К тому же разве они не помогут тебе прогонять скуку, когда ты будешь торчать в Тускулуме? Один Бог знает, сколь долго ты там пробудешь. Разрешаю тебе пользоваться ими, как своими собственными. Мне же на ближайшие седмицы полезны будут смиренность и воздержание.
Человек разумный, много тысяч лет назад придумавший счет и календарь, с течением времени сам не заметил, как в значительной степени его личность, его быт, его поведение и нравы общества, им созданные, попали под влияние цифр и дат, которые изначально должны были лишь способствовать упорядочению его хозяйственных дел, как то: расчет запасов продовольствия и определение времени сева и сбора урожая. Дальнейшая систематизация счета и календаря только усугубляла зависимость человечества от изобретенных им чисел и в итоге привела сначала к особому вниманию, а затем и к приданию отдельным цифрам и датам некой сакральности, и уже далее, как следствие, всамделишному суеверию. Можно понять чувства ребенка, который каждый Новый год ждет чуда, но ведь признайтесь, такие чувства сохраняет в глубине души даже взрослый, сформировавшийся циник, и он смотрит на циферблат часов, где стрелки отсчитывают последние секунды уходящего года, все с тем же ощущением, будто бы сейчас, в полночь, вдруг что-то изменится за окном его дома, что все отныне пойдет совершенно по-другому, что небо из синего вдруг станет зеленым. И такие чувства только обостряются, если новый, наступающий, человеком же придуманный временной период, имеет «особое» и опять-таки человеком же выделенное число. Известно, как христиане не любят число 13, а китайцы панически избегают числа 4. Известно, с каким ужасом христианский мир ожидал конца света сначала в 666 году от Рождества Христова, затем отчего-то в 1000-м, потом в 1666 году. И ничто, никакое развитие цивилизации, ни расцвет философской мысли, ни начало освоения космоса не повлияло на этот непонятный страх людей перед созданным их же руками летоисчислением, и совсем недавний 2000-й год человечество, казалось бы давно преодолевшее морок средневековья, вновь встречало с суеверной дрожью.
Другим следствием такого преклонения перед магией памятных дат — оставим здесь магию цифр в удел алхимикам, эзотерикам и каббалистам — стало насыщение подобных дат особым символизмом и изощренным мифотворчеством. Человек, изучающий историю собственных обществ и территориальных образований, питает страсть к выделению особых, переломных точек развития цивилизации. Отдадим должное человеку, к таковым он относит прежде всего даты рождения и подвигов основателей христианства и мусульманства, но за этими датами, и это примечательно, у человечества в приоритете даты своих массовых вымираний в результате сражений за чьи-то интересы, даты правлений наиболее примечательных тиранов, даты переворотов, за которыми следовали глобальные трансформации общества. Школьник, заучивая даты рождения Христа и Магомета, даты падения Западной и Византийской империй, дату краха самодержавной России, битв под Ватерлоо, Геттисбергом и Сталинградом, видит эти события под многократным преломлением общественной оценки этих событий, меняющейся с течением времени, а также в рассеянном ореоле света, а точнее, подсветки событий со стороны множества миражей, мифов, легенд, которых подобные события притягивают к себе сильнее черной дыры.
В самом деле, разве принятие Римом христианства могло случиться бюрократически тихо, лишь благодаря сугубо меркантильным рассуждениям императора Константина? Разве трехсотлетняя монархия Романовых, рассыпавшаяся в прах вследствие долгого коррупционного гниения, деградации правящей элиты и катастрофы в Первой мировой войне, могла скончаться буднично и уныло, как сгнивший от сифилиса бродяга? Нет-нет, император Константин перед решающей схваткой непременно должен был увидеть в небе крест, а падение царизма и начало «светлой» советской эры обязательно должно было пройти через лжепророка Распутина и выстрел «Авроры». Символы, пророчества, странные видения, по мысли человечества, всегда должны сопровождать веховые даты цивилизации, и чем значимее событие, тем больше символов и пророчеств оно должно иметь. Немыслимым кощунством оказалось бы предположение, что казнь Христа прошла незамеченной для большинства жителей Иерусалима, где подобные казни были столь же обыденны, как закат солнца. Мало ли каких бродяг распинал до и после этого дня Пилат, мало ли что этот несчастный, не сумевший защитить самого себя и в канун Пасхи казненный, лопотал перед смертью, а потому срочно потребовалась страшная гроза, чтобы хоть как-то выделить день, быть может самый великий за всю историю человечества.
