Коронацию венчал торжественный ужин знати в папском дворце Ватикана, дополнительные столы были также накрыты в нескольких римских монастырях и, как того жаждал плебс, вдоль правого берега Тибра. За отдельный стол, где главными фигурами являлись папа римский и императорская чета, приглашение разделить с ними трапезу получили епископы субурбикарий, мессер Деодат, апокрисиарий базилевса, епископы Кельна и Майнца, Аццо, граф Каноссы, а также братья и сестры Кресченции. Приглашение последних дало многим тему для жарких обсуждений за праздничным столом. Большинство склонялось к мнению, что сегодняшний день стал днем примирения для давно конфликтующих сторон, некоторые находили, что это приглашение не что иное, как элемент папских интриг, но никто, ни одна живая душа в этот момент не подумала, что это стало следствием безумной страсти, внезапно охватившей в этот день того, кто несколько недель подряд нещадно дрессировал свое тело и дух, лишь бы предстать перед чужеземным правителем образцом душевной стойкости, целомудрия и смирения. Кто бы мог подумать, что верховный иерарх христианского мира этот вечер провел в ужасном томлении духа, пожирая глазами черноволосую обольстительную сестру своих врагов и гадая, откуда, какими сверхъестественными силами в мире сем вновь возродилась эта чарующая, пронзительно порочная и сводящая с ума красота. И при этом за весь долгий вечер, наполненный тостами, хвалебными псалмами, странной музыкой Десятого века и сдержанными развлечениями, Иоанну Двенадцатому ни разу не пришла в голову мысль, что именно сегодня и благодаря ему, разнузданному потомку Мароции и Альбериха, положено начало величайшему государству средневековой Европы, и сегодняшний день является первым из трехсот тысяч дней жизни, отведенных Историей этому государству, которое впоследствии с чьей-то нелегкой руки будет именоваться Первым рейхом.
Программа коронационных торжеств, состоявшая в основном из посещений римских святынь днем и разудалых ужинов вечером, оказалась нарушенной спустя три дня после коронации Оттона. В этот день в Рим прибыла делегация из Равенны. Папский посол, протоскриниарий Лев, и императорский посланник Гатто, аббат Фульдского монастыря, преподнесли, всяк своему господину, по копии, списанной с кодексов привилегий императора Гвидо Сполетского, дарованных тем Римско-католической церкви в далеком 892 году. Каждый из послов, вручая манускрипты, принес клятву в том, что данные копии изготавливались на его глазах и им самим были лично проверены на наличие несоответствий оригиналу.
Занятно, что ни Оттон, ни Иоанн не решились немедленно и прилюдно огласить текст документа. Каждый из правителей, щедро наградив слуг за усердие, пожелал изучить содержимое документа отдельно друг от друга и по возможности без лишних свидетелей. Еще один штрих, подчеркивающий, сколь мало властелины мира сего доверяли друг другу.
Иоанн в целом остался доволен документом и не преминул через гонца сообщить об этом Оттону, который на тот момент оставался в собственном лагере, разбитом в римских садах Лукулла. Оттон еще до заката солнца ответил папе, что суетные дела, коим они на пару предались, не должны замещать собой дела, неразрывно связанные с вечностью, а посему, прежде чем вернуться к согласованию спорного документа, император намерен продолжить свой паломнический тур по Риму и, в частности, завтра посетить базилику Святого Павла За Городскими Стенами. Иоанн при этой вести только от души посмеялся.
На самом деле, вечером того же дня Оттон наспех пригласил в королевский шатер двух главных советников — епископов Бруно Кельнского и Вильгельма Майнцского. Помимо них при разговоре молчаливо присутствовала только Аделаида, искренне не понимавшая всю сложность момента, возникшего между ее супругом и преемником Святого Петра.
Усадив друзей на дорогие ковры — трофеи, доставшиеся германцам после победы над венграми на реке Лех, — Оттон долго молчал, не зная, с чего начать. Эмоции сами нашли выход, император ни с того ни с сего возопил так, что его услышали стражники, стоявшие снаружи.
— Нечего сказать, очень щедры были эти самые короли древности! Безумно щедры! Непотребно щедры!
Вопль короля еще долго оставался единственной фразой, прозвучавшей в шатре. Тяжелое молчание нарушил епископ Вильгельм.
— Сомнений в подлинности равеннского документа быть не может. Отказаться от исполнения клятв прежних августов никак нельзя. Лучше бы этот документ не искали вовсе.
— Да, лучше бы не искали, — ворчливо поддакнул Оттон, — неужели придется исполнять все то, что там указано?
— Заметьте, великий август, что в тексте упоминаются земли, которыми папы фактически никогда не владели. Неаполь, Гаэта, Беневент, даже Сицилия… И Сполето упоминается в тексте как папский, а не королевский патримоний. То есть все это подарить на словах и пергаменте можно, только наберись смелости и отними их у тех, кто ими сейчас владеет, — заметил Вильгельм.
— Предыдущие августы не смели отказаться от клятв Константина, Пипина и Гвидо. Другое дело, что они не торопились их исполнять, — добавил Бруно.
Оттон на это замечание довольно кивнул, наличие прецедента неисполнения всегда существенно облегчает душу тому, кто тоже собирается пообещать и не исполнить. Однако вскоре новая тень печали легла на лицо императора.
— В те времена папы менялись по несколько раз за год. Иоанн же нас всех переживет.
— Кто кого переживет, знает лишь один Господь, великий август, — возразил Оттону Вильгельм.
— Я о том не забываю. Как и о том, что Иоанн моложе меня на целых четверть века.
— Если великий август не желает исполнять кабальный договор, но не имеет возможности полностью от него отступиться, значит нужно сделать так, чтобы договор нарушила противоположная сторона, — заявил Бруно.
— Как же это сделать, если Иоанн уже поспешил сообщить, что у него нет замечаний по равеннским документам?
— Заметьте, великий август, что ранее ни король Пипин, ни император Гвидо не выдвигали Святому престолу никаких серьезных встречных требований.
— Кстати, почему?
— Потому что и у одного, и у второго тогдашние папы находились в их плотно сжатом кулаке. Потому-то Гвидо и его сын Ламберт столь болезненно восприняли измену им папы Формоза, пригласившего в Рим каринтийского Арнульфа.
— Надеюсь, что в наших отношениях с Его Святейшеством подобное исключено.
— Мы все на это надеемся, — с хитринкой ответил Бруно, — Его Святейшество, безусловно, захочет отблагодарить освободителя земель Церкви от гнета Беренгария. Его самого и его людей.
— Должен захотеть, — подпел коллеге Вильгельм.
На следующий день Оттон в окружении многочисленной свиты отправился к базилике Сан-Паоло Фуори ле Мура. Иоанн не сопровождал императора, отрядив тому в помощь скриниария Аццо, хорошо знакомого Оттону, так как тот несколько раз участвовал в посольских миссиях папы в Регенсбург и Магдебург. Папа сознательно решил не выходить на прямую связь с Оттоном, прежде чем тот не согласится принять текст «Константинова дара» без поправок и оговорок. Быть может, это была ошибка со стороны понтифика, причем, как показали дальнейшие события, Иоанн ошибся не только с выбранной линией поведения, но и с кандидатурой своего соглядатая.
Вечером Ватикан получил очередное послание от императора. Письмо явно было составлено с помощью германских епископов и виртуозов словесности из числа оттоновской канцелярии. Оттон в письме не пожалел чернил и елея при описании охватившего его на пару с Аделаидой благоговения от посещения храма Апостола Павла. Религиозный экстаз императорской четы оказался настолько высок, что Оттон решил приобщить к нему как можно больше своих земляков и в эпилоге письма поставил папу в известность о намерении остановиться лагерем возле святыни. Окрестности же святыни, надо напомнить, уже почти век были окружены крепостными стенами Иоаннополиса. И, наконец, речь о свертывании лагеря — того, что в садах Лукулла, — в письме не шла.
Вместе с Оттоном в Иоаннополисе осталось около пятисот человек, примерно четверть германского войска, и потому папе, мало впечатленному набожно-выспренным тоном императорского письма, было сложно отделаться от ощущения, что на глазах всего Рима германцы сегодня захватили одну из ключевых городских фортификаций. Мало того, при неблагоприятном развитии событий Оттон теперь мог легко оборвать любую коммуникацию папы с тускулумским гарнизоном Деодата.
