И после этого еще и подло себя оправдывала: он низкий, гадкий человек, восемь лет душил все, что было в ней живого, ни разу не подумал, что она женщина, которой нужна любовь, на каждом шагу оскорблял ее!
«Как я могла о нем так думать! Плотское влечение заглушило совесть: все мерзкий наговор, от первого до последнего слова…»
Она побрела из кабинета, зашла в детскую.
— Мама, а папа скоро вернется? У меня фрегат не получается.
Она обнимает сына, не отвечает.
— Пойдем, погуляем…
… Ольга сидела у окна, обвела взглядом вокруг: двор, аллеи, конюшня, кухарка разгружает из кареты провизию. Вздохнула: таким повеяло умиротворением! Впервые кольнула острая грусть от сознания того, что мосты сожжены…
Она в последнее время все чаще переосмысливала свою жизнь. Это было естественно: она была глубоко убеждена, что после родов ее не будет…
Вечером Ольга подвела итог:
«Мне было даровано в полной мере познать сначала счастье женщины в любящей семье, но со спящей плотью, а потом чисто женское счастье вне ее. А сейчас не уверена, от которого бы отказалась, если бы было дано выбирать!»
— Господи, даруй мне, грешной, скорую смерть, искренне тебя прошу…
У нее с визитом Корецкий и Кэти. Саша ответил на приветствие и сразу ушел в детскую. Обменялись стандартными фразами. Корецкий встал.
— Попробую пообщаться с твоим сыном.
Направился в детскую, намеренно перешел на ты.
— Чем занят?
— Читаю.
Корецкий взял книжку.
— Пушкин. Я его тоже в твоем возрасте начал читать.
Мальчик молчал. Пауза затягивалась.
— О, я вижу у тебя шхуна! Недостроенная… Помочь?
— Это фрегат. Папа вернется, достроим…
Он подсел за стол перед ним.
— Саша, почему ты не хочешь со мной подружиться? Я вот очень хочу.
Мальчик взглянул на него, отвел глаза.
— Вы не друг папы?
— Ну, не сказал бы, что друг.
— А как я тогда могу дружить с Вами?
— Но зато я друг твоей мамы.
Мальчик не ответил. Корецкий улыбнулся.
— Ну, до свиданья. У нас еще будет время поладить.
… Кэти делится светскими новостями. Лизонька принесла кофе, она провожает ее взглядом.
— А как тут вообще стало?
Ольга усмехается.
— Неуютно: его нет, а легче не стало. Челядь нос воротит, кухарка уволилась.
— Самарин съехать не требует?
— Ты что!! Он слишком джентльмен и вообще очень добр по своей природе. Не скажешь по его холодному обращению с людьми.
Корецкий возвращается к женщинам, разводит руками.
— Ольга, переезжай ко мне в усадьбу, там ему интереснее, и я быстрее подход найду.
Кэти озабочена:
— До развода? Тебе даром не пройдет. Великий князь строг в таких случаях. Наверняка отставка.
Корецкий бодрится
— Отставка из свиты, оставят ротмистром. Но я откажусь. Плевать, лучше так, чем косые взгляды в полку.
— Я не перееду, Алексей. Самарин не забирает сына, пока я не у тебя.
Вздохнула.
— Страшная осыпь, которую я сдвинула своим признанием, захватила мое самое дорогое — сына.
Попрощались. Ольга поцеловала сына, побрела в спальню.
Корецкий приходил раза два в неделю, справлялся о здоровье. Саша здоровался и выходил. Говорить было не о чем: о разводе Ольга ни разу не заговорила — проблемы с ним ее не волновали, а он мучился из-за того, что от него ничего не зависело.
Она видела, что Корецкому тягостны эти встречи и не столько потому, что изменились чувства. Он все еще принадлежал ей, и его не покидало сознание вины. Она видела это, пыталась говорить о приятном. При виде полковничьих погон поздравила, пошутила:
— В твоем присутствии померкнут все сердцееды света. Бедные дамы, тебя может на всех не хватить!
— Конечно, мое сердце занято самой восхитительной из женщин!
— А ты возьми перерыв, отвлекись, нельзя закисать.
Она заметила обиду, потрепала волосы. С удивлением отметила:
«Мои чувства к нему стали такого же рода, как к Саше!»
