? – испуганно ахнула Ира.
– Нет, конечно. Наелись и разбежались, – с отвращением бросил Ярослав. – Идеальное преступление.
– Это опять Ергол?
– Не зови его по имени, пожалуйста. Перенервничаешь – услышит, – Ярослав сложил нарезанный сыр в пустую плошку и занялся хлебом. – Хватит страшных сказок на ночь. Самочувствие как?
– Порядок, – Ира взяла у него всё ещё мягкий ломоть и положила сверху кусочек сыра. – У костра очень тепло.
– Хорошо.
Резко пахнущий сыр казался лучшим в мире деликатесом. Ярослав как-то раз пошутил, что к их изысканной ежевечерней трапезе не хватает только белого вина. Воздух пах влажной землёй, хвоей и дымом; под шатром мохнатых еловых ветвей было почти уютно. Ира покладисто сгрызла свою порцию, завернулась в высохший у костра тёплый плащ и уселась на сооружённой из лапника лежанке. Теперь, когда отпустила тревога, её понемногу начинало клонить в сон.
– На рассвете подъём, – сообщил Ярослав. Он ополоснул из фляги опустевшую плошку, убрал в сумку остатки припасов и опустился на колени рядом с Ирой; горячие пальцы коснулись её виска, скользнули вдоль щеки к бьющейся на шее жилке. – Ночью будет холодно. Ложись поближе к огню.
Она не сразу поняла смысл слов. Спохватилась, подгребла еловые лапы, придвинулась к костру.
– Мы же вроде как с ними в контрах!
– Очень удобно, правда? – язвительно бросил начальник. – Миша, что у нас, что у них нет иного врага, кроме разрушительного беспорядка. Разногласия нам придётся преодолеть.
Старов замялся, не зная, с какого конца хвататься за клубок противоречий, скопившийся между отделами за последние месяцы.
– Ярослав…
– ...Сказал мне эти самые слова полторы недели тому назад, – перебил шеф. – Нам придётся трудно. Мы должны заставить коллег себя слушать. Для этого нужны железобетонные доказательства, понимаешь?
Мишка сумрачно кивнул.
– У тебя здесь есть ряд небольших нестыковок, – Верховский взял со стола ручку и обвёл весь сегмент, касающийся Митрофанова. – Например, ты здесь указываешь, что наш уважаемый депутат брал уроки у Лидии Свешниковой. Это невозможно. Свешникова была магом, а твой подозреваемый – колдун.
Старов собрал лоб в складки, втайне ругая себя за то, что не догадался проверить общедоступные данные о Митрофанове.
– Ну, она могла, например, нанять для него наставника, – наугад предположил Мишка. – Если Ноготь – это он, то…
– Давай пока оставим эту часть, – непререкаемым тоном распорядился Верховский. – Сосредоточься на доказательствах его причастности. Остальное выяснится по ходу следствия. И вот ещё что…
Шеф тяжело поднялся на ноги и неторопливо пересёк кабинет. Разбудил недовольно заворчавшую кофемашину, задумчиво погладил панель с блестящими кнопками. По логову поплыл жаркий и крепкий аромат.
– Ты, надеюсь, понимаешь, насколько это опасно лично для тебя? – в упор спросил Верховский, обращаясь к приветливо мерцающему дисплею. – Тебя тоже могут попытаться убрать с дороги. Может, даже небезуспешно. Любой неосторожный шаг…
– Ему вы это говорили? – огрызнулся Мишка, не дожидаясь окончания душеспасительной тирады. – Зарецкому?
Шеф отвернулся наконец от кофемашины и невесело усмехнулся краем рта.
– Ты не представляешь, сколько всего я ему говорил. Он неизменно отвечал, что знает, что делает. Хочется верить.
Мишка бестолково кивнул. Он не смог бы сказать такое Верховскому, даже если бы был железно уверен в своих действиях. В окна монотонно били капли дождя; их мерные удары о стекло отсчитывали пролетающие мимо секунды.
– Будь осторожен, Миш, – сказал Верховский тихо и устало.
Старов ничего на это не ответил. Шеф, несомненно, верно понял его молчание. Чары тишины лопнули; по ушам болезненно хлестнуло ничем не приглушёнными звуками.
Аудиенция была окончена.
Глава LXI. На свет
В тесном зальчике придорожной харчевни было душно и людно. За окнами, затянутыми мутной плёнкой, истекала нудной сыростью непогода; дождь начался прошлой ночью, размыл дороги, напоил воздух липким холодом и, кажется, вознамерился задержаться надолго. В заведеньице с намалёванным на вывеске пузатым бочонком держало оборону упрямое тепло; за одно это можно было простить ему висящую в воздухе вонь кислой браги и немытых тел, толчею и многоголосый гам. По местным меркам тут даже неплохо кормят. Можно было бы переждать здесь ненастье, но дождь – не повод задерживаться на лишнюю половину суток.
