Миру нужен новый папа, и мы, давшие клятву быть защитником не Иоанну-Октавиану, но Святому престолу Апостола, считаем долгом своим этот престол от скверны избавить!
«Из всех городов, которые только освещаются солнцем, Рим самый великий и самый знаменитый город. Он построен могуществом не одного какого-нибудь человека, и не в короткое время этот город достиг своего величия и красоты. Чтобы создать и собрать все, что есть в Риме, нужны были заботы многих императоров, общие усилия выдающихся людей и художников всей земли, целые столетия и неисчислимые богатства. Только мало-помалу, как ты видишь, создавали люди этот город и оставили его потомству, как памятник доблестей мира; а потому разрушение такого памятника величия мира будет поистине неслыханным оскорблением человечества всех времен. Если окажешься победителем ты, достойный муж, то, разрушив Рим, ты лишишь себя только своего собственного города; сохранив же Рим и обладая им во всем его великолепии, как легко ты обогащаешь себя! Но если в будущем ждет тебя худший жребий, то сохранением Рима ты можешь возбудить в победителе милость к себе, тогда как разрушение Рима лишит тебя всякого права на пощаду и не принесет тебе никакой выгоды. Приговора мира ты не можешь миновать, и этот приговор будет произнесен сообразно тому, как ты поступишь. Королям создают имя только их деяния».
Безвестный отшельник, переписывая для потомков холодным октябрьским утром 963 года письмо Велизария неумолимому Тотиле, время от времени бросал взгляд на расстилающуюся под горой Соракта широкую равнину. Там, внизу, у подошвы горы, уже долгое время в сторону города Апостолов Петра и Павла ползла стальная лента чужеземных войск, ощетинившаяся копьями и поющая бравые гимны. Подобную картину за последние тридцать с небольшим лет он видел уже в шестой раз, но именно сегодня это зрелище почему-то больно саднило сердце. Охваченный тяжелым предчувствием, озаренный страшным пророчеством, вдруг заслонившим перед его глазами осязаемую картину воинского похода, монах в какой-то момент бросил работу и упал на колени, весь оставшийся день умоляя Небо отвести надвигающуюся беду.
* * * * *
Сенатор Кресченций Illustrissimus, по своему обыкновению, завтракал в полном одиночестве. Его младший брат Иоанн, как положено доброму священнику, поднимался ни свет ни заря, а сестры, напротив, редко когда вставали до полудня. Неизвестно, чего было больше в поведении сестер, завидного хладнокровия ли или женского легкомыслия, но сенатор сегодня откровенно позавидовал им. Он бы и сам рад был поступить по примеру Мароции и Стефании, тем более что страдал бессонницей от нервного напряжения недавних дней. Но какой тут может быть сон, когда - он весьма ясно чувствовал это – наступает поворотный миг в его судьбе, в судьбе его родного города, а может быть и всей страны. Полдела им, конечно, уже было сделано, в отношения между папой и императором благодаря его усилиям вбит здоровенный клин, но надо иметь определенный опыт участия в интригах сильных мира сего, чтобы подобными успехами не слишком обольщаться. Высокие ставки в играх властелинов частенько подобные клины превращали в досадные занозы, а крайними оставались те, кто такие занозы бередил. Вот и накануне папа, собрав городской совет из числа сенаторов, декархов и архидиаконов, был настроен весьма миролюбиво. Его Святейшество продемонстрировал письмо от Оттона, в котором тот был готов путем ордалии отстаивать обвинения в свой адрес относительно задержки в передаче Святому престолу земель Пентаполиса. Папа говорил, что снимет с императора подобные обвинения, а во время их грядущей личной встречи предложит тому воспользоваться помощью римской милиции, дабы поскорее сломить сопротивление Беренгария. Совещание в Ватикане сильно испортило настроение Кресченцию и на полночи лишило сна.