— Тем более тебе уже не стоит сюда приходить, остались считаные дни.
Она встала, он прижал к губам ее ладонь. Ольга быстро поцеловала его как обычно в глаза, губы и слегка подтолкнула.
— Иди, мое счастье, все будет хорошо…
Он выбежал из комнаты и у нее хлынули слезы:
«Я видела его в последний раз!! Дай тебе бог счастья, мой „мальчик -офицер“!»
Ольга сидела в гостиной, перед ней стопка бумаги, письменный прибор, клей,. Она не хотела оставить своим самым дорогим людям неверный образ себя! Хотела, чтобы помнили ее пусть грешную, но настоящую. Решила оставить им письма как исповедь. Каждому одинаковое письмо.
«Они поверят: перед смертью не лгут».
Все оставшиеся дни она лихорадочно писала. Перечитывала, перечеркивала, переписывала, рвала. Наконец, заклеила конверт и спрятала под подушку…
— Теперь Саше, о том же, но короче…
«Здравствуй, солнышко мое! Вижу тебя уже большим, красивым, сильным. Решаюсь исповедаться тебе…
…Вот что натворила твоя преступная мать. Из всех на свете я больше всего виновата перед самым дорогим и любимым — перед тобой, сыночек! Не прошу меня простить, не достойна, но вдруг сможешь понять меня, дурную. Целую каждый твой волосок. Прощай! Твоя мама».
Заложила письмо в конверт, надписала:
«НЕ вскрывать! Передать моему сыну Сергею в руки через восемь лет»
Заклеила, положила на первый.
Ольга уже не вставала, вызвала брата. Поговорили обо всем, кроме ситуации в семье. Она взяла его за руку.
— Стива, поклянись, что выполнишь мою просьбу. Сделаешь точно так, как я скажу.
— Я весь внимание.
— После родов, слышишь: после! передашь этот конверт лично сначала Сергею Михайловичу. В нем два одинаковых письма. Пусть сам выберет. Ты должен настоять, чтобы он стал читать: он может его выбросить. Второе отнесешь Корецкому.
— Почему не пошлешь почтой?
Она не отвечая передает конверт с письмом сыну.
— А этот передашь Саше в день восемнадцатилетия.
— И вообще странно как-то. Что ты задумала, Элли!?
— Ты обещаешь сделать?
Видит его попытку получить объяснение и закрывает ему рот ладонью.
— Не спрашивай! Просто поклянись памятью нашей мамы, что выполнишь с точностью!
Он крестится:
— Клянусь! Но…
Она обнимает его и выпроваживает…
…Через день Ольга родила девочку и сразу впала в жесточайшую послеродовую горячку. Доктора признали свое бессилие перед ее неминуемой кончиной…
Сына пока оставили и Ольга велела позвать его. Она целовала, ласкала его и говорила, говорила, говорила. Слова были не главное, главным было обнимать, видеть его лицо, ерошить волосы. Мальчик чувствовал, что неладно что-то с матерью, плачет, все просит и просит прощения, говорит непонятное что-то про отца…
Ольга стала бредить и его увели…
Телеграмму от жены передали Самарину, одетому на выход. Он смял ее, хотел бросить в мусор, но передумал и сунул в карман. В карете расправил:
«Умираю, прошу, умоляю приехать. Умру с прощением спокойнее».
«А если это правда, что в минуту близости смерти она искренно раскаивается, и я откажусь приехать? Это будет жестоко…»
— Петр, останови карету!
…В спальне сиделка, Лизонька и… Корецкий! Он подошел к кровати. Ее щеки рдели румянцем, глаза блестели.
— Да что ж он не едет? Он добр, он сам не знает, как он добр.
Вдруг она сжалась, затихла. Она увидала мужа.
— Сергей, подойди сюда. Я тороплюсь оттого, что… мне осталось жить немного…
Он видел глаза ее, которые смотрели на него с такою восторженною нежностью, какой он никогда не видал в них.
— Не удивляйся на меня. Я все та же… Но во мне есть другая, я ее боюсь… та не я. Теперь я настоящая, я вся. Я знаю, что умру… Одно мне нужно: ты прости меня, прости совсем!
