У алтаря епископ Остии помазал миром правую руку и затылок Оттона, а Аделаиде чуть ниже шеи, и в третий раз в храме прозвучала ветхозаветная молитва. Далее уже сам Иоанн преподнес Оттону меч и лично опоясал им короля.
— Прими меч империи для защиты от зла!
К этому моменту Оттон поймал взглядом и уже не мог смотреть ни на что иное, кроме как на корону Карла Великого, покоящуюся перед алтарем. Он почти не слышал пение молитв, рассеянно и не с первого раза подчинялся требованиям священников и не видел, что происходит с Аделаидой. Все его существо и разум, словно сильнейшим магнитом, захватила эта драгоценная диадема, «венец всех самых честолюбивых человеческих помыслов», но, говоря отстраненно, несколько аляповатое и не самое изящное ювелирное произведение в мире. И вот эта корона приподнялась с бархатной подушки — сама ли, под влиянием высших сил или руками молодого и грешного понтифика — и зависла над ним.
— «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, прими, — провозгласил папа, — этот знак славы, диадему королевства, корону империи; отрекись от дьявола и всех его грехов; будь справедлив, милосерд и богобоязнен, и со временем на лоне праведных ты получишь вечный венец от Господа нашего Иисуса Христа»!
Диадема коснулась головы Оттона. Кто-то подал сигнал, и на площади ревом тысячи слонов разразились бюзины герольдов.
— Да здравствует император, честь и победа ему и римскому, и германскому воинствам!
Впоследствии коронационный церемониал будет только усложняться и дополняться. Помимо меча папа будет дарить будущему августу золотое кольцо, а в какой-то момент в него включат диалоги между папой и кандидатом в императоры, так называемый scrutinium , один из этапов посвящения, принятый еще у древнегерманских королей. Бруно предлагал эти диалоги о вере и чести провести уже сегодня, но Иоанн закапризничал, Оттон поддержал, и предложение не прошло.
Если с ритуальными действиями наши герои, проявив неплохую фантазию, худо-бедно в этот день справились, то одного и весьма существенного огреха избежать все-таки не удалось. По счастью, опять-таки вряд ли кто из присутствующих мог с видом знатока попенять на это обоим властелинам. Уже после того как Иоанн принял исповедь Оттона, а затем с его же помощью, как рядового каноника, отслужил мессу, настал момент для обеих сторон произнести клятву верности. С составлением текста клятвы особых проблем также не возникло, разве что Оттон настоял, чтобы текст содержал в себе отказ в любой помощи Беренгарию и Адальберту. Но вот далее новоиспеченный император должен был озвучить привилегии, даруемые им католической Церкви, тот самый пресловутый «Константинов дар», а вот с этим возникли большие проблемы. В папской библиотеке текст «дара» найти не удалось, возможно, что сей важный документ был умышленно уничтожен по приказу Альбериха. Составить же новый текст привилегий папе и императору оказалось не под силу, первая же попытка самостоятельно сделать это очень скоро зашла в тупик, и было решено срочно направить гонцов в Равенну, где, по слухам, могла находиться копия указа, составленного в свое время Гвидо Сполетским для короновавшегося там императором Ламберта, сына Гвидо. В итоге на самой коронации привилегии Церкви провозглашены не были, и к этому вопросу, по обоюдному согласию Иоанна и Оттона, было решено вернуться позднее.
Теперь самое время поведать об отношениях, установившихся между папой и новым императором. Первые впечатление не всегда верные, но всегда самые сильные. И папа Иоанн, заключая в объятия чужеземного короля и награждая того поцелуем мира, не мог не почувствовать силу характера и твердость воли Оттона. За манерами, речью и поведением саксонца легко угадывался немалый масштаб личности, и это несказанно пугало молодого понтифика, в их отношениях мгновенно обозначились роли ведущего и ведомого, и Иоанн пуще прежнего теперь жалел о приглашении Оттона в Рим. С другой стороны, сам саксонец не мог не отдать должного обаянию юного преемника Святого Петра; сын Альбериха и внук Мароции по определению не мог быть слабоумным, но за подчеркнутой вежливостью и предупредительностью Иоанна, его смиренной готовностью выступать главным поборником интересов католической Церкви проницательный глаз Оттона увидел… не то чтобы двойное дно, но то, что эти вежливость и смирение папа выносит тяжело и едва не переступает грани собственного терпения. «Он не тот, кем хочет предстать в моих глазах», — заключил Оттон и, как это обычно бывало в королевской семье, поделился впечатлениями с супругой Аделаидой.