Сегодняшнее утро словно вняло пацифистским настроениям хозяина Рима. До слуха Кресченция не доносилось ничего, кроме шелеста опадающих листьев. Его двухэтажный дом, стоявший на Квиринальском холме недалеко от развалин терм Константина, был стар, но еще крепок, благодаря фундаменту, заложенному античными строителями. А главное, дом прекрасно держал тепло внутренних каминов, и потому зимой в нем было уютно не только в спальнях и специальной зимней комнате, но практически во всех помещениях. Строения дома вместе составляли собой прямоугольник с внутренним двором посередине, снаружи к строениям дома примыкали жилища слуг, конюшни и подсобные помещения, а также собственная домовая капелла.
Кресченций, окончив завтрак, вышел во двор с кубком горячего вина. Несколько минут он по-хозяйски оглядывал строения дома, как вдруг услышал шаги нескольких человек, направлявшихся к нему во двор. Странно, мажордом не объявлял ни о чьем приходе, характер шагов выдавал четкую воинскую походку незваных гостей, а потому Кресченций вернулся в обеденную залу, где возле его кресла остался лежать меч.
В дверях залы показался человек, его спутники, видимо, остались во дворе. Заметив хозяина, гость поспешил снять шлем, и Кресченций с облегчением опознал в вошедшем Бенедетто Орсини.
— Уф-ф, это вы, мессер Бенедетто? Ну и задам я трепку моему мажордому. Он что, не встретил вас?
— Встретил, мессер Кресченций, но не смог воспрепятствовать нам.
— Вот как! Стало быть, срочная новость.
— Увы, — вздохнул Бенедетто, — моя служба в милиции Рима, видимо, окончена.
— Что так? Что вы такого натворили, мой друг?
— Еще пока ничего. Но собираюсь. Собираюсь нарушить приказ, отданный мне его милостью мессером Деодатом.
— Что за приказ?
— Приказ арестовать вас, мессер.
Кресченций жестом пригласил Бенедетто сесть за трапезный стол.
— Странно… очень странно, — начал рассуждать Кресченций, — Его Святейшество мог легко и просто арестовать меня накануне. Но вчера вечером он был весьма любезен и без конца таращился на мою сестру Стефанию. Значит, случилось что-то, что изменило настроение нашего «святейшего».
— Да, мой сеньор. Ранним утром в Рим прибыл Деметрий Мелиоз. Саксонский август милостиво отпустил его из плена, оставив в нем только протоскриниария Льва и священника Иоанна. Деметрий же поспешил рассказать папе, благодаря кому его миссия в Паннонию и Константинополь оказалась провалена, а послы схвачены. Его Святейшество приказал немедленно арестовать вас и закрыть все ворота Рима.
— Ага! Стало быть, наш «святейший» понял, что Оттон идет сюда не просто договариваться о новых сроках передачи земель.
— Да. Говорят, при Деметрии было письмо Оттона, в котором тот укорял папу в сладострастии, поклонении языческим богам и сношениях с врагами Христа.
— Укорял или обвинял?
— Мне сие неизвестно. Я говорю с чужих слов.
— Видимо, обвинял, раз папа приказал тут же закрыть ворота.
— Стража Номентанских ворот подчиняется мне лично, и потому она пропустит нас. Говорю «нас», ибо надеюсь, что мой господин не оставит в беде слугу, нарушившего ради вас присягу Риму.
— Как ты можешь сомневаться в этом, мой славный Бенедетто? Однако мне опять странно, что этот приказ получил ты. Ни сам «святейший», ни его подручный пес Деодат не соизволили сделать это собственноручно. Даже как-то обидно получается.
— Его Святейшество и глава милиции действительно собирались арестовать вас лично, но какая-то новая весть помешала им. В итоге мессер Деодат передал исполнить приказ декарху округа, где вы живете, то есть мне. Ничего странного. Другое дело, что этот Мелиоз, рассказавший о вашей роли в поимке папских послов, почему-то ничего не сказал обо мне. Вот это действительно странно.
— Omnis quaestio habet responsum , мой друг, — с многозначительной миной ответил Кресченций. Затем сенатор хлопнул себя руками по ляжкам и резво вскочил. — Сколько у нас времени на сборы?