— У меня радостное чувство любви и прощения наполняет душу. Я понял теперь, что не переставал любить тебя сердцем даже после «того»…
Он стоял на коленах и рыдал, как ребенок. Она обняла его плешивеющую голову…
Корецкий чувствовал его правоту и свою неправду. Он видел лицо Ольги, с любовью смотрящее на Самарина…
Да, они подарили друг другу океан удовольствия, но он увидел пропасть между жертвами, положенными ими на алтарь любви. Он рисковал лишь карьерой, а она положила все самое дорогое — семью, сына и умирает, потому что НЕ ХОЧЕТ жить, видя превращение любви в угасающее банальное плотское влечение…
Ольга металась в горячечном бреду. Сергей Михайлович просидел у кровати всю ночь, держа ее за руку. Утром она вдруг затихла, крепко сжала его руку и умерла, не приходя в сознание…
Он в последний раз посмотрел в ее серые распахнутые глаза, закрыл их и заплакал, упав головой ей на грудь…
Послали за ее братом. Его вызвали в Петербург накануне, к вечеру он вспомнил о конверте, привез, положил перед зятем.
— Ольга оставила письма, тебе и Корецкому, одинаковые. Велела передать после родов, как знала, что не выживет. Бери любое.
Зарыдал. Самарин вскрыл конверт, взглянул на письма, взял одно.
— Она просила уговорить тебя прочитать, боялась, что выбросишь…
Слезы навернулись уже на глаза Сергея Михайловича. Арбенский вышел, оставив его с письмом наедине.
Он дрожащими руками развернул листки, увидел написанные ее рукой строки, и стал читать, не сдерживая всхлипываний. В ушах зазвучал ее голос:
«Дорогие мои единственные в жизни любимые мужчины!
Я знаю, что умру, не повидав вас, и поэтому пишу вам два совершенно одинаковых письма, чтобы оба знали одно и то же.
Сергей Михайлович, ты читаешь это письмо? Я боялась, что ты его выбросишь, не читая, но ты читаешь и у меня легко на душе. Я была твоей женой, потом твоей, Алексей, а умерла ничьей. Я была счастлива с вами обоими, по-разному, но счастлива. Сначала как жена и мать, а потом как женщина, хотя и в грехе. Я безмерно благодарна богу за прожитое с вами время.
*
Сергей Михайлович, мой самый главный в жизни человек, я помню все, с первых дней в Петербурге. Я видела твою любовь в каждом поступке со мной, по ласке, которая появлялась в твоем взгляде всякий раз, когда ты смотрел на меня.
Это не ты ошибся, как, наверное, думаешь, а я выбрала тебя, ставшего тогда родным и любимым. Да, да, любимым! Прижавшись к тебе, я чувствовала себя защищенной, умиротворенной. Вспоминаю, как с любовью целовала тебя каждый день перед уходом на службу. Да, не возникало желания сливаться в страсти, но я исполняла супружеский долг без какого-либо неприятия, поверь мне, пожалуйста, родной! Я старалась быть достойной тебя, растила сына, порхала в свете и так бы и жила…
Я была счастлива с тобой, Сергей Михайлович: я клянусь тебе перед вечностью.
*
Но оказалось, что в моем теле живет и другая женщина, которая жаждала другой, чувственной любви. И этой, второй, было предначертано встретить тебя, Алексей. Я с первого обмена взглядами ощутила совершенно новое притяжение к мужчине. Я долго с ним боролась, но оно переросло в неодолимое желание слышать твои признания в любви, видеть твой горящий взор. Я со временем поняла, что бог ниспослал такое чувство, чтобы привести нас к слиянию, венчающую любовь. Я была готова на все ради ощущения тебя в своих объятиях, ради твоих ласк и не узнавала саму себя! Видела, что ты точно так же одержим мной.
*
Тебе больно читать это, Сергей Михайлович, но такой меня создал бог и не отдаться тогда этой любви для меня означало не дышать. Я, вторая, ненавидела тогда тебя, и тем больше, чем больше я, та первая, понимала степень подлости своего предательства. Я, вторая, жила во лжи и лицемерии, отгоняла мысли о том, что будет дальше со мной, даже с сыном. Купалась в счастье, сделав несчастными вас.