Ира зачерпнула деревянной ложкой густое варево, пахнущее луком и капустой. Харчевня явно не относилась к бурно процветающим; мяса здесь не готовили, но за предложенную Ярославом серебряную монетку принесли овощную похлёбку, ноздреватый серый хлеб и тушёную курятину. Роскошная трапеза; обычно приходилось довольствоваться меньшим. Сидеть на краю длинной лавки было неудобно: теснившиеся в проходах завсегдатаи норовили задеть, толкнуть, а то и опасно пошатнуться на нетвёрдых ногах. Ира вместе с драгоценной плошкой вплотную придвинулась к Ярославу; он не возражал – она ведь не мешала прислушиваться к громогласным разговорам соседей по столу.
– Как есть пустая стоит Ежовка, – мрачно вещал носатый мужик в расшитой дорогими цветными нитками бесформенной хламиде. – Свет-бог мне свидетель и Путничек тоже! Ни одной живой душеньки не осталось, – оратор размашисто очертил в воздухе обережный знак. – Ставенки да двери нараспашку стоят, в дома-то зайти страшно: всё гниль, ровно как ежли бы три зимы без тепла стояло. И никогошеньки, ни старого, ни малого…
Сборище взволнованно загудело – недоверчиво и испуганно. Многие принялись вслед за рассказчиком творить священные знаки.
– Боги гневаются…
– Неживые небось безобразят!
– То Стридар-нечестивец забавляется…
– Ш-ш-ш ты! Услышит!
– Услыхал ужо… Братец надысь из города весточку принёс: говорят, опять по-над Браем крамольцы ходят, как в старые времена…
– Так и пусть бы ходили! Они ить неживых-то умели прищучить, не то что нынешние, тьфу…
– Ты б молчал побольше! Храмовые за такие речи знаешь что с людьми делают?
– А ты мне не кажи, не кажи! Поболе твоего знаю!
Гвалт мало-помалу перерос в безобразную ругань. Гневно застучали по столу кулаки и днища глиняных кружек; выудить отдельные слова из мешанины сердитых голосов стало невозможно. Ярослав, повернув голову, обратился к мирно обедающему соседу; Ира не различила бы его слов, не сиди она так близко.
– Добрый человек, – тихо проговорил Зарецкий, стараясь, как всегда, не привлекать к себе внимания сверх необходимого, – а далеко ли та Ежовка?
Сосед отвлёкся от похлёбки и смерил его оценивающим взглядом.
– А ты не из здешних, что ли, будешь?
– Не из здешних, – легко согласился Ярослав. – Из вихорских.
– А-а-а, – мужик задумался на несколько мгновений, кивнул сам себе и ответил: – До Ежовки три дни пути вниз по Гориславской дороге. От Желновицы свернуть вправо, там и будет близ Лисьего ручья.
Иру пробрала тревога. Ярослав не был бы собой, если бы пропустил подобное обсуждение мимо ушей. Местные не просили его о помощи и, разумеется, никак не относились к юрисдикции московского магконтроля; более того – додумайся кто-нибудь не в меру сообразительный, что перед ним отнюдь не маг-недоучка из местной религиозной братии, публичная казнь Зарецкому обеспечена. И всё равно печётся о них, даже в ущерб себе, даже едва унеся ноги от разгневанных жителей Березны… Просто потому, что больше некому. Это не назовёшь ни повинностью, ни работой, ни долгом – разве что… добротой?
– Всё хорошо? – едва слышно спросил Ярослав. Он говорил, низко склонившись к Ириному уху, так, чтобы чужие не уловили слов; его дыхание обжигало ей кожу.
– Да, – она подняла голову, на миг встретившись с ним взглядом, и тоже понизила голос: – Мы туда пойдём? В эту Ежовку?
Ярослав неопределённо качнул головой. Это, конечно, могло означать сомнения или что-то вроде «позже поговорим», но Ира слишком хорошо научилась его понимать, чтобы обманываться. Ближе к ночи её оставят в надёжном укрытии под присмотром Тихона, чтобы не натворила бед; сам же Зарецкий отправится в погибшую Ежовку. Так правильно. Даже если не хочется трястись весь вечер в одиночестве, считая тягучие секунды ожидания, она слова не скажет наперекор. Есть вещи поважнее личных страхов.