Надо признать, что на тот момент Оттон все еще не рассматривал подобный сценарий в качестве самого вероятного. Но папа и Деодат совершили странные маневры с передислокацией верных им людей первыми, и Оттон не мог не предпринять ответных мер. Кроме того, императором также двигало желание обезопасить своих людей и одновременно успокоить римских граждан, которые уже начали тяготиться присутствием в Риме чужестранцев.
На следующий день, 7 февраля, Оттон прибыл с визитом к папе. Совершив необходимый приветственный ритуал, он по-отечески взял Иоанна за локоть и, с теплой лаской заглядывая тому в глаза, сообщил, что готов обсудить с ним текст привилегий, но будет верным для начала переговорить с понтификом, как сказали бы в наши дни, тет-а-тет.
— Предлагаю вам, Ваше Святейшество, взять в советники лишь одного-двух мудрецов. Не более. Со мной же будет только его высокопреподобие отец Бруно.
В словах императора содержалась немалая доля издевки. Оттон уже успел оценить интеллектуальный уровень многих сановников папской свиты. «Одного-двух мудрецов»! Да где только их взять? И папе оставалось лишь сокрушенно вздыхать и пускать в душе своей слезу по преждевременной смерти дяди Сергия, епископа Непи. Вот бы кто действительно сейчас пригодился, чей совет был бы сегодня на вес золота! А ведь разговор предстоял судьбоносный, и папа, проведя встречный анализ, уже успел убедиться как в остроте ума самого Оттона, так и в примечательной мудрости его младшего брата. Советника такого уровня у Иоанна в последние годы и близко не было — были удалые воины, еще более удалые бражники, были хитрецы и интриганы, вот только дальновидные советники и дипломаты при его дворе отчего-то не прижились.
В итоге пришлось, за неимением лучшего, довольствоваться услугами протоскриниария Льва. Выбор был не ахти какой, но даже сегодня не самый лучший, хотя бы потому, что можно было бы, например, прибегнуть к помощи Бенедикта Грамматика, ученого диакона, в последние годы привлекшего к себе определенное внимание взыскательной римской паствы. Но Иоанн сознательно игнорировал этого начитанного мужа, ибо до него уже доходили кляузы о критических проповедях Бенедикта относительно верховного иерарха. Нет, этого нахватавшегося вредных мыслей умника никак нельзя было допускать к Оттону. Уж лучше Лев — этот, во всяком случае, хотя бы верный.
Дождавшись запыхавшегося папского протоскриниария, Оттон и Иоанн выпроводили вон всех остальных слуг. Еще не успела за ними толком закрыться дверь, как Оттон сообщил понтифику, что императора устраивает исходный текст привилегий. Не давая папе возможности полностью насладиться бравурной музыкой, заигравшей в душе понтифика, Оттон заявил в качестве встречного требования безусловное, необходимое и решающее право императора согласовывать кандидатуры будущих пап. Услышав это, Иоанн недовольно передернул плечами, на что Бруно со всей невозмутимостью заметил:
— Это требование было внесено еще в текст клятвы, приносимой Римом великому Карлу. Если мы готовы покорно принять текст привилегий императора Гвидо, то каковы мотивы Вашего Святейшества отказаться от соблюдения еще более древних обычаев?
Иоанн только скрипнул зубами от досады. В самом деле, мотивов не существовало и не могло существовать. Что ж, смалодушничал папа, в конце концов подобное обременение его лично уж никак не коснется, ну а талантливые потомки что-нибудь да придумают, чтобы отвертеться от этой клятвы. Будь по-вашему, август Оттон, эти поправки принимаются.
Достигнув первой победы, Оттон и Бруно поспешили развить успех. Иоанн оппонировал вяло, без внятной аргументации, не по инерции даже, а лишь бы обозначить хоть какое-то сопротивление. Очень скоро понтифик дал согласие на создание архиепископства в Магдебурге и епископства в Мерзебурге; к слову, в данном вопросе союзником ему вполне мог стать епископ Вильгельм Майнцский, открыто возражавший против таких идей Оттона и потому расчетливо не приглашенный на встречу. Далее Оттон перенес «театр военных действий» на Апеннинский полуостров. Папе пришлось согласиться на предоставление Кремонской епархии хитрому германскому послу Лиутпранду и одобрить предоставление митры Пармской епархии Хукберту, другому придворному оттоновской канцелярии. Моральной компенсацией за это стало расширение епархии Модены, но не потому, что местный епископ Гвидо был другом папы, а потому, что присоединяемые к Моденской епархии земли до сего дня принадлежали Иврейской марке, то бишь семье Беренгария. Согласование интронизаций неких Эверарда и Альберта, соответственно в епархиях Ареццо и Болоньи, со стороны папы задержалось ровно настолько, сколько требуется человеку для осушения винного кубка. Если бы Иоанн ясно представлял себе карту Италии, он наверняка уловил бы потаенный смысл оттоновских перемен — император подобными назначениями уверенно прорубил себе коридор сквозь недружественные ему заросли местных феодов. Коридор, из земель Северной Италии ведущий строго к Риму.
Вода точит камень. Третья порция просьб Оттона изначально имела мало шансов понравиться папе, уже с трудом справлявшемуся с раздражением.
— Ваше Святейшество! Возложив по милости Господа на мою грешную голову корону великого Карла, не оставьте без достойной награды и низших слуг наших, ведь именно их усилиями пал горделивый король Беренгар!
Пусть до окончательного падения гордеца Беренгария было еще достаточно далеко, у папы в очередной раз не нашлось аргументов протестовать. И тут же Оттон, не давая опомниться, запросил для графа Аццо из Каноссы несколько бенефиций Равеннской епархии, граничащей с землями Реджиума и Модены. Упреждая возражения папы — а понтифик в возмущении уже успел широко открыть рот — император самым невинным тоном сообщил, что уже пожаловал Аццо в графы Модены. Неужели другой бенефициар подвигов графа Каноссы окажется скупым?
— Помилуйте, Ваше Святейшество, граф Аццо на моем пути в Рим не раз проливал кровь ради интересов Святого престола и являлся моим и вашим карающим мечом и надежным щитом! А разве не обязана ему жизнью и сохраненной честью моя супруга Адельгейда, которую вы зовете волшебным именем Аделаида?
Оттону пришлось еще несколько раз повторить этот страстный монолог, допуская лишь небольшие творческие отступления. Всякий раз рот понтифика при этом, словно ржавый мост на въезде в замок, закрывался на какую-то часть. Где-то после четвертого раза рот закрылся окончательно, крепость по имени Иоанн выкинула белый флаг.
— Будь по-твоему, август, — выдохнул Иоанн, мысленно пообещав не допустить более никаких уступок нахрапистому саксонцу.
Глава 24 - Эпизод 24. 1715-й год с даты основания Рима, 1-й год правления императора Запада Оттона Первого, 3-й год правления базилевса Романа Второго Младшего (6–13 февраля 962 года от Рождества Христова).
Программа коронационных торжеств, состоявшая в основном из посещений римских святынь днем и разудалых ужинов вечером, оказалась нарушенной спустя три дня после коронации Оттона. В этот день в Рим прибыла делегация из Равенны. Папский посол, протоскриниарий Лев, и императорский посланник Гатто, аббат Фульдского монастыря, преподнесли, всяк своему господину, по копии, списанной с кодексов привилегий императора Гвидо Сполетского, дарованных тем Римско-католической церкви в далеком 892 году. Каждый из послов, вручая манускрипты, принес клятву в том, что данные копии изготавливались на его глазах и им самим были лично проверены на наличие несоответствий оригиналу.
Занятно, что ни Оттон, ни Иоанн не решились немедленно и прилюдно огласить текст документа. Каждый из правителей, щедро наградив слуг за усердие, пожелал изучить содержимое документа отдельно друг от друга и по возможности без лишних свидетелей. Еще один штрих, подчеркивающий, сколь мало властелины мира сего доверяли друг другу.
Иоанн в целом остался доволен документом и не преминул через гонца сообщить об этом Оттону, который на тот момент оставался в собственном лагере, разбитом в римских садах Лукулла. Оттон еще до заката солнца ответил папе, что суетные дела, коим они на пару предались, не должны замещать собой дела, неразрывно связанные с вечностью, а посему, прежде чем вернуться к согласованию спорного документа, император намерен продолжить свой паломнический тур по Риму и, в частности, завтра посетить базилику Святого Павла За Городскими Стенами. Иоанн при этой вести только от души посмеялся.
На самом деле, вечером того же дня Оттон наспех пригласил в королевский шатер двух главных советников — епископов Бруно Кельнского и Вильгельма Майнцского. Помимо них при разговоре молчаливо присутствовала только Аделаида, искренне не понимавшая всю сложность момента, возникшего между ее супругом и преемником Святого Петра.
Усадив друзей на дорогие ковры — трофеи, доставшиеся германцам после победы над венграми на реке Лех, — Оттон долго молчал, не зная, с чего начать. Эмоции сами нашли выход, император ни с того ни с сего возопил так, что его услышали стражники, стоявшие снаружи.
— Нечего сказать, очень щедры были эти самые короли древности! Безумно щедры! Непотребно щедры!
Вопль короля еще долго оставался единственной фразой, прозвучавшей в шатре. Тяжелое молчание нарушил епископ Вильгельм.
— Сомнений в подлинности равеннского документа быть не может. Отказаться от исполнения клятв прежних августов никак нельзя. Лучше бы этот документ не искали вовсе.
— Да, лучше бы не искали, — ворчливо поддакнул Оттон, — неужели придется исполнять все то, что там указано?
— Заметьте, великий август, что в тексте упоминаются земли, которыми папы фактически никогда не владели. Неаполь, Гаэта, Беневент, даже Сицилия… И Сполето упоминается в тексте как папский, а не королевский патримоний. То есть все это подарить на словах и пергаменте можно, только наберись смелости и отними их у тех, кто ими сейчас владеет, — заметил Вильгельм.
— Предыдущие августы не смели отказаться от клятв Константина, Пипина и Гвидо. Другое дело, что они не торопились их исполнять, — добавил Бруно.
Оттон на это замечание довольно кивнул, наличие прецедента неисполнения всегда существенно облегчает душу тому, кто тоже собирается пообещать и не исполнить. Однако вскоре новая тень печали легла на лицо императора.
— В те времена папы менялись по несколько раз за год. Иоанн же нас всех переживет.
— Кто кого переживет, знает лишь один Господь, великий август, — возразил Оттону Вильгельм.
— Я о том не забываю. Как и о том, что Иоанн моложе меня на целых четверть века.
— Если великий август не желает исполнять кабальный договор, но не имеет возможности полностью от него отступиться, значит нужно сделать так, чтобы договор нарушила противоположная сторона, — заявил Бруно.
— Как же это сделать, если Иоанн уже поспешил сообщить, что у него нет замечаний по равеннским документам?
— Заметьте, великий август, что ранее ни король Пипин, ни император Гвидо не выдвигали Святому престолу никаких серьезных встречных требований.
— Кстати, почему?
— Потому что и у одного, и у второго тогдашние папы находились в их плотно сжатом кулаке. Потому-то Гвидо и его сын Ламберт столь болезненно восприняли измену им папы Формоза, пригласившего в Рим каринтийского Арнульфа.
— Надеюсь, что в наших отношениях с Его Святейшеством подобное исключено.
— Мы все на это надеемся, — с хитринкой ответил Бруно, — Его Святейшество, безусловно, захочет отблагодарить освободителя земель Церкви от гнета Беренгария. Его самого и его людей.
— Должен захотеть, — подпел коллеге Вильгельм.
На следующий день Оттон в окружении многочисленной свиты отправился к базилике Сан-Паоло Фуори ле Мура. Иоанн не сопровождал императора, отрядив тому в помощь скриниария Аццо, хорошо знакомого Оттону, так как тот несколько раз участвовал в посольских миссиях папы в Регенсбург и Магдебург. Папа сознательно решил не выходить на прямую связь с Оттоном, прежде чем тот не согласится принять текст «Константинова дара» без поправок и оговорок. Быть может, это была ошибка со стороны понтифика, причем, как показали дальнейшие события, Иоанн ошибся не только с выбранной линией поведения, но и с кандидатурой своего соглядатая.
Вечером Ватикан получил очередное послание от императора. Письмо явно было составлено с помощью германских епископов и виртуозов словесности из числа оттоновской канцелярии. Оттон в письме не пожалел чернил и елея при описании охватившего его на пару с Аделаидой благоговения от посещения храма Апостола Павла. Религиозный экстаз императорской четы оказался настолько высок, что Оттон решил приобщить к нему как можно больше своих земляков и в эпилоге письма поставил папу в известность о намерении остановиться лагерем возле святыни. Окрестности же святыни, надо напомнить, уже почти век были окружены крепостными стенами Иоаннополиса. И, наконец, речь о свертывании лагеря — того, что в садах Лукулла, — в письме не шла.
Вместе с Оттоном в Иоаннополисе осталось около пятисот человек, примерно четверть германского войска, и потому папе, мало впечатленному набожно-выспренным тоном императорского письма, было сложно отделаться от ощущения, что на глазах всего Рима германцы сегодня захватили одну из ключевых городских фортификаций. Мало того, при неблагоприятном развитии событий Оттон теперь мог легко оборвать любую коммуникацию папы с тускулумским гарнизоном Деодата.
Надо признать, что на тот момент Оттон все еще не рассматривал подобный сценарий в качестве самого вероятного. Но папа и Деодат совершили странные маневры с передислокацией верных им людей первыми, и Оттон не мог не предпринять ответных мер. Кроме того, императором также двигало желание обезопасить своих людей и одновременно успокоить римских граждан, которые уже начали тяготиться присутствием в Риме чужестранцев.
На следующий день, 7 февраля, Оттон прибыл с визитом к папе. Совершив необходимый приветственный ритуал, он по-отечески взял Иоанна за локоть и, с теплой лаской заглядывая тому в глаза, сообщил, что готов обсудить с ним текст привилегий, но будет верным для начала переговорить с понтификом, как сказали бы в наши дни, тет-а-тет.
— Предлагаю вам, Ваше Святейшество, взять в советники лишь одного-двух мудрецов. Не более. Со мной же будет только его высокопреподобие отец Бруно.
В словах императора содержалась немалая доля издевки. Оттон уже успел оценить интеллектуальный уровень многих сановников папской свиты. «Одного-двух мудрецов»! Да где только их взять? И папе оставалось лишь сокрушенно вздыхать и пускать в душе своей слезу по преждевременной смерти дяди Сергия, епископа Непи. Вот бы кто действительно сейчас пригодился, чей совет был бы сегодня на вес золота! А ведь разговор предстоял судьбоносный, и папа, проведя встречный анализ, уже успел убедиться как в остроте ума самого Оттона, так и в примечательной мудрости его младшего брата. Советника такого уровня у Иоанна в последние годы и близко не было — были удалые воины, еще более удалые бражники, были хитрецы и интриганы, вот только дальновидные советники и дипломаты при его дворе отчего-то не прижились.
В итоге пришлось, за неимением лучшего, довольствоваться услугами протоскриниария Льва. Выбор был не ахти какой, но даже сегодня не самый лучший, хотя бы потому, что можно было бы, например, прибегнуть к помощи Бенедикта Грамматика, ученого диакона, в последние годы привлекшего к себе определенное внимание взыскательной римской паствы. Но Иоанн сознательно игнорировал этого начитанного мужа, ибо до него уже доходили кляузы о критических проповедях Бенедикта относительно верховного иерарха. Нет, этого нахватавшегося вредных мыслей умника никак нельзя было допускать к Оттону. Уж лучше Лев — этот, во всяком случае, хотя бы верный.
Дождавшись запыхавшегося папского протоскриниария, Оттон и Иоанн выпроводили вон всех остальных слуг. Еще не успела за ними толком закрыться дверь, как Оттон сообщил понтифику, что императора устраивает исходный текст привилегий. Не давая папе возможности полностью насладиться бравурной музыкой, заигравшей в душе понтифика, Оттон заявил в качестве встречного требования безусловное, необходимое и решающее право императора согласовывать кандидатуры будущих пап. Услышав это, Иоанн недовольно передернул плечами, на что Бруно со всей невозмутимостью заметил:
— Это требование было внесено еще в текст клятвы, приносимой Римом великому Карлу. Если мы готовы покорно принять текст привилегий императора Гвидо, то каковы мотивы Вашего Святейшества отказаться от соблюдения еще более древних обычаев?
Иоанн только скрипнул зубами от досады. В самом деле, мотивов не существовало и не могло существовать. Что ж, смалодушничал папа, в конце концов подобное обременение его лично уж никак не коснется, ну а талантливые потомки что-нибудь да придумают, чтобы отвертеться от этой клятвы. Будь по-вашему, август Оттон, эти поправки принимаются.
Достигнув первой победы, Оттон и Бруно поспешили развить успех. Иоанн оппонировал вяло, без внятной аргументации, не по инерции даже, а лишь бы обозначить хоть какое-то сопротивление. Очень скоро понтифик дал согласие на создание архиепископства в Магдебурге и епископства в Мерзебурге; к слову, в данном вопросе союзником ему вполне мог стать епископ Вильгельм Майнцский, открыто возражавший против таких идей Оттона и потому расчетливо не приглашенный на встречу. Далее Оттон перенес «театр военных действий» на Апеннинский полуостров. Папе пришлось согласиться на предоставление Кремонской епархии хитрому германскому послу Лиутпранду и одобрить предоставление митры Пармской епархии Хукберту, другому придворному оттоновской канцелярии. Моральной компенсацией за это стало расширение епархии Модены, но не потому, что местный епископ Гвидо был другом папы, а потому, что присоединяемые к Моденской епархии земли до сего дня принадлежали Иврейской марке, то бишь семье Беренгария. Согласование интронизаций неких Эверарда и Альберта, соответственно в епархиях Ареццо и Болоньи, со стороны папы задержалось ровно настолько, сколько требуется человеку для осушения винного кубка. Если бы Иоанн ясно представлял себе карту Италии, он наверняка уловил бы потаенный смысл оттоновских перемен — император подобными назначениями уверенно прорубил себе коридор сквозь недружественные ему заросли местных феодов. Коридор, из земель Северной Италии ведущий строго к Риму.
Вода точит камень. Третья порция просьб Оттона изначально имела мало шансов понравиться папе, уже с трудом справлявшемуся с раздражением.
— Ваше Святейшество! Возложив по милости Господа на мою грешную голову корону великого Карла, не оставьте без достойной награды и низших слуг наших, ведь именно их усилиями пал горделивый король Беренгар!
Пусть до окончательного падения гордеца Беренгария было еще достаточно далеко, у папы в очередной раз не нашлось аргументов протестовать. И тут же Оттон, не давая опомниться, запросил для графа Аццо из Каноссы несколько бенефиций Равеннской епархии, граничащей с землями Реджиума и Модены. Упреждая возражения папы — а понтифик в возмущении уже успел широко открыть рот — император самым невинным тоном сообщил, что уже пожаловал Аццо в графы Модены. Неужели другой бенефициар подвигов графа Каноссы окажется скупым?
— Помилуйте, Ваше Святейшество, граф Аццо на моем пути в Рим не раз проливал кровь ради интересов Святого престола и являлся моим и вашим карающим мечом и надежным щитом! А разве не обязана ему жизнью и сохраненной честью моя супруга Адельгейда, которую вы зовете волшебным именем Аделаида?
Оттону пришлось еще несколько раз повторить этот страстный монолог, допуская лишь небольшие творческие отступления. Всякий раз рот понтифика при этом, словно ржавый мост на въезде в замок, закрывался на какую-то часть. Где-то после четвертого раза рот закрылся окончательно, крепость по имени Иоанн выкинула белый флаг.
— Будь по-твоему, август, — выдохнул Иоанн, мысленно пообещав не допустить более никаких уступок нахрапистому саксонцу.