Стоило ли оно причиненных вам страданий? Нет и нет!! Но оно не случилось бы, только если бы я тогда умерла! Но бог не дал и случилось то, что случилось…
Ту боль, которую я тебе причинила, ощущаю сейчас в себе вживую! Вспоминаю терпение, деликатность, с которой ты пытался предотвратить крах. Я гораздо позже поняла, что ты, мой добрый, правильный муж, хотел спасти меня, спасти семью, хотя понимал, что это самообман.
*
Я видела, Алексей, что ты из-за любви готов даже бежать и разрушить свое будущее, но понимал, как гибельно для меня бросить сына, и это тяготило тебя. Я становилась для тебя обузой. К тому же с приближением родов я менялась, что внешне, что душой. «Животная» часть нашей любви, как назвал ее ты, Сергей Михайлович, потускнела, и оказалось, что именно она, Алексей, была ее стержнем! Без нее наши встречи стали безрадостными, и ты это тоже видел. Да, да, не лги себе, когда ты уже знаешь, что меня нет. Бог ниспослал мне познать и то, что страсть угасает всегда, а близость из чуда превращается в рутину…
*
Я как могла рассказала, что было в моей жизни, а теперь главное, почему я пишу эту исповедь. В ней нет ни единого слова лжи, только то, что я чувствую сейчас и о чем хочу просить вас, мои родные.
*
Сначала тебе, Алексей.
Я благодарна тебе за твою живительную любовь, за упоительную радость обладания тобой. Я была бесконечно счастлива! Но если бы я осталась жива, то не осталась бы с тобой без страстной любви. Сейчас только совесть не отпускает тебя! Алексей, выполни мою последнюю просьбу: освободи ее от чувства, что ты в чем-то виноват: это просто прошла наша любовь!
Я ухожу спокойно, с сознанием того, что не стала причиной твоей неудавшейся жизни. Я отпускаю тебя, живи и ты со спокойным сердцем! Ты молод, твои раны зарастут, сделаешь блестящую карьеру, а я буду радоваться оттуда. И еще: пристрой нашего ребенка в добрую семью…
Прощай, мое позднее счастье!
*
Теперь тебе, Сергей Михайлович!
Та, вторая, ушла из меня вместе со страстью, а первая осталась с чувством глубокого презрения к себе. Я поступила неблагодарно, подло и бессердечно не только с тобой, но и с сыном. Ты читаешь и тебя обуревает гнев: страсть прошла, можно и покаяться! Можно и так подумать, но сейчас я хочу быть честной перед своей совестью.
Знай, если бы я даже осталась жива, я бы не посмела вернуться, как ты предложил, в гнездо, которое я опозорила и разорила. Уже не могло быть у нас искренней радости в отношениях, особенно в близости, как бы страстно я об этом ни мечтала — не властна я над этим!
Чего я хочу от тебя, мой добрый Сергей Михайлович?
Хочу, чтобы ты знал теперешнее мое отношение к тебе и постарайся поверить, ведь меня уже нет. Я та, первая, и чувства мои сейчас те же и даже сильнее. Я теряю сознание, вспоминая нашу жизнь вместе, полную ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ любви. Я люблю тебя той самой прежней любовью, каким бы кощунством и лицемерием тебе это сейчас ни казалось…
К чему я это написала? Да, ты прав: хочу вымолить прощение, тяжело уходить без него! Но я сейчас не лгу, чтобы его получить, клянусь сыном! При жизни я бы не посмела его просить, слишком глубоко я тебя ранила, это не прощается. Но может, теперь сможешь простить?
И главная моя мечта: пусть та, которую ты приведешь, окажется добра к Саше!
Прощай, самый лучший на свете человек!
*
PS. Как плохо было бы всем, если бы я не умерла! ПОТОМУ ЧТО НЕ ЗНАЮ, КАК БЫ СЕБЯ ПОВЕЛА, а теперь у меня мир в душе из-за того, что я уйду такой. Ваша Ольга.»
Самарин плакал, прижав к лицу листки, исписанные ее детским почерком. Прошептал сквозь слезы:
— Я чувствую себя счастливым и совершенно согласным с собой оттого, что простил, любимая. Простишь ли ты меня за то, что посеял в твою судьбу роковые семена, решившись соединить наши жизни…
Сергей Михайлович перечитал свою записку:
«Как я могла о нем так думать! Плотское влечение заглушило совесть: все мерзкий наговор, от первого до последнего слова…»
Она побрела из кабинета, зашла в детскую.