— Его, считайте, уже нет.
Сенатор вышел во двор и позвонил в колокольчик. Тут же явился смущенный мажордом. Не давая тому возможности оправдаться за беспрепятственное проникновение во двор отряда римской милиции, Кресченций приказал немедленно разыскать его брата Иоанна, епископа Нарни, а также разбудить сестер. Мажордом всплеснул руками.
— Их милости юные госпожи уехали сегодня рано утром в город, взяв с собой, помимо носильщиков, лишь четверых палатинов и пару служанок.
— Проклятье! Куда они собирались?
— Мне ничего не известно. Могу лишь предположить, что они поехали к форуму Траяна. Только местный рынок тканей и красивых безделушек мог заставить их подняться раньше вас.
— Вот ведь нашли время! Что же делать?
В трапезную вплыл с умиротворенным выражением лица после только что совершенной службы епископ Иоанн. Елей с лица мгновенно испарился, как только ему рассказали о приказе папы и о необходимости немедленно бежать.
— Нельзя оставить сестер одних, — возразил епископ. — Бог знает, что этот Сатана в тиаре может с ними удумать.
— Не спорю, — мрачно ответил Кресченций, — но что тогда делать?
— Я останусь здесь. Митра епископа защищает лучше щита. Ею я прикрою и себя, и их, когда они вернутся домой.
— Имея дело с нашим «святейшим», я не был бы так уверен.
— Лучше, если ваши сестры вообще сегодня не возвращались бы домой, а переночевали в каком-нибудь монастыре, — заметил Бенедетто.
— Верно, — согласился Кресченций, — значит, их надо предупредить. Я поручу мажордому отыскать их.
— Искать человека в Риме сродни поиску иглы в стоге сена, — заметил младший брат.
— Я бы добавил еще кое-что… — сказал Бенедетто, требуя внимания к себе. — Перед входом в ваш дом я заметил на улице человека из личной охраны папы. Мне кажется, что за вашим домом следят.
— И уже давно, — подтвердил Кресченций. Сенатор вдруг откинулся на спинку дивана и в задумчивости прикрыл глаза.
— Мессер Кресченций, — взмолился Бенедетто, — время!
— Еще минутку, — не открывая глаз, пробормотал Кресченций.
— Торопитесь, мессер!
— Терпение, мой друг!
— Нам с вами точно надо уходить, и как можно скорее!
— Да, надо. Мне. Но не вам.
— Без меня вас не пропустят через Номентанские ворота.
— И не надо. Мой брат подсказал мне идею. Я выскользну из дома вместе с людьми, которых мой мажордом Витторио отправит на поиски сестер. Я переоденусь в простолюдина и постараюсь найти приют на ночь, на две в одном из римских монастырей. Вы же, мессер Бенедетто, останетесь здесь и будете сторожить моего брата. Вы нисколько не нарушите присяги, вы всего лишь опоздаете задержать меня, но в остальном ваша репутация верного воина Рима не пострадает. До поры до времени не пострадает. Впрочем, это будет проблема не для Рима, а для кое-кого, возомнившего себя Римом. Кроме того, мне будет спокойнее, если в доме, помимо моего брата-епископа, останутся люди, преданные нам с Иоанном.
— И госпоже Стефании! — с жаром воскликнул Бенедетто.
— Осторожнее, мой друг, — с улыбкой ответил Кресченций, — у вас за сердце моей сестры слишком серьезный соперник.
* * * * *
Кресченций напрасно обижался на пренебрежение к нему и отсутствие должного внимания со стороны Его Святейшества. Папа, едва услышав донос от Мелиоза, пришел в неистовство, велел кликнуть к нему Деодата, а сам начал спешно скидывать с себя одеяние понтифика. Когда Деодат вошел в покои папы, тот уже успел облачиться в кольчугу, и, надо признаться, в воинском одеянии Иоанн Двенадцатый смотрелся намного естественней, чем в белоснежной сутане. Увидев на пороге главу городской милиции, папа, на ходу приторачивая меч, выпалил тому последние новости. Деодат сперва в недоумении пожал плечами.