А между тем, и скорее всего, рядовой житель Иерусалима весь этот день провел в никчемной суете за хлеб насущный и, равнодушно зевая перед сном, услышал от болтушки-жены, что сегодня на Масличной горе распяли двух бандитов и того, смешного, в котором местные сумасшедшие видели Мессию, а при аресте первыми же потребовали его казни. И житель Петербурга, октябрьской ночью заслышав шум за окном, быть может, только сердито задернул шторы, чтобы не слышать вопли разгулявшейся черни, ну в крайнем случае проверил надежность квартирных замков. И даже Одоакр, отсылая в Константинополь императорские регалии, ни сном ни духом не ведал, что тем самым заканчивает целый период Истории, названный античным. Ни для кого из них в тот день мир не перевернулся, тот день был одним из множества тех, что уже были, и тех, что, даст Бог, еще будут. И наверняка будут поинтереснее.
Вот так же ни у кого из тех, кто стал свидетелем императорской коронации Оттона Саксонского, состоявшейся 2 февраля 962 года, думается, не возникла мысль о том, что этот день станет эпохальным событием во Всемирной Истории. Да, этот день был примечателен для самого Оттона и для его жены Адельгейды, но даже они не догадывались, что сегодня их усилиями и усилиями папы Иоанна Двенадцатого рождается империя, которая просуществует восемь с половиной веков. Ни о какой «Священной Римской империи» никто в тот день и не помышлял, само это название в отношении государства, образованного Оттоном, начнет применяться лишь спустя триста лет, а принадлежность к германской нации появится еще через двести, когда империя уже пройдет свой зенит. Возлагая корону на рыжеватые кудри Оттона, Рим и Святой престол подразумевали этим восстановление империи Карла Великого, империи римлян и франков, но не создание чего-то принципиального нового. В честь этого события будут впоследствии отлиты золотые монеты с изображением Оттона и надписью Renovatio imperii Romanorum , а затем этот девиз будет изображен на императорской печати Оттона Третьего, что красноречиво укажет на то, кем именно считали себя пришлые германские короли и какое государство обустраивали.
Быть может, поэтому в этот день не трубили в трубы небесные ангелы, не свершались знамения и не провозглашались пророчества. Даже погода в этот день не преподнесла сюрприза, никаких штормов не было, было пасмурно, прохладно и временами покрапывал дождик. Помимо самих римлян и германской дружины, гостей из других городов прибыло сравнительно немного, виной тому стала не слишком удачно выбранная дата для коронации и, как следствие, раскисшие дороги. Происходи коронация в апреле, нет сомнения, что Рим испытал бы не меньший наплыв чужеземцев, чем тот, что случился при коронации Беренгария Фриульского или свадьбы Мароции и Гуго, когда город и днем и ночью напоминал собой огромный неутихающий муравейник. Но основные действующие лица сегодня не были заинтересованы в заискивании перед плебсом, мало того, при меньшем стечении народа им было гораздо спокойнее.
Как и в отсутствии нескольких персонажей, способных внести в предстоящий церемониал ненужные страсти. Так, Оттон поспешил уважить интересы Его Святейшества и настоял, чтобы Тразимунд Сполетский с супругой, вокруг которой витали разные липкие толки, этот день провел вдалеке от Рима, а именно — сторожа Беренгария в замке Сан-Леон. В ответ папа придержал рвавшихся за римский пиршественный стол южных князей Пандульфа и Ландульфа, парней невоздержанных ни на желудок, ни на язык. Не было в Риме и тосканского маркиза Умберто. Рискнем предположить, что сам маркиз этим ничуть не оскорбился.