— Мама, а папа скоро вернется? У меня фрегат не получается.
Она обнимает сына, не отвечает.
— Пойдем, погуляем…
… Ольга сидела у окна, обвела взглядом вокруг: двор, аллеи, конюшня, кухарка разгружает из кареты провизию. Вздохнула: таким повеяло умиротворением! Впервые кольнула острая грусть от сознания того, что мосты сожжены…
Она в последнее время все чаще переосмысливала свою жизнь. Это было естественно: она была глубоко убеждена, что после родов ее не будет…
Вечером Ольга подвела итог:
«Мне было даровано в полной мере познать сначала счастье женщины в любящей семье, но со спящей плотью, а потом чисто женское счастье вне ее. А сейчас не уверена, от которого бы отказалась, если бы было дано выбирать!»
— Господи, даруй мне, грешной, скорую смерть, искренне тебя прошу…
***
У нее с визитом Корецкий и Кэти. Саша ответил на приветствие и сразу ушел в детскую. Обменялись стандартными фразами. Корецкий встал.
— Попробую пообщаться с твоим сыном.
Направился в детскую, намеренно перешел на ты.
— Чем занят?
— Читаю.
Корецкий взял книжку.
— Пушкин. Я его тоже в твоем возрасте начал читать.
Мальчик молчал. Пауза затягивалась.
— О, я вижу у тебя шхуна! Недостроенная… Помочь?
— Это фрегат. Папа вернется, достроим…
Он подсел за стол перед ним.
— Саша, почему ты не хочешь со мной подружиться? Я вот очень хочу.
Мальчик взглянул на него, отвел глаза.
— Вы не друг папы?
— Ну, не сказал бы, что друг.
— А как я тогда могу дружить с Вами?
— Но зато я друг твоей мамы.
Мальчик не ответил. Корецкий улыбнулся.
— Ну, до свиданья. У нас еще будет время поладить.
… Кэти делится светскими новостями. Лизонька принесла кофе, она провожает ее взглядом.
— А как тут вообще стало?
Ольга усмехается.
— Неуютно: его нет, а легче не стало. Челядь нос воротит, кухарка уволилась.
— Самарин съехать не требует?
— Ты что!! Он слишком джентльмен и вообще очень добр по своей природе. Не скажешь по его холодному обращению с людьми.
Корецкий возвращается к женщинам, разводит руками.
— Ольга, переезжай ко мне в усадьбу, там ему интереснее, и я быстрее подход найду.
Кэти озабочена:
— До развода? Тебе даром не пройдет. Великий князь строг в таких случаях. Наверняка отставка.
Корецкий бодрится
— Отставка из свиты, оставят ротмистром. Но я откажусь. Плевать, лучше так, чем косые взгляды в полку.
— Я не перееду, Алексей. Самарин не забирает сына, пока я не у тебя.
Вздохнула.
— Страшная осыпь, которую я сдвинула своим признанием, захватила мое самое дорогое — сына.
Попрощались. Ольга поцеловала сына, побрела в спальню.
***
Корецкий приходил раза два в неделю, справлялся о здоровье. Саша здоровался и выходил. Говорить было не о чем: о разводе Ольга ни разу не заговорила — проблемы с ним ее не волновали, а он мучился из-за того, что от него ничего не зависело.
Она видела, что Корецкому тягостны эти встречи и не столько потому, что изменились чувства. Он все еще принадлежал ей, и его не покидало сознание вины. Она видела это, пыталась говорить о приятном. При виде полковничьих погон поздравила, пошутила:
— В твоем присутствии померкнут все сердцееды света. Бедные дамы, тебя может на всех не хватить!
— Конечно, мое сердце занято самой восхитительной из женщин!
— А ты возьми перерыв, отвлекись, нельзя закисать.
Она заметила обиду, потрепала волосы. С удивлением отметила:
«Мои чувства к нему стали такого же рода, как к Саше!»
— Тем более тебе уже не стоит сюда приходить, остались считаные дни.