— Мы ведь и без Мелиоза знали об измене Кресченция.
— Да, но у нас теперь есть обвинитель, готовый свидетельствовать на Священном Писании. Кроме того, Мелиоз доставил мне новое письмо от саксонца, и тот, похоже, готов силой отобрать у меня тиару. Тон письма и обвинения, звучавшие в нем, почти не оставляют сомнений. Поэтому надо немедленно запереть все ворота Рима, в первую очередь южные ворота, чтобы отрезать от Рима Иоаннополис, где епископ Отгар собрал всех наших врагов.
— Давно пора было это сделать.
— Но ведь мы не могли так сделать. Мы все время лелеяли нашу дружбу с саксонцем, забыв, что с хищником дружба коротка, а с голодным еще короче. Поэтому, мой друг, готовимся к осаде, но прежде нам нужно вырвать с корнем все сорняки, проросшие внутри нашего огорода, то бишь устранить измену внутри Рима. Довольно мы развели змей внутри римских стен. И начнем с этого поганого семейства!
Раздался стук посоха папского препозита.
— Кто там, Кастельман? — недовольным тоном спросил папа.
— Гонец из монастыря Святой Марии со срочной вестью!
— Что там еще? Обыщи и впусти!
В папские покои вошел низкорослый, печального вида капеллан, на лице которого немедленно отразилось изумление от облачения верховного иерарха христианского мира. Викария Христа он до сего дня явно представлял себе как-то иначе.
— Мир тебе во Христе, брат мой! Говори скорее!
— Матушка Берта, аббатиса монастыря Святой Марии, отходит и умоляет вас посетить ее!
— Что? Ближе, чем на Ватиканском холме, не нашлось священника, способного дать ей виатикум?
— У нее уже был священник. Теперь же она умоляет именно вас прийти к ней. Говорит, что дело касается вашей семьи, в частности вашего покойного батюшки.
Иоанн опустошенно сел на кровать.
— Вот дьявол! — сказал он, сердито разглядывая разбросанное по спальне папское облачение. — Снова напяливать на себя все это?
Капеллан даже ущипнул себя, чтобы удостовериться, что он не спит, не бредит, а действительно слышит эти слова, слетающие с уст понтифика.
— Нет, — решительно ответил самому себе папа, — враг у ворот города, и у нас нет времени на эти бессмысленные переодевания. Едем же, Деодат! Но сперва распорядитесь исполнить мой первый приказ! Передайте приказ к исполнению Империоле.
Петр Империола, высокий сухопарый римлянин тридцати пяти лет от роду, был заместителем Деодата и супрефектом города. Расторопность и нещепетильность Империолы получили с недавних пор признательность Святого престола, а его резкий взлет к вершинам городской власти заставил некоторых из муниципалитета почувствовать себя неудобно. В том числе самого Деодата, которого Империола весьма успешно подменял, пока Деодат приказом папы был откомандирован в Тускулум.
Несмотря на спешку и понукания папы, кортеж понтифика прибыл на Широкую улицу, где располагался монастырь Святой Марии, не раньше чем через час. Папские слуги остались во дворе монастыря, исключение было сделано только для Его Святейшества, но даже вопреки настойчивым и страстным увещеваниям последнего в святую обитель не смог проникнуть Деодат.
Берта лежала в собственной тесной келье, запретив сестрам переносить ее в более просторные помещения. При взгляде на нее могло показаться, что она уже не в мире сем, глаза ее были черны и как будто провалены внутрь. Аббатиса сильно исхудала за последние дни, исхудала настолько, что по ней можно было с легкостью изучать анатомию человеческого лица. Помимо нее в келье находился еще молодой аколит лет двадцати, с тем ясным и простым взором, что даже в наши суетные дни еще можно встретить у некоторых священников, особенно из провинциальных церквей.
Глава 31 - Эпизод 31. 1717-й год с даты основания Рима, 2-й год правления императора Запада Оттона Первого, 1-й год правления базилевса Никифора Второго Фоки (29 октября 963 года от Рождества Христова).
«Из всех городов, которые только освещаются солнцем, Рим самый великий и самый знаменитый город. Он построен могуществом не одного какого-нибудь человека, и не в короткое время этот город достиг своего величия и красоты. Чтобы создать и собрать все, что есть в Риме, нужны были заботы многих императоров, общие усилия выдающихся людей и художников всей земли, целые столетия и неисчислимые богатства. Только мало-помалу, как ты видишь, создавали люди этот город и оставили его потомству, как памятник доблестей мира; а потому разрушение такого памятника величия мира будет поистине неслыханным оскорблением человечества всех времен. Если окажешься победителем ты, достойный муж, то, разрушив Рим, ты лишишь себя только своего собственного города; сохранив же Рим и обладая им во всем его великолепии, как легко ты обогащаешь себя! Но если в будущем ждет тебя худший жребий, то сохранением Рима ты можешь возбудить в победителе милость к себе, тогда как разрушение Рима лишит тебя всякого права на пощаду и не принесет тебе никакой выгоды. Приговора мира ты не можешь миновать, и этот приговор будет произнесен сообразно тому, как ты поступишь. Королям создают имя только их деяния».
Безвестный отшельник, переписывая для потомков холодным октябрьским утром 963 года письмо Велизария неумолимому Тотиле, время от времени бросал взгляд на расстилающуюся под горой Соракта широкую равнину. Там, внизу, у подошвы горы, уже долгое время в сторону города Апостолов Петра и Павла ползла стальная лента чужеземных войск, ощетинившаяся копьями и поющая бравые гимны. Подобную картину за последние тридцать с небольшим лет он видел уже в шестой раз, но именно сегодня это зрелище почему-то больно саднило сердце. Охваченный тяжелым предчувствием, озаренный страшным пророчеством, вдруг заслонившим перед его глазами осязаемую картину воинского похода, монах в какой-то момент бросил работу и упал на колени, весь оставшийся день умоляя Небо отвести надвигающуюся беду.
* * * * *
Сенатор Кресченций Illustrissimus, по своему обыкновению, завтракал в полном одиночестве. Его младший брат Иоанн, как положено доброму священнику, поднимался ни свет ни заря, а сестры, напротив, редко когда вставали до полудня. Неизвестно, чего было больше в поведении сестер, завидного хладнокровия ли или женского легкомыслия, но сенатор сегодня откровенно позавидовал им. Он бы и сам рад был поступить по примеру Мароции и Стефании, тем более что страдал бессонницей от нервного напряжения недавних дней. Но какой тут может быть сон, когда - он весьма ясно чувствовал это – наступает поворотный миг в его судьбе, в судьбе его родного города, а может быть и всей страны. Полдела им, конечно, уже было сделано, в отношения между папой и императором благодаря его усилиям вбит здоровенный клин, но надо иметь определенный опыт участия в интригах сильных мира сего, чтобы подобными успехами не слишком обольщаться. Высокие ставки в играх властелинов частенько подобные клины превращали в досадные занозы, а крайними оставались те, кто такие занозы бередил. Вот и накануне папа, собрав городской совет из числа сенаторов, декархов и архидиаконов, был настроен весьма миролюбиво. Его Святейшество продемонстрировал письмо от Оттона, в котором тот был готов путем ордалии отстаивать обвинения в свой адрес относительно задержки в передаче Святому престолу земель Пентаполиса. Папа говорил, что снимет с императора подобные обвинения, а во время их грядущей личной встречи предложит тому воспользоваться помощью римской милиции, дабы поскорее сломить сопротивление Беренгария. Совещание в Ватикане сильно испортило настроение Кресченцию и на полночи лишило сна.
Сегодняшнее утро словно вняло пацифистским настроениям хозяина Рима. До слуха Кресченция не доносилось ничего, кроме шелеста опадающих листьев. Его двухэтажный дом, стоявший на Квиринальском холме недалеко от развалин терм Константина, был стар, но еще крепок, благодаря фундаменту, заложенному античными строителями. А главное, дом прекрасно держал тепло внутренних каминов, и потому зимой в нем было уютно не только в спальнях и специальной зимней комнате, но практически во всех помещениях. Строения дома вместе составляли собой прямоугольник с внутренним двором посередине, снаружи к строениям дома примыкали жилища слуг, конюшни и подсобные помещения, а также собственная домовая капелла.
Кресченций, окончив завтрак, вышел во двор с кубком горячего вина. Несколько минут он по-хозяйски оглядывал строения дома, как вдруг услышал шаги нескольких человек, направлявшихся к нему во двор. Странно, мажордом не объявлял ни о чьем приходе, характер шагов выдавал четкую воинскую походку незваных гостей, а потому Кресченций вернулся в обеденную залу, где возле его кресла остался лежать меч.
В дверях залы показался человек, его спутники, видимо, остались во дворе. Заметив хозяина, гость поспешил снять шлем, и Кресченций с облегчением опознал в вошедшем Бенедетто Орсини.
— Уф-ф, это вы, мессер Бенедетто? Ну и задам я трепку моему мажордому. Он что, не встретил вас?
— Встретил, мессер Кресченций, но не смог воспрепятствовать нам.
— Вот как! Стало быть, срочная новость.
— Увы, — вздохнул Бенедетто, — моя служба в милиции Рима, видимо, окончена.
— Что так? Что вы такого натворили, мой друг?
— Еще пока ничего. Но собираюсь. Собираюсь нарушить приказ, отданный мне его милостью мессером Деодатом.
— Что за приказ?
— Приказ арестовать вас, мессер.
Кресченций жестом пригласил Бенедетто сесть за трапезный стол.
— Странно… очень странно, — начал рассуждать Кресченций, — Его Святейшество мог легко и просто арестовать меня накануне. Но вчера вечером он был весьма любезен и без конца таращился на мою сестру Стефанию. Значит, случилось что-то, что изменило настроение нашего «святейшего».
— Да, мой сеньор. Ранним утром в Рим прибыл Деметрий Мелиоз. Саксонский август милостиво отпустил его из плена, оставив в нем только протоскриниария Льва и священника Иоанна. Деметрий же поспешил рассказать папе, благодаря кому его миссия в Паннонию и Константинополь оказалась провалена, а послы схвачены. Его Святейшество приказал немедленно арестовать вас и закрыть все ворота Рима.
— Ага! Стало быть, наш «святейший» понял, что Оттон идет сюда не просто договариваться о новых сроках передачи земель.
— Да. Говорят, при Деметрии было письмо Оттона, в котором тот укорял папу в сладострастии, поклонении языческим богам и сношениях с врагами Христа.
— Укорял или обвинял?
— Мне сие неизвестно. Я говорю с чужих слов.
— Видимо, обвинял, раз папа приказал тут же закрыть ворота.
— Стража Номентанских ворот подчиняется мне лично, и потому она пропустит нас. Говорю «нас», ибо надеюсь, что мой господин не оставит в беде слугу, нарушившего ради вас присягу Риму.
— Как ты можешь сомневаться в этом, мой славный Бенедетто? Однако мне опять странно, что этот приказ получил ты. Ни сам «святейший», ни его подручный пес Деодат не соизволили сделать это собственноручно. Даже как-то обидно получается.
— Его Святейшество и глава милиции действительно собирались арестовать вас лично, но какая-то новая весть помешала им. В итоге мессер Деодат передал исполнить приказ декарху округа, где вы живете, то есть мне. Ничего странного. Другое дело, что этот Мелиоз, рассказавший о вашей роли в поимке папских послов, почему-то ничего не сказал обо мне. Вот это действительно странно.
— Omnis quaestio habet responsum , мой друг, — с многозначительной миной ответил Кресченций. Затем сенатор хлопнул себя руками по ляжкам и резво вскочил. — Сколько у нас времени на сборы?
— Его, считайте, уже нет.
Сенатор вышел во двор и позвонил в колокольчик. Тут же явился смущенный мажордом. Не давая тому возможности оправдаться за беспрепятственное проникновение во двор отряда римской милиции, Кресченций приказал немедленно разыскать его брата Иоанна, епископа Нарни, а также разбудить сестер. Мажордом всплеснул руками.
— Их милости юные госпожи уехали сегодня рано утром в город, взяв с собой, помимо носильщиков, лишь четверых палатинов и пару служанок.
— Проклятье! Куда они собирались?
— Мне ничего не известно. Могу лишь предположить, что они поехали к форуму Траяна. Только местный рынок тканей и красивых безделушек мог заставить их подняться раньше вас.
— Вот ведь нашли время! Что же делать?
В трапезную вплыл с умиротворенным выражением лица после только что совершенной службы епископ Иоанн. Елей с лица мгновенно испарился, как только ему рассказали о приказе папы и о необходимости немедленно бежать.
— Нельзя оставить сестер одних, — возразил епископ. — Бог знает, что этот Сатана в тиаре может с ними удумать.
— Не спорю, — мрачно ответил Кресченций, — но что тогда делать?
— Я останусь здесь. Митра епископа защищает лучше щита. Ею я прикрою и себя, и их, когда они вернутся домой.
— Имея дело с нашим «святейшим», я не был бы так уверен.
— Лучше, если ваши сестры вообще сегодня не возвращались бы домой, а переночевали в каком-нибудь монастыре, — заметил Бенедетто.
— Верно, — согласился Кресченций, — значит, их надо предупредить. Я поручу мажордому отыскать их.
— Искать человека в Риме сродни поиску иглы в стоге сена, — заметил младший брат.
— Я бы добавил еще кое-что… — сказал Бенедетто, требуя внимания к себе. — Перед входом в ваш дом я заметил на улице человека из личной охраны папы. Мне кажется, что за вашим домом следят.
— И уже давно, — подтвердил Кресченций. Сенатор вдруг откинулся на спинку дивана и в задумчивости прикрыл глаза.
— Мессер Кресченций, — взмолился Бенедетто, — время!
— Еще минутку, — не открывая глаз, пробормотал Кресченций.
— Торопитесь, мессер!
— Терпение, мой друг!
— Нам с вами точно надо уходить, и как можно скорее!
— Да, надо. Мне. Но не вам.
— Без меня вас не пропустят через Номентанские ворота.
— И не надо. Мой брат подсказал мне идею. Я выскользну из дома вместе с людьми, которых мой мажордом Витторио отправит на поиски сестер. Я переоденусь в простолюдина и постараюсь найти приют на ночь, на две в одном из римских монастырей. Вы же, мессер Бенедетто, останетесь здесь и будете сторожить моего брата. Вы нисколько не нарушите присяги, вы всего лишь опоздаете задержать меня, но в остальном ваша репутация верного воина Рима не пострадает. До поры до времени не пострадает. Впрочем, это будет проблема не для Рима, а для кое-кого, возомнившего себя Римом. Кроме того, мне будет спокойнее, если в доме, помимо моего брата-епископа, останутся люди, преданные нам с Иоанном.
— И госпоже Стефании! — с жаром воскликнул Бенедетто.
— Осторожнее, мой друг, — с улыбкой ответил Кресченций, — у вас за сердце моей сестры слишком серьезный соперник.
* * * * *
Кресченций напрасно обижался на пренебрежение к нему и отсутствие должного внимания со стороны Его Святейшества. Папа, едва услышав донос от Мелиоза, пришел в неистовство, велел кликнуть к нему Деодата, а сам начал спешно скидывать с себя одеяние понтифика. Когда Деодат вошел в покои папы, тот уже успел облачиться в кольчугу, и, надо признаться, в воинском одеянии Иоанн Двенадцатый смотрелся намного естественней, чем в белоснежной сутане. Увидев на пороге главу городской милиции, папа, на ходу приторачивая меч, выпалил тому последние новости. Деодат сперва в недоумении пожал плечами.