Та же целиком попала под обаяние миловидного понтифика и уже несколько дней не выходила из состояния возбужденного восхищения от созерцания святых реликвий Рима. Иоанн мгновенно определил Аделаиду как верное и самое короткое средство воздействия на грозного Оттона, а потому составил для королевы масштабную паломническую программу по всем основным религиозным достопримечательностям Рима. Очень важно было склонить королеву на свою сторону и, главное, заткнуть уши саксонских правителей от неминуемой волны клеветнических слухов о второй жизни верховного иерарха католической церкви. С этой целью папа решил окружить королеву свитой, целиком состоящей из монахинь аббатства Святой Марии, отличающихся особой смиренностью и нетерпимостью к земным порокам. Для этого ему пришлось прийти на поклон к суровой настоятельнице монастыря.
Каковой являлась его собственная тетка Берта, дочь Мароции и Гвидо Тосканского, сестра Альбериха. На тот момент аббатиса уже достигла возраста Христа, но своим саном она нисколько не была обязана ни брату, ни тем более племяннику. Печальные события, приключившиеся с Бертой почти двадцать лет тому назад, произвели над ней необратимые изменения и в первую очередь уничтожили дотла ее природную красоту. Глубокие морщины, идущие от уголков губ к подбородку, испортили лицо нестарой еще аббатисы и придали ему вид жесткий, упрямый и решительный. Но ее все же нельзя было назвать озлобившейся на мир, она была очень требовательна ко всем, но еще более к самой себе, и каждый вечер в капелле монастыря она последней заканчивала покаянные молитвы и еще долго не засыпала, давясь слезами от горьких воспоминаний. Никто не знал секрет строгой аббатисы, даже сам папа, а единственный, кто был посвящен в трагедию ее жизни, ныне жил в сытости и благополучии в собственном замке возле Бергамо и если и вспоминал Берту, то непременно с усмешкой хищника-победителя, успешно сделавшего карьеру ценой поломанной чужой судьбы.
Иоанну не пришлось долго упрашивать тетю Берту, он справедливо решил, что проще и надежнее будет преподнести сопровождение чужеземной королевы не как личную просьбу, но как поручение от Римской Церкви. Поручение было принято к исполнению, и с первых же минут знакомства с аббатисой и ее сестрами Аделаида была изумлена строгостью и благочестием монахинь Святой Марии. По мнению королевы, эти добродетели должны были в миниатюре являться точной проекцией нравственного портрета всего римского духовенства. Глубокое впечатление на Аделаиду произвели те непримиримость и возмущение, с которыми аббатиса комментировала праздность, воровство и прелюбодеяние, оказывается еще имевшие место в святом Риме. Особенно доставалось от нее куртизанкам, ведь получив под управление монастырь, Берта с тех пор принципиально перестала принимать под крыло монастыря беспутных женщин. Королева была покорена, и именно на такое впечатление рассчитывал хитрый понтифик, а их близкое родство с аббатисой только увеличивало его личный профит.
Заключительная фаза императорской коронации прошла без новаторских импровизаций со стороны основных действующих лиц. Перед глазами папы и императорской четы, а Аделаида, к слову, также была коронована императрицей, предстала длинная живая лента, состоявшая из вассалов, отцов Церкви, значимых гостей и знатных римских фамилий. Герольды представляли каждого, представавшего перед глазами властелинов мира сего, и каждый представляемый кланялся Оттону и Адельгейде и целовал папское Кольцо Рыбака. Каждый из государей дополнительно представлял своих земляков и комментировал их основные заслуги и добродетели. Поскольку Оттон неважно знал латынь, у его уха занял важную стратегическую позицию отец Бруно. В противовес ему у папского уха разместился Деодат, но только не в качестве переводчика, а скорее в роли язвительного шута, дающего собственную оценку каждой персоне, возникавшей перед их глазами. Наблюдательный Иоанн с помощью Деодата в итоге не мог не отметить, что основу императорской свиты парадоксальным образом составляют не герцоги и графы германских земель, а почтенные епископы. Оттон же, в свою очередь, подметил весьма юный возраст у большинства представителей римской знати и местного духовенства.
— Что же тут удивительного? Каждый из вас приветил тех, кто проявил преданность, и удалил прочь тех, кто был строптив. И каждый очистил вокруг себя именно ту сферу деятельности, которую возглавляет, — епископу Бруно в нескольких словах удалось емко описать историю итальянских и германских земель за последние восемь лет.
Как раз в этот момент мимо новоявленных императоров продефилировали главы субурбикарных епархий. Еще до коронации Оттону были представлены главы церквей Порто и Остии, их высокопреподобия отцы Бенедикт и Чикконе, еще год назад служившие диаконами в титульных базиликах Рима, но волею верховного иерарха, сломившего бунт в высших эшелонах духовенства, сегодня помогавшие папе провести церемониал. Вслед за ними шествовали епископы Альбано, Пренесте и Лабикана, последнего из них, почтенного слепца Аймара, быстренько провели мимо короля двое остиариев, дабы бывший аббат Клюни не наговорил лишнего. Также быстро, но уже по собственной инициативе, прошмыгнул веллетрийский епископ Стефан, боясь столкнуться взглядом с понтификом, не забывшим о двуличной позиции Стефана во время мятежа субурбикарий. Последним из пригородных епископов шел мужественный и сухопарый сабинский епископ Иоанн. Этот не отвел глаз от своего тезки на Святом престоле, и Оттон с удовлетворением отметил, как на мгновение понтифик поддался эмоциям и наградил мятежного епископа взглядом, полным жгучей ненависти. Тот, впрочем, ответил ему тем же.
Второй прокол преемник Святого Петра допустил спустя несколько минут, когда перед глазами правителей предстал старший из Кресченциев. Оттон нарочно отпустил несколько увесистых комплиментов молодому римлянину, отметив его заслуги в ключевой момент похода германской дружины к Риму. Скулы и губы папы немедленно пришли в движение, а ногти его рук довольно звучно царапнули подлокотник Святого престола. Сам Кресченций весьма дерзко оглядел Иоанна, как оглядывают слуги господина, чье правление закончилось накануне.
Итак, возвращение Кресченциев в Рим состоялось, и еще одной проблемой, большой проблемой, у Иоанна стало больше. Но папа ценой невероятных усилий натянул на лицо прежнюю улыбку и уже не дал слабины, когда за старшим Кресченцием последовал его младший брат Иоанн.
— Великий август, любите ли вы песни? — обратился папа к Оттону. — Непременно попросите спеть отца Иоанна. Уверен, вы никогда не слыхали более глубокого и сильного голоса. Еще ребенком Иоанн был взят в певческую школу Латерана и вскоре стал главным голосом в хоре.
Оттон изумился столь странному и неожиданному комплименту, а его супруга немедленно проявила живейший интерес к брату Кресченция. Отец Иоанн, невысокий, с завидной грудной клеткой молодой человек, в свою очередь покраснел от похвалы понтифика. Момент примирения испортил старший Кресченций.
— Сильный голос не единственная добродетель моего брата. Куда большего внимания заслуживают образованность Иоанна, его знание Священного Писания, которым даже здесь и сейчас, в храме Святого Петра, владеют немногие.
— Отсутствие голоса и знаний прискорбно, но не является нарушением заповедей Моисеевых, полученных им от Отца Небесного на Синайской горе, — завуалированно ответил папа на дерзкое обвинение Кресченция в незнании святых текстов.
— Конечно, Ваше Святейшество, ведь это не грех прелюбодеяния, поклонения другим богам и желания имущества ближнего своего, — от этих слов Кресченция, произнесенных в такую минуту, не по себе стало даже Оттону.
— Равно как и девятая заповедь о ложном свидетельстве, — в тон обвинителю ответил Иоанн. Признаться, Оттон в этот момент восхитился выдержке понтифика и с уважением взглянул на невозмутимого с виду папу. Кресченций же капитулировал, вдвоем с младшим братом они поклонились властелинам и отошли прочь.
— Дева Мароция, дочь сенатора Кресченция по прозвищу Мраморная Лошадь и сенатрисы Теодоры! — провозгласил глашатай, и головы всех присутствующих при церемониале, даже тех, кто уже давно увлекся приватными разговорами и не следил за происходящим, как по команде развернулись в сторону новой персоны.
