апостольский трон, пусть никем не будет посвящен в понтифики, прежде чем в присутствии наших послов или послов нашего сына или на всеобщем собрании для всеобщего удовлетворения и перед посвящением не даст такое же обещание, которое добровольно господину Карлу дал господин и наш почитаемый духовный отец Лев.
16) И поскольку мы предвидим возможность другой угрозы этому делу, то мы постановляем, чтобы ни свободный, ни раб не осмеливались бы приходить на выборы заранее и не чинили бы никаких препятствий тем Римлянам, которые допущены на выборы в соответствии с постановлениями святых отцов и обычаем, а если кто-либо осмелится выступить против этого нашего постановления, то пусть будет изгнан. Кроме того, мы постановляем, чтобы никто из наших послов не осмеливался бы чинить какие-нибудь помехи в введении агитации перед выборами.
17) И действительно, нам угодно всеми этими способами установить, чтобы те, которые однажды под нашу специальную защиту или защиту апостольского престола были приняты, то пусть полученной защитой пользуются по справедливости, т. е. если кто-нибудь из них, кто ее заслужил, осмелится чинить насилие, то пусть знает, что его следует подвергнуть лишению жизни.
18) Также мы постановляем, чтобы они во всем соблюдали покорность апостольскому престолу, своим герцогам и судьям для осуществления правосудия.
19) Действительно, считаем необходимым связать себя таким образом действия, чтобы послы апостольского престола или наши послы всегда были бы назначены, которые ежегодно нам или нашему сыну делали бы отчеты, чтобы каждый герцог и судья вершил правосудия, тщательно сохраняя это императорское постановление, а также постановляем, чтобы послы сначала все жалобы, возникшие из-за нерадивости герцога или судьи, направляли бы для уведомления апостольскому престолу, а сам пусть выбирает одно из двух: или твердо через этих послов уладят проблемы, или — после того, как наши послы нас уведомят, — нашими послами, туда направленными, будут приведены к послушанию.
20) Это соглашение, чтобы твердо уверить всех наших верных и верных Святой церкви Господа, заверил своей собственной подписью и подписью нижеперечисленных знатнейших наших нобилей и приказал сделать оттиск нашей печати.
Подпись господина Оттона, наияснейшего императора, а также его епископов, аббатов и графов.
Подпись Адальдага, архиепископа Гамбургской церкви. Подпись Гартберта, епископа Курской церкви. Подпись Друго, епископа церкви Оснабрюкка. Подпись Вото, епископа Аргентенской церкви. Подпись Оттуина, епископа Гитлинземской церкви. Подпись Ландуарта, епископа Миндонской церкви. Подпись Отгера, епископа Неметинской церкви. Подпись Гецо, епископа Тортонской церкви. Подпись Хукберта, епископа Парманской церкви. Подпись Гвидо, епископа Моденской церкви. Подпись Гатто, аббата Фульдского монастыря. Подпись Гунтара, аббата Герольфесфельдского монастыря. Подпись графа Эбергарта. Подпись графа Гунтара. Подпись графа Бургхарта. Подпись графа Уто. Подпись графа Квонрата. Подпись Эрнуста. Подпись Тьетера, Рикдага, Люпена, Гартуига, Арнолюя, Ингилтия, Буркхарта, Ретинга.
В год после Рождения Господа 962-й, в 5-й год индикта, в феврале месяце, в 13-й день этого месяца, в год правления непобедимейшего императора Оттона 27-й заключено это соглашение».
Во все времена, в период самых жестоких войн, эпидемий и голода обязательно находятся рассудительные и предприимчивые люди, способные из любой беды человеческой извлекать прибыль. Известно утверждение, с которым сложно не согласиться, что большинство мировых капиталов происхождением своим имеют заработок на крови или лишениях. Когда одни грызут глотки другим за веру, за землю, за собственного господина, всегда вокруг схватки объявляется некто, кто охотно и зачастую обеим враждующим сторонам продает средства для продолжения войн, бесстыдно задирая цены и втайне молясь на то, чтобы война шла как можно дольше. Когда распространяется слух о найденных где-нибудь золотых копях и туда немедленно устремляется горный поток из соискателей счастья, неизменно при этом в золотой лихорадке более прочих наживается тот, кто обслуживает всю эту оборванную, с блестящими от страстей глазами ораву кладоискателей дешевым вином и доступными женщинами. И наконец, в неурожайные годы обязательно находятся такие прозорливые, кто из простых наблюдений за погодными аномалиями делает далеко идущие выводы и потому не спешит с распродажей зерна из собственных закромов, рассчитывая, что зимой это зерно будет уходить за две-три нынешних цены, и при этом еще ты сможешь прослыть благодетелем.
В начале мая 962 года Умберто, маркграф Тосканы, разослал по всей Италии приглашения на рыцарский турнир. Маркиз здраво рассудил, что эта идея будет иметь успех, так как с начала года в страну пришло достаточное количество мужественных и небедных людей, имеющих оружие, но до настоящего момента все еще не нашедших ему должного применения. Война между новым императором и прежним королем все еще находилась в стадии кратковременных стычек, мужчины скучали, сталь ржавела в ножнах, а деньги меж тем продолжали греметь в кошелях, не видя для себя достойного применения. Кроме того, представлялось неплохой идеей для правителя Тосканы пригласить в Лукку новоиспеченного августа и нехитрым сочетанием хлеба и зрелищ заполучить расположение Оттона.
Весть о турнире дошла и до Рима, где была с энтузиазмом встречена главой местной милиции, изнывавшим от скуки. Деодату пришлось, правда, долго уламывать Его Святейшество, чтобы он отпустил его и графа Роффреда на несколько дней в Лукку. Иоанн упирался с капризностью ребенка, ему было просто завидно, что друзья нашли себе на это лето развлечение, тогда как ему, в силу его сана, поездка в Лукку была заказана. Но чем он мог их удержать возле себя? В Риме было относительно спокойно, а предлагаемые родным городом удовольствия не будоражили у молодых людей кровь так, как это все еще новое зрелище, пришедшее к ним из Бургундии, но уже успевшее стать популярным как в Западной, так и в Восточной Франкиях. Разговор с папой закончился тем, что Иоанн раздраженно махнул на Деодата и Роффреда рукой, обиженно отвернулся и, в качестве благословения, велел им проваливать на все четыре стороны, что те, ухмыльнувшись меж собой, поспешили исполнить.
Тремя днями после Деодат и Роффред в сопровождении двух десятков слуг прибыли в Лукку. К их досаде оказалось, что турнир идет уже второй день и сегодня все гости и сам граф Умберто уже собрались в старом амфитеатре, точнее, на месте старого амфитеатра, ибо за прошедшие полвека со времен первого турнира в Лукке камни амфитеатра пошли на ремонт и строительство многих местных домов и церквей. Вместо каменных руин по приказу Умберто были спешно возведены две деревянные трибуны, одна из которых предназначалась для маркиза и самых знатных гостей, а вторая, побольше, для зажиточных, но неблагородных горожан, имевших возможность заплатить за вход. На отдалении от ристалища нашлось место и для черни, никаких трибун для нее не возводилось, а пределы распространения толпы ограничивались лишь живой цепью стражников.
Прибыв в Лукку, Деодат и Роффред не испытали желания самим принять участие в турнире, в поездке ими больше двигало простое любопытство, желание сменить обстановку и оценить красоту местных дев. Дай им волю, они бы с большей охотой разместились на большой трибуне для горожан; с первых же минут появления в амфитеатре им было видно, что на той трибуне публика ведет себя гораздо свободнее и, судя по ноткам доносившихся до них голосов, женщин там было не меньше, чем мужчин. Но им пришлось идти в ложу почетных и чопорных гостей и, прежде чем занять места, долго раскланиваться с маркизом и его гостями.
Вопреки многочисленным ожиданиям, Оттон отказался от приглашения в Лукку. Среди толпы шелестели ехидные намеки, что грозному августу запретила появляться на «богопротивном» зрелище его ханжа Аделаида. Вместе с тем германская речь на трибунах встречалась довольно часто, во всяком случае чаще, чем бургундская, и намного чаще, чем греческая, от которой на Апеннинах, по крайней мере к северу от Рима, уже начали отвыкать.
Граф Умберто поинтересовался у молодых римлян, не желают ли те все-таки принять участие в турнире. Оказалось, что находчивый тосканец сделал участие платным, и любой, кто вознамерился участвовать, должен был уплатить два солида в графскую казну. Тем самым граф изящно и необидно отсек от участия в турнире значительную массу молодых, но неблагородных и потому небогатых воинов. Те сдались не сразу и ради того чтобы попасть на арену амфитеатра, накануне азартно играли в кости и карты меж собой, пытаясь таким образом добыть заветные деньги и все же попасть на турнир. Помимо самолюбия, на такие подвиги юных рыцарей влекло и еще одно немаловажное обстоятельство: тосканский граф, предприимчиво опережая собственный век, из четверти взносов сформировал призовой фонд, и двум победителям турнира, в пешем и конном бою, полагалось по сто золотых монет. Чем не стимул?
Усевшись на жесткие скамьи самого верхнего ряда, молодые римляне первые минуты провели в созерцании схваток, развернувшихся на их глазах. Бои шли попеременно то между всадниками с тупыми копьями, то между пешими воинами, сражавшимися облегченными мечами. Перед началом поединков герольды долго и нудно провозглашали имена участников и либо их титулы, либо страну происхождения. По приветственным крикам с трибун, следовавшим за объявлениями, можно было безошибочно угадать, в каком месте арены разместились бургундцы, а где собрались швабы или лангобарды. Уже с первых минут друзья подметили, что в конных состязаниях велико преимущество бургундских всадников, тогда как в пешем бою мастеровитее выглядели гости из германских земель.
Довольно скоро зрелище наскучило Деодату, и тот уже не столь внимательно смотрел на ристалище, а чаще пытался разглядеть соседей по трибуне. Многие лица ему были незнакомы, некоторых он видел в Риме, но не успел сойтись с ними настолько, чтобы запомнить их имена и титулы, а значит, возможные панибратские отношения стоит отложить до вечера, когда маркиз соберет их всех за пиршественным столом. Вытянув шею и приподнявшись с места, он начал рассматривать сидящих в первых рядах и вдруг обнаружил две очаровательные головки, нарочито небрежно спрятанные под шелковыми мафориями, из-под которых выбивались лавины черных и каштановых волос.
— Хотел бы я знать, кто это, — подмигнул он Роффреду, и они оба стали внимательно наблюдать за единственными девицами, находящимися на их трибуне. Любопытство их понемногу распалялось, тем более что с высоты им было видно совсем немногое; пару раз эти девицы синхронно вскочили в решающие моменты поединков, но большей частью их головы послушно следовали за перемещениями воинов. И они ни разу не оглянулись, как бы настойчиво их в мыслях ни призывали двое римлян.
— Эй, любезный, не хочешь ли заработать денарий? — Деодату пришла в голову мысль обратиться за помощью к слугам, шныряющим между рядами и исполняющим прихоти гостей, будь то кубок с вином или опахало. — Можешь ли ты узнать имена двух дев, сидящих на первом ряду?
Слуга охотно принял монету и поклонился.
— Чего же ты стоишь, дурень? Иди узнай!
— Того не надобно, синьоры, — ответил слуга, — я слышал их имена, когда они утром представлялись графу Умберто. Поскольку они единственные женщины здесь, я хорошо запомнил, как их зовут.
— И как же?
— Это благородные девы, и им может не понравиться, что их имена разглашают без их разрешения. — Ушлый слуга кланялся и кланялся, как китайский болванчик.
— Вот ведь плут! — рассмеялся Деодат. — Достойный слуга своего господина! На, вот тебе еще денарий! Ну что, теперь расскажешь?
— Это римлянки, синьор. Благородные римлянки. Сенатриса Стефания и ее сестра Мароция.
— Да неужто? — вскричал Деодат и, вскочив с места, снова впился глазами в макушки девиц.
— Помнится, они очень недурны собой, — флегматично заметил Роффред.
— «Недурны»! — передразнил его Деодат. — Они прекрасны как Юнона и Венера!
— Не знаю таких, — ответил Роффред, удалой малый, но, к сожалению, не посчитавший нужным растратить драгоценную молодость на постижение таинств чтения и письма.
Деодат же потерял покой. Турнирные баталии больше не интересовали его, он не отрывал глаз от сестер Кресченция и только раздумывал, как бы подсесть к ним.
— Хорошо, что Наше Святейшество не знал ничего об их поездке. Он либо не пустил бы нас, либо кинулся вперед наших лошадей, — пошутил Деодат.
— Да? Октавиану они тоже приглянулись?
— Еще бы! Я даже удивляюсь тебе!
— Да ну! — скептически отмахнулся Роффред. — Чего они умеют такого, чего не умеют простые трактирщицы? Скорей наоборот, с ними скучно, и к тому же надо выбирать слова.
— Хорошее вино тоже не пьют из бурдюков, а пьют из дорогих кубков. Не знаешь почему?
Роффред недоуменно подвигал косматыми бровями.
— Пьянит-то одинаково.
— Может, еще скажешь, что и голова поутру болит одинаково?
Роффред поднял обе руки, капитулируя в споре.
— Однако ж как к ним подобраться? — вопросил Деодат.
— Так ведь они наверняка будут на ужине у графа, — ответил Роффред, и Деодат хлопнул себя по лбу. Бог ты мой, это ведь очевидно, как он сразу не догадался!
Еще до начала ужина Деодат отыскал мажордома тосканского двора.
— Послушай, любезный, среди гостей у твоего господина сегодня будут две девы из Рима. Им будет неловко и даже неспокойно, если вокруг них будут люди из далеких земель. Мы же с ними знакомы, мы с ними равного положения и уже пообещали им, что будем охранять их покой и честь. При размещении гостей за столами расположи наши места по соседству.
— Я испрошу на то разрешения его милости графа Умберто.
— Ну разумеется.
Деодат с Роффредом прибыли на пир, умышленно немного опоздав. Мажордом представил их Умберто Тосканскому, после чего повел за стол, стоявший по правую руку от графского стола и ступенькой ниже. Этот стол был предназначен для гостей весьма почетных, но не самых благородных. Тогда как за центральным столом расположились сам граф с семьей, Ротильда, сводная сестра Умберто, ее муж Бернард, граф Павии, епископ Лукки и два неразлучных брата-лангобарда, Пандульф и Ландульф, князья Капуи и Беневента соответственно.
— Его милость исполнил вашу просьбу, — шепнул по пути мажордом Деодату.
Стефания и Мароция уже сидели за столом, места напротив них пустовали. И если младшая Мароция приветливо улыбнулась подошедшим землякам, то Стефания, напротив, заметно помрачнела и, буркнув что-то якобы приветственное, уткнулась взглядом в собственный поднос. В это время всеобщего внимания попросил маркиз Умберто. Все гости поднялись с кубками в руках, и последний остававшийся на ту пору в живых сын Гуго Арльского провозгласил тост — благодарственную молитву Господу.
— Laudamus te! Benedicimus te! Adoramus te! — закончил он, и по широкой зале лукканского дворца пронеслось стоголосое эхо, гости с воодушевлением повторили слова хозяина.
16) И поскольку мы предвидим возможность другой угрозы этому делу, то мы постановляем, чтобы ни свободный, ни раб не осмеливались бы приходить на выборы заранее и не чинили бы никаких препятствий тем Римлянам, которые допущены на выборы в соответствии с постановлениями святых отцов и обычаем, а если кто-либо осмелится выступить против этого нашего постановления, то пусть будет изгнан. Кроме того, мы постановляем, чтобы никто из наших послов не осмеливался бы чинить какие-нибудь помехи в введении агитации перед выборами.
17) И действительно, нам угодно всеми этими способами установить, чтобы те, которые однажды под нашу специальную защиту или защиту апостольского престола были приняты, то пусть полученной защитой пользуются по справедливости, т. е. если кто-нибудь из них, кто ее заслужил, осмелится чинить насилие, то пусть знает, что его следует подвергнуть лишению жизни.
18) Также мы постановляем, чтобы они во всем соблюдали покорность апостольскому престолу, своим герцогам и судьям для осуществления правосудия.
19) Действительно, считаем необходимым связать себя таким образом действия, чтобы послы апостольского престола или наши послы всегда были бы назначены, которые ежегодно нам или нашему сыну делали бы отчеты, чтобы каждый герцог и судья вершил правосудия, тщательно сохраняя это императорское постановление, а также постановляем, чтобы послы сначала все жалобы, возникшие из-за нерадивости герцога или судьи, направляли бы для уведомления апостольскому престолу, а сам пусть выбирает одно из двух: или твердо через этих послов уладят проблемы, или — после того, как наши послы нас уведомят, — нашими послами, туда направленными, будут приведены к послушанию.
20) Это соглашение, чтобы твердо уверить всех наших верных и верных Святой церкви Господа, заверил своей собственной подписью и подписью нижеперечисленных знатнейших наших нобилей и приказал сделать оттиск нашей печати.
Подпись господина Оттона, наияснейшего императора, а также его епископов, аббатов и графов.
Подпись Адальдага, архиепископа Гамбургской церкви. Подпись Гартберта, епископа Курской церкви. Подпись Друго, епископа церкви Оснабрюкка. Подпись Вото, епископа Аргентенской церкви. Подпись Оттуина, епископа Гитлинземской церкви. Подпись Ландуарта, епископа Миндонской церкви. Подпись Отгера, епископа Неметинской церкви. Подпись Гецо, епископа Тортонской церкви. Подпись Хукберта, епископа Парманской церкви. Подпись Гвидо, епископа Моденской церкви. Подпись Гатто, аббата Фульдского монастыря. Подпись Гунтара, аббата Герольфесфельдского монастыря. Подпись графа Эбергарта. Подпись графа Гунтара. Подпись графа Бургхарта. Подпись графа Уто. Подпись графа Квонрата. Подпись Эрнуста. Подпись Тьетера, Рикдага, Люпена, Гартуига, Арнолюя, Ингилтия, Буркхарта, Ретинга.
В год после Рождения Господа 962-й, в 5-й год индикта, в феврале месяце, в 13-й день этого месяца, в год правления непобедимейшего императора Оттона 27-й заключено это соглашение».
Глава 25 - Эпизод 25. 1716-й год с даты основания Рима, 1-й год правления императора Запада Оттона Первого, 3-й год правления базилевса Романа Второго Младшего (май 962 года от Рождества Христова).
Во все времена, в период самых жестоких войн, эпидемий и голода обязательно находятся рассудительные и предприимчивые люди, способные из любой беды человеческой извлекать прибыль. Известно утверждение, с которым сложно не согласиться, что большинство мировых капиталов происхождением своим имеют заработок на крови или лишениях. Когда одни грызут глотки другим за веру, за землю, за собственного господина, всегда вокруг схватки объявляется некто, кто охотно и зачастую обеим враждующим сторонам продает средства для продолжения войн, бесстыдно задирая цены и втайне молясь на то, чтобы война шла как можно дольше. Когда распространяется слух о найденных где-нибудь золотых копях и туда немедленно устремляется горный поток из соискателей счастья, неизменно при этом в золотой лихорадке более прочих наживается тот, кто обслуживает всю эту оборванную, с блестящими от страстей глазами ораву кладоискателей дешевым вином и доступными женщинами. И наконец, в неурожайные годы обязательно находятся такие прозорливые, кто из простых наблюдений за погодными аномалиями делает далеко идущие выводы и потому не спешит с распродажей зерна из собственных закромов, рассчитывая, что зимой это зерно будет уходить за две-три нынешних цены, и при этом еще ты сможешь прослыть благодетелем.
В начале мая 962 года Умберто, маркграф Тосканы, разослал по всей Италии приглашения на рыцарский турнир. Маркиз здраво рассудил, что эта идея будет иметь успех, так как с начала года в страну пришло достаточное количество мужественных и небедных людей, имеющих оружие, но до настоящего момента все еще не нашедших ему должного применения. Война между новым императором и прежним королем все еще находилась в стадии кратковременных стычек, мужчины скучали, сталь ржавела в ножнах, а деньги меж тем продолжали греметь в кошелях, не видя для себя достойного применения. Кроме того, представлялось неплохой идеей для правителя Тосканы пригласить в Лукку новоиспеченного августа и нехитрым сочетанием хлеба и зрелищ заполучить расположение Оттона.
Весть о турнире дошла и до Рима, где была с энтузиазмом встречена главой местной милиции, изнывавшим от скуки. Деодату пришлось, правда, долго уламывать Его Святейшество, чтобы он отпустил его и графа Роффреда на несколько дней в Лукку. Иоанн упирался с капризностью ребенка, ему было просто завидно, что друзья нашли себе на это лето развлечение, тогда как ему, в силу его сана, поездка в Лукку была заказана. Но чем он мог их удержать возле себя? В Риме было относительно спокойно, а предлагаемые родным городом удовольствия не будоражили у молодых людей кровь так, как это все еще новое зрелище, пришедшее к ним из Бургундии, но уже успевшее стать популярным как в Западной, так и в Восточной Франкиях. Разговор с папой закончился тем, что Иоанн раздраженно махнул на Деодата и Роффреда рукой, обиженно отвернулся и, в качестве благословения, велел им проваливать на все четыре стороны, что те, ухмыльнувшись меж собой, поспешили исполнить.
Тремя днями после Деодат и Роффред в сопровождении двух десятков слуг прибыли в Лукку. К их досаде оказалось, что турнир идет уже второй день и сегодня все гости и сам граф Умберто уже собрались в старом амфитеатре, точнее, на месте старого амфитеатра, ибо за прошедшие полвека со времен первого турнира в Лукке камни амфитеатра пошли на ремонт и строительство многих местных домов и церквей. Вместо каменных руин по приказу Умберто были спешно возведены две деревянные трибуны, одна из которых предназначалась для маркиза и самых знатных гостей, а вторая, побольше, для зажиточных, но неблагородных горожан, имевших возможность заплатить за вход. На отдалении от ристалища нашлось место и для черни, никаких трибун для нее не возводилось, а пределы распространения толпы ограничивались лишь живой цепью стражников.
Прибыв в Лукку, Деодат и Роффред не испытали желания самим принять участие в турнире, в поездке ими больше двигало простое любопытство, желание сменить обстановку и оценить красоту местных дев. Дай им волю, они бы с большей охотой разместились на большой трибуне для горожан; с первых же минут появления в амфитеатре им было видно, что на той трибуне публика ведет себя гораздо свободнее и, судя по ноткам доносившихся до них голосов, женщин там было не меньше, чем мужчин. Но им пришлось идти в ложу почетных и чопорных гостей и, прежде чем занять места, долго раскланиваться с маркизом и его гостями.