За порогом харчевни их ждал вяло накрапывающий дождь и жёлтая от глины размытая дорога, уходящая в серый волглый сумрак. Ира плотнее запахнула на груди шерстяной плащ; берегла драгоценные крупицы тепла, слишком уязвимые перед промозглой сыростью. Недовольно топтавшихся у коновязи лошадей она обошла по широкой дуге; животные казались недобрыми.
– Не бойся, они привязаны, – сказал Ярослав, успокаивающе касаясь её плеча.
– Я и не боюсь, просто осторожничаю, – честно ответила Ира. – На лошади можно было бы двигаться быстрее, да?
– Если только ты умеешь ездить верхом, – Ярослав сдержанно усмехнулся. – Я вот понятия не имею, с какой стороны к лошади подходить.
– Думаешь, сложнее, чем водить машину?
– Машина – железка, – он пожал плечами, выдернул из паза хлипкую задвижку и приоткрыл противно скрипнувшую калитку. – А тут – живое существо со своей волей и характером. Давай это развлечение всё же оставим на крайний случай.
– Мы опять задержимся из-за дождя, – полувопросительно сказала Ира. Крепко сшитые башмаки нет-нет да пропускали холодную грязную жижу; брести по дороге выходило с черепашьей скоростью.
– Думаю, мы пока можем себе это позволить.
К вечеру стало ясно, что расползаться тучи не намерены. В поисках более-менее сухого местечка для ночлега пришлось углубиться в угрюмый придорожный лесок. Ира помогла наломать еловых лап, чтобы устроить лежанку; земля вокруг разведённого на сырых смолистых ветках костра стремительно теплела. Призрачное золотистое пламя грело сильнее обычного огня.
– Я отлучусь ненадолго, – буднично сообщил Ярослав, развязывая сумку. – Поужинай, пожалуйста, и ложись спать. Тихон последит, чтобы тебя не трогали.
– Ты в Ежовку? – безнадёжно спросила Ира. Не говорить же, что она глаз не сомкнёт, пока вновь не увидит его целым и невредимым.
– Да. Попробую разобраться, что там случилось, – Зарецкий невзначай тронул рукоять ножа. – Зови, если что.
Он прикрыл на миг глаза, сосредоточиваясь, и исчез, оставив Иру в мнимом одиночестве. Под густой хвойный полог не проникал ни дождь, ни скудный сумеречный свет; может быть, уже наступила ночь. Ира без вдохновения вынула из сумки фляжку, глотнула холодной воды и убрала назад. Она могла бы занять себя стиркой, найдись поблизости ручей или озерцо, или готовкой, будь в припасах хоть что-то, кроме хлеба и подсохшего сыра. Или сварить себе укрепляющее, если бы хватило духу углубиться в лес в поисках нужных трав. Отыскав в сумке медную плошку, купленную позавчера в деревушке близ переправы, Ира устроила её поближе к щедро расточающему свет костру. Посудина была совсем маленькая, «зеркало» в ней получалось неудобное; Ира едва различила за водной гладью хлопочущую на кухне бабушку. Толстый рыжий кот сидел на подоконнике и помахивал пушистым хвостом; ему вообще-то не позволялись раньше такие вольности.
– Мама, – вслух сказала Ира, голосом помогая себе сосредоточиться.
Мама работала. Хмуря подкрашенные брови, она передавала кому-то аккуратные пачки документов; губы её беспрестанно шевелились – должно быть, мама инструктировала собеседника. Надо позвонить ей, как только выйдет добраться до телефона. Нет, сначала бабушке, она ведь волнуется…
– Папа.
Он вёл машину. Должно быть, в Москве шесть-семь часов вечера, и папа уже едет домой. Хорошо, что они с мамой не знают, куда занесло непутёвую дочку. Папа вообще в молодости вряд ли представлял, в какую головную боль может вылиться для него женитьба на ведьме. А может, представлял – и всё равно женился. В любом случае, это был с его стороны весьма самоотверженный шаг.
– Оля…
Сестра в одиночестве целеустремлённо шагала куда-то мимо роскошных витрин, в которых метались солнечные отблески. Центр Москвы. Что ей там понадобилось? Личико сестры выглядело встревоженным и решительным. Хоть бы не натворила глупостей… У неё ведь ещё даже удостоверения нет…
– Максим. Макс…
Отражение зарябило и растворилось. Из плошки на Иру глянуло её собственное разочарованное лицо. От нетерпеливого прикосновения оно рассыпалось светлыми бликами, потом вновь собралось воедино и не захотело никуда исчезать. Колдовство не работало.
– И-и-и, чего нос повесила, девонька?
Ира взвизгнула. Где-то в вышине сердито захлопали птичьи крылья, в костёр посыпались сухие хвоинки.