Бросил преследовать взглядом дерзких Кресченциев и сам папа. Увы, в следующую минуту им овладело горькое разочарование. Двадцатидвухлетняя Мароция, с каштановыми волосами и светло-карими глазами, была хороша собой и бойка по характеру, но не имела ничего общего с той, кого видел и навсегда запомнил Октавиан Тусколо. Он даже удивился комплиментарному шепоту, распространившемуся среди собравшихся, и только потом сообразил, что он, скорее всего, единственный в этом зале, кто видел живьем и вблизи ту самую, настоящую римскую Маруччу, одно имя которой до сих пор производило на публику магическое воздействие.
— Какова чертовка! — услышал он над ухом восхищенный шепот Деодата, но, к удивлению последнего, папа только досадливо толкнул его локтем в бок.
— Дева Стефания, дочь сенатора Кресченция по прозвищу Мраморная Лошадь и сенатрисы Теодоры!
«Еще один птенец поганого гнезда!» — успел подумать папа. И остолбенел. Остолбенел на несколько мгновений под взглядом жгуче-черных глаз, пристально смотрящих на него. Вырвавшись из их плена, он зачарованным взглядом скользнул по аспидному морю волос Стефании, окружавшему чуть смуглое личико с выразительно яркими и пухлыми губами, спустился вниз к аппетитно рельефной груди и точеной талии, поймал взглядом ее руки с крохотными, тонкими, чуть ли не светящимися, пальцами и даже попытался под складками блио угадать контуры ног.
— Что скажешь, Деодат? — шепнул он своему ближайшему другу.
Деодат не знал, что и говорить. Получать второй раз локтем ему не хотелось, а потому появление старшей сестры Кресченция он встретил без комментария.
— Что же ты молчишь? — спросил папа, и только тогда Деодат издал мычащий звук, должный, по его мнению, стать свидетельством его крайнего восхищения.
«Они же не понимают, на кого похожа дочь этого Кресченция! Они же никогда не видели Ее!» — вновь одернул себя папа, но, будучи не в силах более притворяться, не смог вымолвить ни слова в адрес Стефании, а только неотрывно следил за ней, уходящей в толпу гостей, к своим братьям и младшей сестре, к слову, непочтительно выскочившей вперед нее при совершении церемониала. Реакция папы была немедленно «запротоколирована» императорской семьей — Аделаида неприятно удивилась, Оттон же мысленно посмеялся над оплошавшим понтификом.
Сценарий финальной стадии императорской коронации серьезных напряжений фантазии ни у кого не вызвал.
— Прими меч империи для защиты от зла!
К этому моменту Оттон поймал взглядом и уже не мог смотреть ни на что иное, кроме как на корону Карла Великого, покоящуюся перед алтарем. Он почти не слышал пение молитв, рассеянно и не с первого раза подчинялся требованиям священников и не видел, что происходит с Аделаидой. Все его существо и разум, словно сильнейшим магнитом, захватила эта драгоценная диадема, «венец всех самых честолюбивых человеческих помыслов», но, говоря отстраненно, несколько аляповатое и не самое изящное ювелирное произведение в мире. И вот эта корона приподнялась с бархатной подушки — сама ли, под влиянием высших сил или руками молодого и грешного понтифика — и зависла над ним.
— «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, прими, — провозгласил папа, — этот знак славы, диадему королевства, корону империи; отрекись от дьявола и всех его грехов; будь справедлив, милосерд и богобоязнен, и со временем на лоне праведных ты получишь вечный венец от Господа нашего Иисуса Христа»!
Диадема коснулась головы Оттона. Кто-то подал сигнал, и на площади ревом тысячи слонов разразились бюзины герольдов.
— Да здравствует император, честь и победа ему и римскому, и германскому воинствам!
Впоследствии коронационный церемониал будет только усложняться и дополняться. Помимо меча папа будет дарить будущему августу золотое кольцо, а в какой-то момент в него включат диалоги между папой и кандидатом в императоры, так называемый scrutinium , один из этапов посвящения, принятый еще у древнегерманских королей. Бруно предлагал эти диалоги о вере и чести провести уже сегодня, но Иоанн закапризничал, Оттон поддержал, и предложение не прошло.
Если с ритуальными действиями наши герои, проявив неплохую фантазию, худо-бедно в этот день справились, то одного и весьма существенного огреха избежать все-таки не удалось. По счастью, опять-таки вряд ли кто из присутствующих мог с видом знатока попенять на это обоим властелинам. Уже после того как Иоанн принял исповедь Оттона, а затем с его же помощью, как рядового каноника, отслужил мессу, настал момент для обеих сторон произнести клятву верности. С составлением текста клятвы особых проблем также не возникло, разве что Оттон настоял, чтобы текст содержал в себе отказ в любой помощи Беренгарию и Адальберту. Но вот далее новоиспеченный император должен был озвучить привилегии, даруемые им католической Церкви, тот самый пресловутый «Константинов дар», а вот с этим возникли большие проблемы. В папской библиотеке текст «дара» найти не удалось, возможно, что сей важный документ был умышленно уничтожен по приказу Альбериха. Составить же новый текст привилегий папе и императору оказалось не под силу, первая же попытка самостоятельно сделать это очень скоро зашла в тупик, и было решено срочно направить гонцов в Равенну, где, по слухам, могла находиться копия указа, составленного в свое время Гвидо Сполетским для короновавшегося там императором Ламберта, сына Гвидо. В итоге на самой коронации привилегии Церкви провозглашены не были, и к этому вопросу, по обоюдному согласию Иоанна и Оттона, было решено вернуться позднее.
Теперь самое время поведать об отношениях, установившихся между папой и новым императором. Первые впечатление не всегда верные, но всегда самые сильные. И папа Иоанн, заключая в объятия чужеземного короля и награждая того поцелуем мира, не мог не почувствовать силу характера и твердость воли Оттона. За манерами, речью и поведением саксонца легко угадывался немалый масштаб личности, и это несказанно пугало молодого понтифика, в их отношениях мгновенно обозначились роли ведущего и ведомого, и Иоанн пуще прежнего теперь жалел о приглашении Оттона в Рим. С другой стороны, сам саксонец не мог не отдать должного обаянию юного преемника Святого Петра; сын Альбериха и внук Мароции по определению не мог быть слабоумным, но за подчеркнутой вежливостью и предупредительностью Иоанна, его смиренной готовностью выступать главным поборником интересов католической Церкви проницательный глаз Оттона увидел… не то чтобы двойное дно, но то, что эти вежливость и смирение папа выносит тяжело и едва не переступает грани собственного терпения. «Он не тот, кем хочет предстать в моих глазах», — заключил Оттон и, как это обычно бывало в королевской семье, поделился впечатлениями с супругой Аделаидой.
Та же целиком попала под обаяние миловидного понтифика и уже несколько дней не выходила из состояния возбужденного восхищения от созерцания святых реликвий Рима. Иоанн мгновенно определил Аделаиду как верное и самое короткое средство воздействия на грозного Оттона, а потому составил для королевы масштабную паломническую программу по всем основным религиозным достопримечательностям Рима. Очень важно было склонить королеву на свою сторону и, главное, заткнуть уши саксонских правителей от неминуемой волны клеветнических слухов о второй жизни верховного иерарха католической церкви. С этой целью папа решил окружить королеву свитой, целиком состоящей из монахинь аббатства Святой Марии, отличающихся особой смиренностью и нетерпимостью к земным порокам. Для этого ему пришлось прийти на поклон к суровой настоятельнице монастыря.
Каковой являлась его собственная тетка Берта, дочь Мароции и Гвидо Тосканского, сестра Альбериха. На тот момент аббатиса уже достигла возраста Христа, но своим саном она нисколько не была обязана ни брату, ни тем более племяннику. Печальные события, приключившиеся с Бертой почти двадцать лет тому назад, произвели над ней необратимые изменения и в первую очередь уничтожили дотла ее природную красоту. Глубокие морщины, идущие от уголков губ к подбородку, испортили лицо нестарой еще аббатисы и придали ему вид жесткий, упрямый и решительный. Но ее все же нельзя было назвать озлобившейся на мир, она была очень требовательна ко всем, но еще более к самой себе, и каждый вечер в капелле монастыря она последней заканчивала покаянные молитвы и еще долго не засыпала, давясь слезами от горьких воспоминаний. Никто не знал секрет строгой аббатисы, даже сам папа, а единственный, кто был посвящен в трагедию ее жизни, ныне жил в сытости и благополучии в собственном замке возле Бергамо и если и вспоминал Берту, то непременно с усмешкой хищника-победителя, успешно сделавшего карьеру ценой поломанной чужой судьбы.
Иоанну не пришлось долго упрашивать тетю Берту, он справедливо решил, что проще и надежнее будет преподнести сопровождение чужеземной королевы не как личную просьбу, но как поручение от Римской Церкви. Поручение было принято к исполнению, и с первых же минут знакомства с аббатисой и ее сестрами Аделаида была изумлена строгостью и благочестием монахинь Святой Марии. По мнению королевы, эти добродетели должны были в миниатюре являться точной проекцией нравственного портрета всего римского духовенства. Глубокое впечатление на Аделаиду произвели те непримиримость и возмущение, с которыми аббатиса комментировала праздность, воровство и прелюбодеяние, оказывается еще имевшие место в святом Риме. Особенно доставалось от нее куртизанкам, ведь получив под управление монастырь, Берта с тех пор принципиально перестала принимать под крыло монастыря беспутных женщин. Королева была покорена, и именно на такое впечатление рассчитывал хитрый понтифик, а их близкое родство с аббатисой только увеличивало его личный профит.
Заключительная фаза императорской коронации прошла без новаторских импровизаций со стороны основных действующих лиц. Перед глазами папы и императорской четы, а Аделаида, к слову, также была коронована императрицей, предстала длинная живая лента, состоявшая из вассалов, отцов Церкви, значимых гостей и знатных римских фамилий. Герольды представляли каждого, представавшего перед глазами властелинов мира сего, и каждый представляемый кланялся Оттону и Адельгейде и целовал папское Кольцо Рыбака. Каждый из государей дополнительно представлял своих земляков и комментировал их основные заслуги и добродетели. Поскольку Оттон неважно знал латынь, у его уха занял важную стратегическую позицию отец Бруно. В противовес ему у папского уха разместился Деодат, но только не в качестве переводчика, а скорее в роли язвительного шута, дающего собственную оценку каждой персоне, возникавшей перед их глазами. Наблюдательный Иоанн с помощью Деодата в итоге не мог не отметить, что основу императорской свиты парадоксальным образом составляют не герцоги и графы германских земель, а почтенные епископы. Оттон же, в свою очередь, подметил весьма юный возраст у большинства представителей римской знати и местного духовенства.
— Что же тут удивительного? Каждый из вас приветил тех, кто проявил преданность, и удалил прочь тех, кто был строптив. И каждый очистил вокруг себя именно ту сферу деятельности, которую возглавляет, — епископу Бруно в нескольких словах удалось емко описать историю итальянских и германских земель за последние восемь лет.
Как раз в этот момент мимо новоявленных императоров продефилировали главы субурбикарных епархий. Еще до коронации Оттону были представлены главы церквей Порто и Остии, их высокопреподобия отцы Бенедикт и Чикконе, еще год назад служившие диаконами в титульных базиликах Рима, но волею верховного иерарха, сломившего бунт в высших эшелонах духовенства, сегодня помогавшие папе провести церемониал. Вслед за ними шествовали епископы Альбано, Пренесте и Лабикана, последнего из них, почтенного слепца Аймара, быстренько провели мимо короля двое остиариев, дабы бывший аббат Клюни не наговорил лишнего. Также быстро, но уже по собственной инициативе, прошмыгнул веллетрийский епископ Стефан, боясь столкнуться взглядом с понтификом, не забывшим о двуличной позиции Стефана во время мятежа субурбикарий. Последним из пригородных епископов шел мужественный и сухопарый сабинский епископ Иоанн. Этот не отвел глаз от своего тезки на Святом престоле, и Оттон с удовлетворением отметил, как на мгновение понтифик поддался эмоциям и наградил мятежного епископа взглядом, полным жгучей ненависти. Тот, впрочем, ответил ему тем же.
Второй прокол преемник Святого Петра допустил спустя несколько минут, когда перед глазами правителей предстал старший из Кресченциев. Оттон нарочно отпустил несколько увесистых комплиментов молодому римлянину, отметив его заслуги в ключевой момент похода германской дружины к Риму. Скулы и губы папы немедленно пришли в движение, а ногти его рук довольно звучно царапнули подлокотник Святого престола. Сам Кресченций весьма дерзко оглядел Иоанна, как оглядывают слуги господина, чье правление закончилось накануне.
Итак, возвращение Кресченциев в Рим состоялось, и еще одной проблемой, большой проблемой, у Иоанна стало больше. Но папа ценой невероятных усилий натянул на лицо прежнюю улыбку и уже не дал слабины, когда за старшим Кресченцием последовал его младший брат Иоанн.