Вопреки многочисленным ожиданиям, Оттон отказался от приглашения в Лукку. Среди толпы шелестели ехидные намеки, что грозному августу запретила появляться на «богопротивном» зрелище его ханжа Аделаида. Вместе с тем германская речь на трибунах встречалась довольно часто, во всяком случае чаще, чем бургундская, и намного чаще, чем греческая, от которой на Апеннинах, по крайней мере к северу от Рима, уже начали отвыкать.
Граф Умберто поинтересовался у молодых римлян, не желают ли те все-таки принять участие в турнире. Оказалось, что находчивый тосканец сделал участие платным, и любой, кто вознамерился участвовать, должен был уплатить два солида в графскую казну. Тем самым граф изящно и необидно отсек от участия в турнире значительную массу молодых, но неблагородных и потому небогатых воинов. Те сдались не сразу и ради того чтобы попасть на арену амфитеатра, накануне азартно играли в кости и карты меж собой, пытаясь таким образом добыть заветные деньги и все же попасть на турнир. Помимо самолюбия, на такие подвиги юных рыцарей влекло и еще одно немаловажное обстоятельство: тосканский граф, предприимчиво опережая собственный век, из четверти взносов сформировал призовой фонд, и двум победителям турнира, в пешем и конном бою, полагалось по сто золотых монет. Чем не стимул?
Усевшись на жесткие скамьи самого верхнего ряда, молодые римляне первые минуты провели в созерцании схваток, развернувшихся на их глазах. Бои шли попеременно то между всадниками с тупыми копьями, то между пешими воинами, сражавшимися облегченными мечами. Перед началом поединков герольды долго и нудно провозглашали имена участников и либо их титулы, либо страну происхождения. По приветственным крикам с трибун, следовавшим за объявлениями, можно было безошибочно угадать, в каком месте арены разместились бургундцы, а где собрались швабы или лангобарды. Уже с первых минут друзья подметили, что в конных состязаниях велико преимущество бургундских всадников, тогда как в пешем бою мастеровитее выглядели гости из германских земель.
Довольно скоро зрелище наскучило Деодату, и тот уже не столь внимательно смотрел на ристалище, а чаще пытался разглядеть соседей по трибуне. Многие лица ему были незнакомы, некоторых он видел в Риме, но не успел сойтись с ними настолько, чтобы запомнить их имена и титулы, а значит, возможные панибратские отношения стоит отложить до вечера, когда маркиз соберет их всех за пиршественным столом. Вытянув шею и приподнявшись с места, он начал рассматривать сидящих в первых рядах и вдруг обнаружил две очаровательные головки, нарочито небрежно спрятанные под шелковыми мафориями, из-под которых выбивались лавины черных и каштановых волос.
— Хотел бы я знать, кто это, — подмигнул он Роффреду, и они оба стали внимательно наблюдать за единственными девицами, находящимися на их трибуне. Любопытство их понемногу распалялось, тем более что с высоты им было видно совсем немногое; пару раз эти девицы синхронно вскочили в решающие моменты поединков, но большей частью их головы послушно следовали за перемещениями воинов. И они ни разу не оглянулись, как бы настойчиво их в мыслях ни призывали двое римлян.
— Эй, любезный, не хочешь ли заработать денарий? — Деодату пришла в голову мысль обратиться за помощью к слугам, шныряющим между рядами и исполняющим прихоти гостей, будь то кубок с вином или опахало. — Можешь ли ты узнать имена двух дев, сидящих на первом ряду?
Слуга охотно принял монету и поклонился.
— Чего же ты стоишь, дурень? Иди узнай!
— Того не надобно, синьоры, — ответил слуга, — я слышал их имена, когда они утром представлялись графу Умберто. Поскольку они единственные женщины здесь, я хорошо запомнил, как их зовут.
— И как же?