— Мы ведь и без Мелиоза знали об измене Кресченция.
— Да, но у нас теперь есть обвинитель, готовый свидетельствовать на Священном Писании. Кроме того, Мелиоз доставил мне новое письмо от саксонца, и тот, похоже, готов силой отобрать у меня тиару. Тон письма и обвинения, звучавшие в нем, почти не оставляют сомнений. Поэтому надо немедленно запереть все ворота Рима, в первую очередь южные ворота, чтобы отрезать от Рима Иоаннополис, где епископ Отгар собрал всех наших врагов.
— Давно пора было это сделать.
— Но ведь мы не могли так сделать. Мы все время лелеяли нашу дружбу с саксонцем, забыв, что с хищником дружба коротка, а с голодным еще короче. Поэтому, мой друг, готовимся к осаде, но прежде нам нужно вырвать с корнем все сорняки, проросшие внутри нашего огорода, то бишь устранить измену внутри Рима. Довольно мы развели змей внутри римских стен. И начнем с этого поганого семейства!
Раздался стук посоха папского препозита.
— Кто там, Кастельман? — недовольным тоном спросил папа.
— Гонец из монастыря Святой Марии со срочной вестью!
— Что там еще? Обыщи и впусти!
В папские покои вошел низкорослый, печального вида капеллан, на лице которого немедленно отразилось изумление от облачения верховного иерарха христианского мира. Викария Христа он до сего дня явно представлял себе как-то иначе.
— Мир тебе во Христе, брат мой! Говори скорее!
— Матушка Берта, аббатиса монастыря Святой Марии, отходит и умоляет вас посетить ее!
— Что? Ближе, чем на Ватиканском холме, не нашлось священника, способного дать ей виатикум?
— У нее уже был священник. Теперь же она умоляет именно вас прийти к ней. Говорит, что дело касается вашей семьи, в частности вашего покойного батюшки.
Иоанн опустошенно сел на кровать.
— Вот дьявол! — сказал он, сердито разглядывая разбросанное по спальне папское облачение. — Снова напяливать на себя все это?
Капеллан даже ущипнул себя, чтобы удостовериться, что он не спит, не бредит, а действительно слышит эти слова, слетающие с уст понтифика.
— Нет, — решительно ответил самому себе папа, — враг у ворот города, и у нас нет времени на эти бессмысленные переодевания. Едем же, Деодат! Но сперва распорядитесь исполнить мой первый приказ! Передайте приказ к исполнению Империоле.
Петр Империола, высокий сухопарый римлянин тридцати пяти лет от роду, был заместителем Деодата и супрефектом города. Расторопность и нещепетильность Империолы получили с недавних пор признательность Святого престола, а его резкий взлет к вершинам городской власти заставил некоторых из муниципалитета почувствовать себя неудобно. В том числе самого Деодата, которого Империола весьма успешно подменял, пока Деодат приказом папы был откомандирован в Тускулум.
Несмотря на спешку и понукания папы, кортеж понтифика прибыл на Широкую улицу, где располагался монастырь Святой Марии, не раньше чем через час. Папские слуги остались во дворе монастыря, исключение было сделано только для Его Святейшества, но даже вопреки настойчивым и страстным увещеваниям последнего в святую обитель не смог проникнуть Деодат.
Берта лежала в собственной тесной келье, запретив сестрам переносить ее в более просторные помещения. При взгляде на нее могло показаться, что она уже не в мире сем, глаза ее были черны и как будто провалены внутрь. Аббатиса сильно исхудала за последние дни, исхудала настолько, что по ней можно было с легкостью изучать анатомию человеческого лица. Помимо нее в келье находился еще молодой аколит лет двадцати, с тем ясным и простым взором, что даже в наши суетные дни еще можно встретить у некоторых священников, особенно из провинциальных церквей.