— Великий август, любите ли вы песни? — обратился папа к Оттону. — Непременно попросите спеть отца Иоанна. Уверен, вы никогда не слыхали более глубокого и сильного голоса. Еще ребенком Иоанн был взят в певческую школу Латерана и вскоре стал главным голосом в хоре.
Оттон изумился столь странному и неожиданному комплименту, а его супруга немедленно проявила живейший интерес к брату Кресченция. Отец Иоанн, невысокий, с завидной грудной клеткой молодой человек, в свою очередь покраснел от похвалы понтифика. Момент примирения испортил старший Кресченций.
— Сильный голос не единственная добродетель моего брата. Куда большего внимания заслуживают образованность Иоанна, его знание Священного Писания, которым даже здесь и сейчас, в храме Святого Петра, владеют немногие.
— Отсутствие голоса и знаний прискорбно, но не является нарушением заповедей Моисеевых, полученных им от Отца Небесного на Синайской горе, — завуалированно ответил папа на дерзкое обвинение Кресченция в незнании святых текстов.
— Конечно, Ваше Святейшество, ведь это не грех прелюбодеяния, поклонения другим богам и желания имущества ближнего своего, — от этих слов Кресченция, произнесенных в такую минуту, не по себе стало даже Оттону.
— Равно как и девятая заповедь о ложном свидетельстве, — в тон обвинителю ответил Иоанн. Признаться, Оттон в этот момент восхитился выдержке понтифика и с уважением взглянул на невозмутимого с виду папу. Кресченций же капитулировал, вдвоем с младшим братом они поклонились властелинам и отошли прочь.
— Дева Мароция, дочь сенатора Кресченция по прозвищу Мраморная Лошадь и сенатрисы Теодоры! — провозгласил глашатай, и головы всех присутствующих при церемониале, даже тех, кто уже давно увлекся приватными разговорами и не следил за происходящим, как по команде развернулись в сторону новой персоны.
Бросил преследовать взглядом дерзких Кресченциев и сам папа. Увы, в следующую минуту им овладело горькое разочарование. Двадцатидвухлетняя Мароция, с каштановыми волосами и светло-карими глазами, была хороша собой и бойка по характеру, но не имела ничего общего с той, кого видел и навсегда запомнил Октавиан Тусколо. Он даже удивился комплиментарному шепоту, распространившемуся среди собравшихся, и только потом сообразил, что он, скорее всего, единственный в этом зале, кто видел живьем и вблизи ту самую, настоящую римскую Маруччу, одно имя которой до сих пор производило на публику магическое воздействие.
— Какова чертовка! — услышал он над ухом восхищенный шепот Деодата, но, к удивлению последнего, папа только досадливо толкнул его локтем в бок.
— Дева Стефания, дочь сенатора Кресченция по прозвищу Мраморная Лошадь и сенатрисы Теодоры!
«Еще один птенец поганого гнезда!» — успел подумать папа. И остолбенел. Остолбенел на несколько мгновений под взглядом жгуче-черных глаз, пристально смотрящих на него. Вырвавшись из их плена, он зачарованным взглядом скользнул по аспидному морю волос Стефании, окружавшему чуть смуглое личико с выразительно яркими и пухлыми губами, спустился вниз к аппетитно рельефной груди и точеной талии, поймал взглядом ее руки с крохотными, тонкими, чуть ли не светящимися, пальцами и даже попытался под складками блио угадать контуры ног.
— Что скажешь, Деодат? — шепнул он своему ближайшему другу.
Деодат не знал, что и говорить. Получать второй раз локтем ему не хотелось, а потому появление старшей сестры Кресченция он встретил без комментария.
— Что же ты молчишь? — спросил папа, и только тогда Деодат издал мычащий звук, должный, по его мнению, стать свидетельством его крайнего восхищения.
«Они же не понимают, на кого похожа дочь этого Кресченция! Они же никогда не видели Ее!» — вновь одернул себя папа, но, будучи не в силах более притворяться, не смог вымолвить ни слова в адрес Стефании, а только неотрывно следил за ней, уходящей в толпу гостей, к своим братьям и младшей сестре, к слову, непочтительно выскочившей вперед нее при совершении церемониала. Реакция папы была немедленно «запротоколирована» императорской семьей — Аделаида неприятно удивилась, Оттон же мысленно посмеялся над оплошавшим понтификом.
Сценарий финальной стадии императорской коронации серьезных напряжений фантазии ни у кого не вызвал.