— Это благородные девы, и им может не понравиться, что их имена разглашают без их разрешения. — Ушлый слуга кланялся и кланялся, как китайский болванчик.
— Вот ведь плут! — рассмеялся Деодат. — Достойный слуга своего господина! На, вот тебе еще денарий! Ну что, теперь расскажешь?
— Это римлянки, синьор. Благородные римлянки. Сенатриса Стефания и ее сестра Мароция.
— Да неужто? — вскричал Деодат и, вскочив с места, снова впился глазами в макушки девиц.
— Помнится, они очень недурны собой, — флегматично заметил Роффред.
— «Недурны»! — передразнил его Деодат. — Они прекрасны как Юнона и Венера!
— Не знаю таких, — ответил Роффред, удалой малый, но, к сожалению, не посчитавший нужным растратить драгоценную молодость на постижение таинств чтения и письма.
Деодат же потерял покой. Турнирные баталии больше не интересовали его, он не отрывал глаз от сестер Кресченция и только раздумывал, как бы подсесть к ним.
— Хорошо, что Наше Святейшество не знал ничего об их поездке. Он либо не пустил бы нас, либо кинулся вперед наших лошадей, — пошутил Деодат.
— Да? Октавиану они тоже приглянулись?
— Еще бы! Я даже удивляюсь тебе!
— Да ну! — скептически отмахнулся Роффред. — Чего они умеют такого, чего не умеют простые трактирщицы? Скорей наоборот, с ними скучно, и к тому же надо выбирать слова.
— Хорошее вино тоже не пьют из бурдюков, а пьют из дорогих кубков. Не знаешь почему?
Роффред недоуменно подвигал косматыми бровями.
— Пьянит-то одинаково.
— Может, еще скажешь, что и голова поутру болит одинаково?
Роффред поднял обе руки, капитулируя в споре.
— Однако ж как к ним подобраться? — вопросил Деодат.
— Так ведь они наверняка будут на ужине у графа, — ответил Роффред, и Деодат хлопнул себя по лбу. Бог ты мой, это ведь очевидно, как он сразу не догадался!
Еще до начала ужина Деодат отыскал мажордома тосканского двора.
— Послушай, любезный, среди гостей у твоего господина сегодня будут две девы из Рима. Им будет неловко и даже неспокойно, если вокруг них будут люди из далеких земель. Мы же с ними знакомы, мы с ними равного положения и уже пообещали им, что будем охранять их покой и честь. При размещении гостей за столами расположи наши места по соседству.
— Я испрошу на то разрешения его милости графа Умберто.
— Ну разумеется.
Деодат с Роффредом прибыли на пир, умышленно немного опоздав. Мажордом представил их Умберто Тосканскому, после чего повел за стол, стоявший по правую руку от графского стола и ступенькой ниже. Этот стол был предназначен для гостей весьма почетных, но не самых благородных. Тогда как за центральным столом расположились сам граф с семьей, Ротильда, сводная сестра Умберто, ее муж Бернард, граф Павии, епископ Лукки и два неразлучных брата-лангобарда, Пандульф и Ландульф, князья Капуи и Беневента соответственно.
— Его милость исполнил вашу просьбу, — шепнул по пути мажордом Деодату.
Стефания и Мароция уже сидели за столом, места напротив них пустовали. И если младшая Мароция приветливо улыбнулась подошедшим землякам, то Стефания, напротив, заметно помрачнела и, буркнув что-то якобы приветственное, уткнулась взглядом в собственный поднос. В это время всеобщего внимания попросил маркиз Умберто. Все гости поднялись с кубками в руках, и последний остававшийся на ту пору в живых сын Гуго Арльского провозгласил тост — благодарственную молитву Господу.
— Laudamus te! Benedicimus te! Adoramus te! — закончил он, и по широкой зале лукканского дворца пронеслось стоголосое эхо, гости с воодушевлением повторили слова хозяина.