Она встала, он прижал к губам ее ладонь. Ольга быстро поцеловала его как обычно в глаза, губы и слегка подтолкнула.
— Иди, мое счастье, все будет хорошо…
Он выбежал из комнаты и у нее хлынули слезы:
«Я видела его в последний раз!! Дай тебе бог счастья, мой „мальчик -офицер“!»
***
Ольга сидела в гостиной, перед ней стопка бумаги, письменный прибор, клей,. Она не хотела оставить своим самым дорогим людям неверный образ себя! Хотела, чтобы помнили ее пусть грешную, но настоящую. Решила оставить им письма как исповедь. Каждому одинаковое письмо.
«Они поверят: перед смертью не лгут».
Все оставшиеся дни она лихорадочно писала. Перечитывала, перечеркивала, переписывала, рвала. Наконец, заклеила конверт и спрятала под подушку…
— Теперь Саше, о том же, но короче…
«Здравствуй, солнышко мое! Вижу тебя уже большим, красивым, сильным. Решаюсь исповедаться тебе…
…Вот что натворила твоя преступная мать. Из всех на свете я больше всего виновата перед самым дорогим и любимым — перед тобой, сыночек! Не прошу меня простить, не достойна, но вдруг сможешь понять меня, дурную. Целую каждый твой волосок. Прощай! Твоя мама».
Заложила письмо в конверт, надписала:
«НЕ вскрывать! Передать моему сыну Сергею в руки через восемь лет»
Заклеила, положила на первый.
***
Ольга уже не вставала, вызвала брата. Поговорили обо всем, кроме ситуации в семье. Она взяла его за руку.
— Стива, поклянись, что выполнишь мою просьбу. Сделаешь точно так, как я скажу.
— Я весь внимание.
— После родов, слышишь: после! передашь этот конверт лично сначала Сергею Михайловичу. В нем два одинаковых письма. Пусть сам выберет. Ты должен настоять, чтобы он стал читать: он может его выбросить. Второе отнесешь Корецкому.
— Почему не пошлешь почтой?
Она не отвечая передает конверт с письмом сыну.
— А этот передашь Саше в день восемнадцатилетия.
— И вообще странно как-то. Что ты задумала, Элли!?
— Ты обещаешь сделать?
Видит его попытку получить объяснение и закрывает ему рот ладонью.
— Не спрашивай! Просто поклянись памятью нашей мамы, что выполнишь с точностью!
Он крестится:
— Клянусь! Но…
Она обнимает его и выпроваживает…
…Через день Ольга родила девочку и сразу впала в жесточайшую послеродовую горячку. Доктора признали свое бессилие перед ее неминуемой кончиной…
Сына пока оставили и Ольга велела позвать его. Она целовала, ласкала его и говорила, говорила, говорила. Слова были не главное, главным было обнимать, видеть его лицо, ерошить волосы. Мальчик чувствовал, что неладно что-то с матерью, плачет, все просит и просит прощения, говорит непонятное что-то про отца…
Ольга стала бредить и его увели…
***
Телеграмму от жены передали Самарину, одетому на выход. Он смял ее, хотел бросить в мусор, но передумал и сунул в карман. В карете расправил:
«Умираю, прошу, умоляю приехать. Умру с прощением спокойнее».
«А если это правда, что в минуту близости смерти она искренно раскаивается, и я откажусь приехать? Это будет жестоко…»
— Петр, останови карету!
…В спальне сиделка, Лизонька и… Корецкий! Он подошел к кровати. Ее щеки рдели румянцем, глаза блестели.
— Да что ж он не едет? Он добр, он сам не знает, как он добр.
Вдруг она сжалась, затихла. Она увидала мужа.
— Сергей, подойди сюда. Я тороплюсь оттого, что… мне осталось жить немного…
Он видел глаза ее, которые смотрели на него с такою восторженною нежностью, какой он никогда не видал в них.
— Не удивляйся на меня. Я все та же… Но во мне есть другая, я ее боюсь… та не я. Теперь я настоящая, я вся. Я знаю, что умру… Одно мне нужно: ты прости меня, прости совсем!