Почти семьдесят лет, со времен Трупного синода, Вечный город не видел внутри своих стен германских дружин. Не видел и точно не скучал по ним. Во многом потому, что другие претенденты на сердце Рима в последние годы — бургундцы — оставили после себя неважную память. Римляне встретили Оттона и его свиту молчаливыми и тревожно насупленными лицами. Попытки глашатаев и подкупленных крикунов расшевелить толпу особого успеха не имели. Прочувствовав настроения горожан, Оттон в какой-то момент даже обратился к своему оруженосцу, Ансфриду фон Левену:
— «Когда я преклоню сегодня колена у гроба апостола, охраняй меня мечом; я хорошо помню, как часто мои предки были жертвой вероломства римлян. Мудрый предупреждает беду осмотрительностью; помолиться же ты можешь, сколько хочешь, тогда, когда мы вернемся».
Не слишком приветливо встретила Оттона и знать Рима. Оттону, как и предполагал папа, крайне не понравился внезапный уход части городской милиции в Тускулум, а потому на переговорах об условиях проживания германцев в Риме король и его свита были настроены крайне резко. Среди римского муниципалитета не нашлось новых Альберихов, способных отстоять интересы города, и кислые физиономии Деодата и его окружения стали единственным ответом королю. В результате, в отличие от сватовства Гуго Арльского и в нарушение былых традиций, иностранному войску на сей раз было позволено войти в Рим полностью, и оно разместилось в садах Лукулла.
Иногда случается, что стороны, вроде бы уже договорившись о сделке, вдруг охладевают к ней, интуитивно предчувствуя недоброе, но уже не могут ее остановить. Нечто подобное происходило и в эти дни. Даже окружение Оттона, вступая в город чуть ли не на правах победителя, вело себя настороженно. Что касается самого Рима, то город шестым чувством предвидел надвигающуюся беду, но не имел возможности и смелости оспорить решение своего господина и надеялся, что страхи, закравшиеся в его душу, окажутся напрасными и развеются так же, как сегодняшние облака, чуть только придет март.
А может, все не так уж и плохо? Новые гости, во всяком случае, поспешили показать, что они люди щедрые. И среди толпы, запрудившей таки в этот день площадь перед собором Святого Петра, вдруг прошелестели слухи о столах с невиданно богатой снедью, накрываемых между правым берегом Тибра и стенами Города Льва. Следом кто-то тут же пробросил в толпу слух о милостынях, которые иноземные гости якобы будут раздавать в течение следующих трех дней возле Латеранской базилики. И после всего вышесказанного, квириты Рима, вглядитесь теперь получше в лица саксонских правителей, оцените, какое благородство излучает лицо короля, какой божественной красотой награждено Творцом лицо королевы!
Много ли надо непритязательной черни, чтобы сменить гнев на милость, а настороженность и неприязнь на симпатию? Воодушевленная скорым и бесплатным угощением, а точнее, одними обещаниями оного, римская толпа наконец-то загудела более приветливо. Настроения подогревали также байки о том, какие грандиозные пиршества устраивались в Риме в те дни, когда мир получал нового императора. Байки эти, по обычаю своему, были в достаточной степени приукрашены и гиперболизированы, поскольку навряд ли среди толпы находились люди, кто помнил бы здраво обстоятельства последней императорской коронации, ведь с тех пор минуло аж сорок шесть лет, тогда как средняя продолжительность жизни в те годы не дотягивала и до сорока.
Среди знати и высшего духовенства таких долгожителей точно не обнаружилось. И это принесло дополнительные хлопоты папе Иоанну и королю Оттону, поскольку вдруг оказались утраченными сведения о самом церемониале императорской коронации. Папские мистики перерыли все библиотеки Латерана и Ватикана, но нашли только обрывочные и скудные воспоминания. Папе и королю пришлось даже срочно созывать совет, чтобы найти выход из затруднительного положения. Весьма дельную мысль при этом высказал рассудительный епископ Бруно, посоветовавший сторонам не усложнять без нужды дело и предположивший, что императорская коронация в основе своей не должна сильно отличаться от королевской. Лично для папы даже этот совет имел мало пользы, поскольку ему были неизвестны подробности и королевской коронации, но немецкие епископы Оттона предложили провести ее в соответствии с саксонскими традициями, на что папа после некоторых колебаний все-таки дал свое согласие, но, прихоти и гордыни ради вставил несколько изобретательных новшеств.
В итоге папе Иоанну не пришлось в этот день одиноко сидеть на стульчике возле лестницы, ведущей к собору Святого Петра, и терпеливо ждать, когда король приблизится к нему на белом коне, спешится и падет ниц. Напротив, это королю пришлось на своих двоих приветствовать папу, сидящего верхом на коне, и, прежде чем понтифик спешится, придержать тому стремя и поцеловать белую папскую туфлю. Традиции, заложенные Иоанном-Октавианом и Оттоном Великим, сохранятся на несколько веков, и в связи с ними однажды разразится настоящий кризис, когда спустя двести лет гордый Фридрих Барбаросса посчитает для себя унизительными некоторые элементы ставшей к тому дню уже древней церемонии. Думаете, его покоробил обычай целовать папские туфли? Отнюдь, против этого он как раз не протестовал, зато наотрез отказывался держать стремя папского коня. «Конфликт у лошадиной морды», как назвали историки события лета 1155 года, тогда едва не привел к срыву императорской коронации и серьезной ссоре между Барбароссой и папой Адрианом Четвертым . Папа из того конфликта неожиданно вышел победителем — быть может, сказалось его происхождение и ему помогли природное упрямство и нордическая выдержка англосаксов.
Обменявшись приветственными поцелуями, Иоанн под гимн «Вот я посылаю Ангела Моего…» повел Оттона сначала в маленькую базилику Санта-Мария-ин-Турри, где короля посвятили в каноники, и только затем в собор Святого Петра, благо эти два храма располагались по соседству. Следующая остановка их ждала у дверей великой базилики, где епископ Альбано произнес короткую молитву за будущего императора:
— Услышь моление раба Твоего и народа Твоего, когда они будут молиться на месте сем; услышь на месте обитания Твоего, на небесах, услышь и помилуй!
Далее властелины остановились у круглого порфирового камня, возле которого, по легенде, принял корону Карл Великий. Этот камень, известный как rota porphyretica, в те годы был много шире, чем сейчас, и располагался не в дверях базилики, а в самом центре главного нефа. Стоя на коленях возле камня, Оттон произнес «Символ Веры», а епископ Порто сотворил вторую молитву. После этого Оттона переодели в священнические одежды и повели к алтарю святого Маврикия, в этот момент к нему присоединилась Аделаида.
Глава 23 - Эпизод 23. 1715-й год с даты основания Рима, 3-й год правления базилевса Романа Второго Младшего (2 февраля 962 года от Рождества Христова).
Человек разумный, много тысяч лет назад придумавший счет и календарь, с течением времени сам не заметил, как в значительной степени его личность, его быт, его поведение и нравы общества, им созданные, попали под влияние цифр и дат, которые изначально должны были лишь способствовать упорядочению его хозяйственных дел, как то: расчет запасов продовольствия и определение времени сева и сбора урожая. Дальнейшая систематизация счета и календаря только усугубляла зависимость человечества от изобретенных им чисел и в итоге привела сначала к особому вниманию, а затем и к приданию отдельным цифрам и датам некой сакральности, и уже далее, как следствие, всамделишному суеверию. Можно понять чувства ребенка, который каждый Новый год ждет чуда, но ведь признайтесь, такие чувства сохраняет в глубине души даже взрослый, сформировавшийся циник, и он смотрит на циферблат часов, где стрелки отсчитывают последние секунды уходящего года, все с тем же ощущением, будто бы сейчас, в полночь, вдруг что-то изменится за окном его дома, что все отныне пойдет совершенно по-другому, что небо из синего вдруг станет зеленым. И такие чувства только обостряются, если новый, наступающий, человеком же придуманный временной период, имеет «особое» и опять-таки человеком же выделенное число. Известно, как христиане не любят число 13, а китайцы панически избегают числа 4. Известно, с каким ужасом христианский мир ожидал конца света сначала в 666 году от Рождества Христова, затем отчего-то в 1000-м, потом в 1666 году. И ничто, никакое развитие цивилизации, ни расцвет философской мысли, ни начало освоения космоса не повлияло на этот непонятный страх людей перед созданным их же руками летоисчислением, и совсем недавний 2000-й год человечество, казалось бы давно преодолевшее морок средневековья, вновь встречало с суеверной дрожью.
Другим следствием такого преклонения перед магией памятных дат — оставим здесь магию цифр в удел алхимикам, эзотерикам и каббалистам — стало насыщение подобных дат особым символизмом и изощренным мифотворчеством. Человек, изучающий историю собственных обществ и территориальных образований, питает страсть к выделению особых, переломных точек развития цивилизации. Отдадим должное человеку, к таковым он относит прежде всего даты рождения и подвигов основателей христианства и мусульманства, но за этими датами, и это примечательно, у человечества в приоритете даты своих массовых вымираний в результате сражений за чьи-то интересы, даты правлений наиболее примечательных тиранов, даты переворотов, за которыми следовали глобальные трансформации общества. Школьник, заучивая даты рождения Христа и Магомета, даты падения Западной и Византийской империй, дату краха самодержавной России, битв под Ватерлоо, Геттисбергом и Сталинградом, видит эти события под многократным преломлением общественной оценки этих событий, меняющейся с течением времени, а также в рассеянном ореоле света, а точнее, подсветки событий со стороны множества миражей, мифов, легенд, которых подобные события притягивают к себе сильнее черной дыры.
В самом деле, разве принятие Римом христианства могло случиться бюрократически тихо, лишь благодаря сугубо меркантильным рассуждениям императора Константина? Разве трехсотлетняя монархия Романовых, рассыпавшаяся в прах вследствие долгого коррупционного гниения, деградации правящей элиты и катастрофы в Первой мировой войне, могла скончаться буднично и уныло, как сгнивший от сифилиса бродяга? Нет-нет, император Константин перед решающей схваткой непременно должен был увидеть в небе крест, а падение царизма и начало «светлой» советской эры обязательно должно было пройти через лжепророка Распутина и выстрел «Авроры». Символы, пророчества, странные видения, по мысли человечества, всегда должны сопровождать веховые даты цивилизации, и чем значимее событие, тем больше символов и пророчеств оно должно иметь. Немыслимым кощунством оказалось бы предположение, что казнь Христа прошла незамеченной для большинства жителей Иерусалима, где подобные казни были столь же обыденны, как закат солнца. Мало ли каких бродяг распинал до и после этого дня Пилат, мало ли что этот несчастный, не сумевший защитить самого себя и в канун Пасхи казненный, лопотал перед смертью, а потому срочно потребовалась страшная гроза, чтобы хоть как-то выделить день, быть может самый великий за всю историю человечества.
А между тем, и скорее всего, рядовой житель Иерусалима весь этот день провел в никчемной суете за хлеб насущный и, равнодушно зевая перед сном, услышал от болтушки-жены, что сегодня на Масличной горе распяли двух бандитов и того, смешного, в котором местные сумасшедшие видели Мессию, а при аресте первыми же потребовали его казни. И житель Петербурга, октябрьской ночью заслышав шум за окном, быть может, только сердито задернул шторы, чтобы не слышать вопли разгулявшейся черни, ну в крайнем случае проверил надежность квартирных замков. И даже Одоакр, отсылая в Константинополь императорские регалии, ни сном ни духом не ведал, что тем самым заканчивает целый период Истории, названный античным. Ни для кого из них в тот день мир не перевернулся, тот день был одним из множества тех, что уже были, и тех, что, даст Бог, еще будут. И наверняка будут поинтереснее.
Вот так же ни у кого из тех, кто стал свидетелем императорской коронации Оттона Саксонского, состоявшейся 2 февраля 962 года, думается, не возникла мысль о том, что этот день станет эпохальным событием во Всемирной Истории. Да, этот день был примечателен для самого Оттона и для его жены Адельгейды, но даже они не догадывались, что сегодня их усилиями и усилиями папы Иоанна Двенадцатого рождается империя, которая просуществует восемь с половиной веков. Ни о какой «Священной Римской империи» никто в тот день и не помышлял, само это название в отношении государства, образованного Оттоном, начнет применяться лишь спустя триста лет, а принадлежность к германской нации появится еще через двести, когда империя уже пройдет свой зенит. Возлагая корону на рыжеватые кудри Оттона, Рим и Святой престол подразумевали этим восстановление империи Карла Великого, империи римлян и франков, но не создание чего-то принципиального нового. В честь этого события будут впоследствии отлиты золотые монеты с изображением Оттона и надписью Renovatio imperii Romanorum , а затем этот девиз будет изображен на императорской печати Оттона Третьего, что красноречиво укажет на то, кем именно считали себя пришлые германские короли и какое государство обустраивали.
Быть может, поэтому в этот день не трубили в трубы небесные ангелы, не свершались знамения и не провозглашались пророчества. Даже погода в этот день не преподнесла сюрприза, никаких штормов не было, было пасмурно, прохладно и временами покрапывал дождик. Помимо самих римлян и германской дружины, гостей из других городов прибыло сравнительно немного, виной тому стала не слишком удачно выбранная дата для коронации и, как следствие, раскисшие дороги. Происходи коронация в апреле, нет сомнения, что Рим испытал бы не меньший наплыв чужеземцев, чем тот, что случился при коронации Беренгария Фриульского или свадьбы Мароции и Гуго, когда город и днем и ночью напоминал собой огромный неутихающий муравейник. Но основные действующие лица сегодня не были заинтересованы в заискивании перед плебсом, мало того, при меньшем стечении народа им было гораздо спокойнее.
Как и в отсутствии нескольких персонажей, способных внести в предстоящий церемониал ненужные страсти. Так, Оттон поспешил уважить интересы Его Святейшества и настоял, чтобы Тразимунд Сполетский с супругой, вокруг которой витали разные липкие толки, этот день провел вдалеке от Рима, а именно — сторожа Беренгария в замке Сан-Леон. В ответ папа придержал рвавшихся за римский пиршественный стол южных князей Пандульфа и Ландульфа, парней невоздержанных ни на желудок, ни на язык. Не было в Риме и тосканского маркиза Умберто. Рискнем предположить, что сам маркиз этим ничуть не оскорбился.
Почти семьдесят лет, со времен Трупного синода, Вечный город не видел внутри своих стен германских дружин. Не видел и точно не скучал по ним. Во многом потому, что другие претенденты на сердце Рима в последние годы — бургундцы — оставили после себя неважную память. Римляне встретили Оттона и его свиту молчаливыми и тревожно насупленными лицами. Попытки глашатаев и подкупленных крикунов расшевелить толпу особого успеха не имели. Прочувствовав настроения горожан, Оттон в какой-то момент даже обратился к своему оруженосцу, Ансфриду фон Левену:
— «Когда я преклоню сегодня колена у гроба апостола, охраняй меня мечом; я хорошо помню, как часто мои предки были жертвой вероломства римлян. Мудрый предупреждает беду осмотрительностью; помолиться же ты можешь, сколько хочешь, тогда, когда мы вернемся».
Не слишком приветливо встретила Оттона и знать Рима. Оттону, как и предполагал папа, крайне не понравился внезапный уход части городской милиции в Тускулум, а потому на переговорах об условиях проживания германцев в Риме король и его свита были настроены крайне резко. Среди римского муниципалитета не нашлось новых Альберихов, способных отстоять интересы города, и кислые физиономии Деодата и его окружения стали единственным ответом королю. В результате, в отличие от сватовства Гуго Арльского и в нарушение былых традиций, иностранному войску на сей раз было позволено войти в Рим полностью, и оно разместилось в садах Лукулла.
Иногда случается, что стороны, вроде бы уже договорившись о сделке, вдруг охладевают к ней, интуитивно предчувствуя недоброе, но уже не могут ее остановить. Нечто подобное происходило и в эти дни. Даже окружение Оттона, вступая в город чуть ли не на правах победителя, вело себя настороженно. Что касается самого Рима, то город шестым чувством предвидел надвигающуюся беду, но не имел возможности и смелости оспорить решение своего господина и надеялся, что страхи, закравшиеся в его душу, окажутся напрасными и развеются так же, как сегодняшние облака, чуть только придет март.
А может, все не так уж и плохо? Новые гости, во всяком случае, поспешили показать, что они люди щедрые. И среди толпы, запрудившей таки в этот день площадь перед собором Святого Петра, вдруг прошелестели слухи о столах с невиданно богатой снедью, накрываемых между правым берегом Тибра и стенами Города Льва. Следом кто-то тут же пробросил в толпу слух о милостынях, которые иноземные гости якобы будут раздавать в течение следующих трех дней возле Латеранской базилики. И после всего вышесказанного, квириты Рима, вглядитесь теперь получше в лица саксонских правителей, оцените, какое благородство излучает лицо короля, какой божественной красотой награждено Творцом лицо королевы!
Много ли надо непритязательной черни, чтобы сменить гнев на милость, а настороженность и неприязнь на симпатию? Воодушевленная скорым и бесплатным угощением, а точнее, одними обещаниями оного, римская толпа наконец-то загудела более приветливо. Настроения подогревали также байки о том, какие грандиозные пиршества устраивались в Риме в те дни, когда мир получал нового императора. Байки эти, по обычаю своему, были в достаточной степени приукрашены и гиперболизированы, поскольку навряд ли среди толпы находились люди, кто помнил бы здраво обстоятельства последней императорской коронации, ведь с тех пор минуло аж сорок шесть лет, тогда как средняя продолжительность жизни в те годы не дотягивала и до сорока.
Среди знати и высшего духовенства таких долгожителей точно не обнаружилось. И это принесло дополнительные хлопоты папе Иоанну и королю Оттону, поскольку вдруг оказались утраченными сведения о самом церемониале императорской коронации. Папские мистики перерыли все библиотеки Латерана и Ватикана, но нашли только обрывочные и скудные воспоминания. Папе и королю пришлось даже срочно созывать совет, чтобы найти выход из затруднительного положения. Весьма дельную мысль при этом высказал рассудительный епископ Бруно, посоветовавший сторонам не усложнять без нужды дело и предположивший, что императорская коронация в основе своей не должна сильно отличаться от королевской. Лично для папы даже этот совет имел мало пользы, поскольку ему были неизвестны подробности и королевской коронации, но немецкие епископы Оттона предложили провести ее в соответствии с саксонскими традициями, на что папа после некоторых колебаний все-таки дал свое согласие, но, прихоти и гордыни ради вставил несколько изобретательных новшеств.
В итоге папе Иоанну не пришлось в этот день одиноко сидеть на стульчике возле лестницы, ведущей к собору Святого Петра, и терпеливо ждать, когда король приблизится к нему на белом коне, спешится и падет ниц. Напротив, это королю пришлось на своих двоих приветствовать папу, сидящего верхом на коне, и, прежде чем понтифик спешится, придержать тому стремя и поцеловать белую папскую туфлю. Традиции, заложенные Иоанном-Октавианом и Оттоном Великим, сохранятся на несколько веков, и в связи с ними однажды разразится настоящий кризис, когда спустя двести лет гордый Фридрих Барбаросса посчитает для себя унизительными некоторые элементы ставшей к тому дню уже древней церемонии. Думаете, его покоробил обычай целовать папские туфли? Отнюдь, против этого он как раз не протестовал, зато наотрез отказывался держать стремя папского коня. «Конфликт у лошадиной морды», как назвали историки события лета 1155 года, тогда едва не привел к срыву императорской коронации и серьезной ссоре между Барбароссой и папой Адрианом Четвертым . Папа из того конфликта неожиданно вышел победителем — быть может, сказалось его происхождение и ему помогли природное упрямство и нордическая выдержка англосаксов.
Обменявшись приветственными поцелуями, Иоанн под гимн «Вот я посылаю Ангела Моего…» повел Оттона сначала в маленькую базилику Санта-Мария-ин-Турри, где короля посвятили в каноники, и только затем в собор Святого Петра, благо эти два храма располагались по соседству. Следующая остановка их ждала у дверей великой базилики, где епископ Альбано произнес короткую молитву за будущего императора:
— Услышь моление раба Твоего и народа Твоего, когда они будут молиться на месте сем; услышь на месте обитания Твоего, на небесах, услышь и помилуй!
Далее властелины остановились у круглого порфирового камня, возле которого, по легенде, принял корону Карл Великий. Этот камень, известный как rota porphyretica, в те годы был много шире, чем сейчас, и располагался не в дверях базилики, а в самом центре главного нефа. Стоя на коленях возле камня, Оттон произнес «Символ Веры», а епископ Порто сотворил вторую молитву. После этого Оттона переодели в священнические одежды и повели к алтарю святого Маврикия, в этот момент к нему присоединилась Аделаида.