– Тихон! Напугал!
– Уж прости мне, то не со зла, – повинилось лихо, усаживаясь поодаль от огня и подбирая под себя ноги. – Гляжу, закручинилась чего-то, дай, думаю, выспрошу…
– Не надо, – буркнула Ира и выплеснула воду в кусты. – Лучше расскажи что-нибудь.
– Про что ж рассказать-то?
– Ну… Про дальние страны и хорошие времена, – она вздохнула и протянула к костру мокрые ладони. – Что-нибудь доброе.
Тихон многозначительно хмыкнул, поскрёб в затылке и завёл напевную, неожиданно складную речь. Он говорил о свободных городах Ильгоды, от века не знавших над собой ничьей воли; о покинутой ныне стране Ястра, где не было места зиме, а великолепные дворцы тонули в зелени фруктовых садов; о своенравных поморянах, мореходах и воинах, привозивших на ярмарки белоснежные медвежьи шкуры и крепкие моржовые клыки. О великих сказителях, чьи песни до сих пор поют от Льдистого моря до Журавлиных степей. О чудовищах, затаившихся среди непролазных болот и буреломных чащ; о сразивших их храбрых волхвах – мужчинах и женщинах, имена которых ничего Ире не говорили. Тихон осмотрительно выбирал истории с хорошим концом и отстранённо щурил единственный глаз на постреливающее искрами пламя. Груда полусырого хвороста понемногу таяла; густела тьма за пределами очерченного пламенем круга. Время плавилось в исходящем от костра ласковом тепле.
Тихон первым услышал негромкие шаги. Прервал рассказ, встрепенулся, улыбнулся лукаво:
– И-эх, девонька, в другой раз доскажу!
Ира обернулась и ойкнула от неожиданной боли в затёкших мышцах. Гибкая тень без страха шагнула в круг света, стремительно обретая знакомые черты. Тихон вскочил на ноги и принялся обираться, стряхивая с рубахи хвоинки.
– Вот, значит, как и велено – сберёг, устерёг да побасенкой развлёк! – молодцевато отрапортовал он. – Могу и ещё, ежли надобно!
– Нет, Тихон, не нужно, – устало отозвался Ярослав. – Отдыхай.
Лихо верноподданически тряхнуло патлами и растаяло в воздухе. Зарецкий красноречиво покосился на предательски торчащую из сумки нетронутую краюху хлеба.
– Не слушаешься меня, – укоризненно сказал он Ире, усаживаясь рядом на прогретую костром землю.
– Да как-то не хотелось есть, – она не покривила душой: кусок и правда в горло не лез. – Тихон так интересно рассказывал…
– Что рассказывал?
– Истории разные, – Ира вытащила из сумки завёрнутый в тряпицу сыр и разломила кусок на две не слишком равные части. – А там как?
Ярослав помрачнел. Он вытащил из ножен нож, прокалил его в пламени, тщательно вытер и принялся сосредоточенно нарезать предназначенный к ужину кусок сыра, словно в мире не было занятия важнее.
– Туманницы, – осторожно сказал наконец Зарецкий. – Много. Голодные.
– Они ещё там? – испуганно ахнула Ира.
– Нет, конечно. Наелись и разбежались, – с отвращением бросил Ярослав. – Идеальное преступление.
– Это опять Ергол?
– Не зови его по имени, пожалуйста. Перенервничаешь – услышит, – Ярослав сложил нарезанный сыр в пустую плошку и занялся хлебом. – Хватит страшных сказок на ночь. Самочувствие как?
– Порядок, – Ира взяла у него всё ещё мягкий ломоть и положила сверху кусочек сыра. – У костра очень тепло.
– Хорошо.
Резко пахнущий сыр казался лучшим в мире деликатесом. Ярослав как-то раз пошутил, что к их изысканной ежевечерней трапезе не хватает только белого вина. Воздух пах влажной землёй, хвоей и дымом; под шатром мохнатых еловых ветвей было почти уютно. Ира покладисто сгрызла свою порцию, завернулась в высохший у костра тёплый плащ и уселась на сооружённой из лапника лежанке. Теперь, когда отпустила тревога, её понемногу начинало клонить в сон.
– На рассвете подъём, – сообщил Ярослав. Он ополоснул из фляги опустевшую плошку, убрал в сумку остатки припасов и опустился на колени рядом с Ирой; горячие пальцы коснулись её виска, скользнули вдоль щеки к бьющейся на шее жилке. – Ночью будет холодно. Ложись поближе к огню.
Она не сразу поняла смысл слов. Спохватилась, подгребла еловые лапы, придвинулась к костру.