— У меня радостное чувство любви и прощения наполняет душу. Я понял теперь, что не переставал любить тебя сердцем даже после «того»…
Он стоял на коленах и рыдал, как ребенок. Она обняла его плешивеющую голову…
Корецкий чувствовал его правоту и свою неправду. Он видел лицо Ольги, с любовью смотрящее на Самарина…
Да, они подарили друг другу океан удовольствия, но он увидел пропасть между жертвами, положенными ими на алтарь любви. Он рисковал лишь карьерой, а она положила все самое дорогое — семью, сына и умирает, потому что НЕ ХОЧЕТ жить, видя превращение любви в угасающее банальное плотское влечение…
***
Ольга металась в горячечном бреду. Сергей Михайлович просидел у кровати всю ночь, держа ее за руку. Утром она вдруг затихла, крепко сжала его руку и умерла, не приходя в сознание…
Он в последний раз посмотрел в ее серые распахнутые глаза, закрыл их и заплакал, упав головой ей на грудь…
Послали за ее братом. Его вызвали в Петербург накануне, к вечеру он вспомнил о конверте, привез, положил перед зятем.
— Ольга оставила письма, тебе и Корецкому, одинаковые. Велела передать после родов, как знала, что не выживет. Бери любое.
Зарыдал. Самарин вскрыл конверт, взглянул на письма, взял одно.
— Она просила уговорить тебя прочитать, боялась, что выбросишь…
Слезы навернулись уже на глаза Сергея Михайловича. Арбенский вышел, оставив его с письмом наедине.
***
Он дрожащими руками развернул листки, увидел написанные ее рукой строки, и стал читать, не сдерживая всхлипываний. В ушах зазвучал ее голос:
«Дорогие мои единственные в жизни любимые мужчины!
Я знаю, что умру, не повидав вас, и поэтому пишу вам два совершенно одинаковых письма, чтобы оба знали одно и то же.
Сергей Михайлович, ты читаешь это письмо? Я боялась, что ты его выбросишь, не читая, но ты читаешь и у меня легко на душе. Я была твоей женой, потом твоей, Алексей, а умерла ничьей. Я была счастлива с вами обоими, по-разному, но счастлива. Сначала как жена и мать, а потом как женщина, хотя и в грехе. Я безмерно благодарна богу за прожитое с вами время.
*
Сергей Михайлович, мой самый главный в жизни человек, я помню все, с первых дней в Петербурге. Я видела твою любовь в каждом поступке со мной, по ласке, которая появлялась в твоем взгляде всякий раз, когда ты смотрел на меня.
Это не ты ошибся, как, наверное, думаешь, а я выбрала тебя, ставшего тогда родным и любимым. Да, да, любимым! Прижавшись к тебе, я чувствовала себя защищенной, умиротворенной. Вспоминаю, как с любовью целовала тебя каждый день перед уходом на службу. Да, не возникало желания сливаться в страсти, но я исполняла супружеский долг без какого-либо неприятия, поверь мне, пожалуйста, родной! Я старалась быть достойной тебя, растила сына, порхала в свете и так бы и жила…
Я была счастлива с тобой, Сергей Михайлович: я клянусь тебе перед вечностью.
*
Но оказалось, что в моем теле живет и другая женщина, которая жаждала другой, чувственной любви. И этой, второй, было предначертано встретить тебя, Алексей. Я с первого обмена взглядами ощутила совершенно новое притяжение к мужчине. Я долго с ним боролась, но оно переросло в неодолимое желание слышать твои признания в любви, видеть твой горящий взор. Я со временем поняла, что бог ниспослал такое чувство, чтобы привести нас к слиянию, венчающую любовь. Я была готова на все ради ощущения тебя в своих объятиях, ради твоих ласк и не узнавала саму себя! Видела, что ты точно так же одержим мной.
*
Тебе больно читать это, Сергей Михайлович, но такой меня создал бог и не отдаться тогда этой любви для меня означало не дышать. Я, вторая, ненавидела тогда тебя, и тем больше, чем больше я, та первая, понимала степень подлости своего предательства. Я, вторая, жила во лжи и лицемерии, отгоняла мысли о том, что будет дальше со мной, даже с сыном. Купалась в счастье, сделав несчастными вас.
Стоило ли оно причиненных вам страданий? Нет и нет!! Но оно не случилось бы, только если бы я тогда умерла! Но бог не дал и случилось то, что случилось…
Ту боль, которую я тебе причинила, ощущаю сейчас в себе вживую! Вспоминаю терпение, деликатность, с которой ты пытался предотвратить крах. Я гораздо позже поняла, что ты, мой добрый, правильный муж, хотел спасти меня, спасти семью, хотя понимал, что это самообман.
*
Я видела, Алексей, что ты из-за любви готов даже бежать и разрушить свое будущее, но понимал, как гибельно для меня бросить сына, и это тяготило тебя. Я становилась для тебя обузой. К тому же с приближением родов я менялась, что внешне, что душой. «Животная» часть нашей любви, как назвал ее ты, Сергей Михайлович, потускнела, и оказалось, что именно она, Алексей, была ее стержнем! Без нее наши встречи стали безрадостными, и ты это тоже видел. Да, да, не лги себе, когда ты уже знаешь, что меня нет. Бог ниспослал мне познать и то, что страсть угасает всегда, а близость из чуда превращается в рутину…
*
Я как могла рассказала, что было в моей жизни, а теперь главное, почему я пишу эту исповедь. В ней нет ни единого слова лжи, только то, что я чувствую сейчас и о чем хочу просить вас, мои родные.
*
Сначала тебе, Алексей.
Я благодарна тебе за твою живительную любовь, за упоительную радость обладания тобой. Я была бесконечно счастлива! Но если бы я осталась жива, то не осталась бы с тобой без страстной любви. Сейчас только совесть не отпускает тебя! Алексей, выполни мою последнюю просьбу: освободи ее от чувства, что ты в чем-то виноват: это просто прошла наша любовь!
Я ухожу спокойно, с сознанием того, что не стала причиной твоей неудавшейся жизни. Я отпускаю тебя, живи и ты со спокойным сердцем! Ты молод, твои раны зарастут, сделаешь блестящую карьеру, а я буду радоваться оттуда. И еще: пристрой нашего ребенка в добрую семью…
Прощай, мое позднее счастье!
*
Теперь тебе, Сергей Михайлович!
Та, вторая, ушла из меня вместе со страстью, а первая осталась с чувством глубокого презрения к себе. Я поступила неблагодарно, подло и бессердечно не только с тобой, но и с сыном. Ты читаешь и тебя обуревает гнев: страсть прошла, можно и покаяться! Можно и так подумать, но сейчас я хочу быть честной перед своей совестью.
Знай, если бы я даже осталась жива, я бы не посмела вернуться, как ты предложил, в гнездо, которое я опозорила и разорила. Уже не могло быть у нас искренней радости в отношениях, особенно в близости, как бы страстно я об этом ни мечтала — не властна я над этим!
Чего я хочу от тебя, мой добрый Сергей Михайлович?
Хочу, чтобы ты знал теперешнее мое отношение к тебе и постарайся поверить, ведь меня уже нет. Я та, первая, и чувства мои сейчас те же и даже сильнее. Я теряю сознание, вспоминая нашу жизнь вместе, полную ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ любви. Я люблю тебя той самой прежней любовью, каким бы кощунством и лицемерием тебе это сейчас ни казалось…
К чему я это написала? Да, ты прав: хочу вымолить прощение, тяжело уходить без него! Но я сейчас не лгу, чтобы его получить, клянусь сыном! При жизни я бы не посмела его просить, слишком глубоко я тебя ранила, это не прощается. Но может, теперь сможешь простить?
И главная моя мечта: пусть та, которую ты приведешь, окажется добра к Саше!
Прощай, самый лучший на свете человек!
*
PS. Как плохо было бы всем, если бы я не умерла! ПОТОМУ ЧТО НЕ ЗНАЮ, КАК БЫ СЕБЯ ПОВЕЛА, а теперь у меня мир в душе из-за того, что я уйду такой. Ваша Ольга.»
Самарин плакал, прижав к лицу листки, исписанные ее детским почерком. Прошептал сквозь слезы:
— Я чувствую себя счастливым и совершенно согласным с собой оттого, что простил, любимая. Простишь ли ты меня за то, что посеял в твою судьбу роковые семена, решившись соединить наши жизни…
***
Сергей Михайлович перечитал свою записку:
