— Вы не вправе требовать от меня вассальной покорности. По законам Церкви мы на равных ступенях священства.
— Уже даже так?
— Да! Изучите законы Церкви от самых азов, молодой человек! И перестаньте вести себя в делах Церкви как невежественный и самоуверенный сеньор среди холопов!
— Мне интересно, позволяли ли вы себе подобные речи с вашим настоящим хозяином? С Беренгарием.
— Один Бог судья королю, но во вмешательстве в делах Церкви он никогда замечен не был.
— Осада Рима — это ли не вмешательство?
— Он осаждал вас.
— И снова готовится осадить. Могу ли я в такой ситуации, когда враг мой идет на меня войной, терпеть подле себя измену? Не вправе ли я вырвать эту измену с корнем, как того требует война?
— Ваша война к делам Церкви не относится.
— Ошибаетесь, падре! Церковь лишена земель, подаренных ей святым Константином и великим Карлом. Церковь лишена возможности управлять провинциями, и вот уже равеннский епископат заявляет о своей независимости от Рима. Церковь лишена даже возможности отстаивать истинное слово Божье в спорах с восточными еретиками, потому что прервано морское сообщение с Константинополем. Но довольно! Перед вами пример отца Константина. Он принял мое предложение и отныне станет уважаемым монахом в Субиако.
При этих словах бывший епископ Порто съежился в комок.
— Не мне упрекать отца Константина, но я не дам согласия на постриг!
— Выбор у вас невелик. Можете не верить, но возле устья Тибра стоит пиратский корабль. Он ждет только вас, капитан судна примет вас как раба, хотя не ему, а мне пришлось заплатить за вас, ибо польза от такого раба ничтожна. Корабль поплывет к берегам Карфагена, и если вы откажетесь от пострига и добровольного отречения, то о законах церкви уже через несколько дней вы сможете рассказать пунийцам и арабам, а там уж как повезет. И, наконец, чтобы вы соображали скорее, вот еще два пергамента. Один о назначении вашего брата Эверарда главой епархии Ареццо, а второй о лишении его же сана священника церкви Святого Лаврентия. Какому из пергаментов дать ход?
Бениньо сел прямо на сырую землю. Он готов был уже присоединиться к рыданиям Константина. Что же делать? Как поступить?
— И все это ради того, чтобы короновать чужеземца короной великого Карла? — мужественно произнес епископ.
— Нет, разве он мне отец, брат или сын? Все это для того, чтобы противостоять вашему любезному ядовитому хозяину, и ради того, чтобы более никто в Риме не мог перечить моему слову.
— «Перечить моему слову»! Даже апостолы могли спорить с Господом!
— Потому один предал его, другой отрекся, а третий не верил в воскрешение.
— И на все у него есть ответ! Холодный, циничный, вне закона и морали.
— Не вне, а внутри. В самой их сути, ибо я и есть закон и мораль.
— Что вы говорите? Когда мы услышим от вас новые заповеди?
Иоанн яростно запыхтел.
— К дьяволу ваше словоблудие! Я жду от вас решения.
— Мне будет лестно и заслуженно пострадать. Не скажу, что за веру, это слишком гордо. За мои грехи, коих не счесть, но я с радостью и благодарностью приму от Господа это испытание.
— Брат мой! Опомнись! На что ты обрекаешь себя! — взмолился Константин. Признаться, ему было не столь страшно за отца Бениньо, сколь стыдно за себя. — Мы еще не так стары, у нас еще есть силы…
— Меня пережить? — нахмурился Иоанн, и Константин тут же осекся.
— Кем же будем мы после этого? — спросил собрата Бениньо.
Константин поднялся на ноги и сверкнул взглядом на Иоанна.
— Я отказываюсь от пострига и приму ту же меру, что выбрал мой брат.
Иоанн только расхохотался.
— Ну вы-то меня, милый мой, теперь интересуете уже в последнюю очередь. Равно как и ваш выбор. Все, что могли, вы уже подписали, — с этими словами папа достал пергамент об отречении епископа Порто.
— Как это произошло? — спросил Бениньо.
— Я догадывался, что вы струхнете разговаривать со мной по отдельности. Я приехал сюда гораздо раньше, чем вы рассчитывали, и стал свидетелем вашей забавной переписки. Первым в паутину попался наш милейший отец Константин.
— Брат мой, прости меня! — Константин простер руки к Бениньо. Тот взял их в свои ладони и крепко сжал.
— Господь прощает, и мы должны, — ответил Бениньо.
— Это все очень трогательно, — сказал Иоанн, — но нам пора определяться. Итак? — папа подвесил фразу на полуслове.
Несколько минут не было слышно ничего, кроме плеска волн Тибра. Но если бы совесть и страх, боровшиеся сейчас в душе отца Бениньо, могли говорить, их крики заглушили бы собой даже раскаты майского грома. В этой яростной битве победил неожиданно проснувшийся хитрый разум.
— Давайте ваши бумаги, Октавиан. Я подчиняюсь вашей воле.
— Как? — удивился и почему-то обрадовался Константин.
— В этом случае наша служба Господу будет продолжена, а разве не на эту миссию однажды мы себя обрекли? — ответил епископ Остии, и Константин почувствовал в голосе Бениньо намек, что служба будет продолжена не только Создателю мира сего. Иоанн это тоже услышал, но решил на сей раз промолчать, сегодняшняя победа его вполне устраивала, а искать добра от добра есть во все времена дело пустое.
Честолюбие все-таки прекраснейшая из страстей человеческих! Пусть оно всегда сопряжено с гордыней, пусть нередко соседствует с жадностью, нетерпением, дерзостью и порой побуждает на грехи, которые принято относить к смертным. Зато именно оно, как ничто иное, толкает вперед скрипучее колесо Цивилизации. За всеми подвигами былинных героев, за войнами и переворотами, за успешными карьерами, научными открытиями, спортивными рекордами так или иначе, зримо или незримо стоит тень великого честолюбия их основных творцов. Они могли быть святыми или грешниками, победителями или проигравшими, преступниками или меценатами, но лишь одно качество всегда было присуще им всем. Честолюбие! Честолюбие расцвечивает яркими звездами небосклон Истории, на который потомки не устают любоваться спустя века и тысячелетия. И упоминание неба как образа здесь более чем уместно. Взгляните на ночное небо — оно точнее всего отражает итог десяти тысяч лет истории человечества. Неисчезающая Луна, как единое божество народов мира, вне зависимости от имени и образа. Видимые глазу звезды — это ведь главные герои ушедших веков, от Цезаря и Гомера до Наполеона и Эйнштейна. Звезды, чье присутствие обнаруживается с помощью телескопа, сродни персонам, известным профессиональным историкам или ученым, они не уступают первым, они существуют в этом мире, но волею судеб их орбиты все дальше и дальше от нас, а многие из них погасли навсегда и стерты из памяти людской. И, наконец, мириады безвестной невидимой космической пыли, которой так и не суждено стать ни яркой звездой, ни темной планетой, — след тех, в ком честолюбие не получило должного развития или же было растеряно и уничтожено в течение недолгого, по меркам Вселенной, и неудачного пути к признанию.
Или же тех, в ком честолюбие отсутствовало и отсутствует напрочь. Такие люди тоже есть, они повсюду, они живут с вами по соседству, они стоят с вами в очереди за хлебом, они радуются своим ничтожным победам, вроде прибавки к жалованью, и седеют от жалких неудач типа проигрыша любимой команды и непроросшей по весне капусты. Но прежде чем одарить их заслуженной порцией презрения от вас, бесспорно неординарной и талантливой личности, примите к сведению, что эти люди, скорее всего, вас счастливее, а кроме того, поднимите-ка еще раз глаза к небу — соотношение видимых звезд к остальному пространству вполне точно обозначает ваши шансы оставить после себя столь же значимый для человечества след.
Третий аббат Клюнийского монастыря, почтенный отец Аймар, принадлежал к числу тех, в ком честолюбия не было с рождения. Да и откуда тому было взяться в семье потомственных кожевников, дни и годы напролет не покидавших склоны холма Фурвьер и без устали выполнявших заказы почтенных отцов Молящегося города ! Соседство с церковным кварталом, похожим, к слову, на Город Льва в Риме, с одной стороны, давало семье Аймара гарантии от голодной смерти, с другой — привязывало кожевников к холму Фурвьер хуже тюремных цепей. Все детство Аймара прошло в бесконечном мытье зловонных шкур, а наступление юности ознаменовалось только тем, что ему было доверено еще более тяжелое и противное мездрение, то есть удаление со шкур жира и остатков мяса.
Неприятные особенности ремесла, как правило, отпугивали от их улицы случайных гостей. Тем удивительнее для Аймара стал визит в их скромное жилище молодого монаха, шедшего из самого Парижа в аббатство Бом, но решившего по пути сделать заметный крюк и наведаться в Молящийся город. В ответ на удивление хозяев монах рассказал им о неизвестном, к их стыду, Корнилии, которому однажды ангел приказал отыскать Святого Петра в доме кожевников . Речь монаха была удивительна, его ученость и знакомство с Ремигием Осерским вызывали в Аймаре благоговение, граничащее со страхом, тем более что весь багаж гостя состоял из мелких коровьих шкурок, испещренных загадочными письменами. Родители поручили Аймару сопровождать гостя в течение тех двух дней, которые тот провел в Лионе, и это время показалось пятнадцатилетнему подмастерью, избавленному наконец от чистки шкур, пребыванием в раю. В ночь накануне ухода гостя он, набравшись смелости, упал к ногам монаха.
— Святой отец, умоляю тебя так, как только могу и умею, разреши мне последовать за тобой!
Монах, выслушавший его сбивчивые трепетные мольбы, заявил следующее:
— Я не имею права отбирать из семьи будущего кормильца, но также не имею права отказывать просящему. Я буду ждать тебя завтра на дижонской дороге, ровно до полудня. Думай и решай сам!
Это был первый выигрышный лотерейный билет, доставшийся простаку Аймару. Наутро он, воспользовавшись разрешением ненадолго отлучиться, навсегда покинул родной дом. В тот день сердце едва не разорвало ему грудную клетку, но не от горечи расставания с родными, а от одной только мысли, что ученый монах вдруг решит не дожидаться его. К тому же он до тошноты боялся опоздать, ведь ему пришлось бежать наугад и, к стыду своему, он на тот момент не представлял, какая из выходящих за город дорог ведет к Дижону, а спросить кого-то он боялся. Увидев монаха, сидевшего возле дороги прямо на самой земле, Аймар упал перед ним от изнеможения и великой радости, подогнувшей ему колени. Монах, в свою очередь, удивился тому, что на плечах Аймара висело несколько тяжеленных коровьих шкур.
— А это зачем? — спросил он.
Аймар, смутившись, пояснил, что взял их с собой, чтобы было что на первых порах обменять на пропитание. Монах в ответ прочел тому известную проповедь о птицах небесных, которых за одно существование в этом мире одаривает Господь, но про себя отметил житейскую мудрость Аймара. Через несколько дней они достигли аббатства Бом, где их встретил настоятель, отец Бернон, под суровым взглядом которого Аймар почувствовал себя крайне неуютно.
— Обучен ли он грамоте, брат Одон? — спросил аббат молодого монаха и недовольно нахмурился, услышав, что нет. — Как же он будет помогать тебе в библиотеке?
Тем не менее Одону удалось настоять на том, чтобы Аймар остался при нем, а не был отправлен на строительство очередной капеллы, которые отец Бернон в те годы активно штамповал, словно куличи в песочнице, в бургундских и аквитанских землях. Следующие месяцы Аймар, за исключением совместных с братией молитв, провел в стенах монастырской библиотеки, среди множества приятно пахнущих крученых пергаментов. Он и не подозревал, что коровьи шкурки могут пахнуть так хорошо! В первый же день Одон усадил его за стол, сунул ему под нос склянку чернил и пучок острых стилосов и попросил скопировать письмена с одного пергамента на другой.
— Хотя ты не умеешь читать, все же постарайся в точности перерисовать их. Или же отправляйся к плотникам отца Бернона.
Стимул был выбран удачно, и пусть упрямые пальцы отказывались гнуться как следует, пусть от напряжения к вечеру заслезились глаза, а на тех же загрубелых пальцах от непривычной работы обильно проступили волдыри, но пергамент был скопирован с исключительной точностью. Как и с десяток других, в тот день ему подсунутых.
— Ты остаешься при мне, — ответил Одон, и Аймар во второй раз в жизни выиграл в лотерею.
Работа в монастырской библиотеке стала для Аймара временем почти ежедневных открытий, в течение которого его сознанию стала постепенно открываться суть исполняемого: странные значки, старательно выводимые им, сначала обрели звучание, затем стали складываться в слова и далее во фразы, за которыми уже постепенно проступал силуэт излагаемой мысли. Мало-помалу в душе бывшего кожевника пропал страх быть прогнанным за ненадобностью из монастыря и даже казавшийся вечным страх подвести своего благодетеля, к которому Аймар продолжал относиться с благоговением. Надо сказать, что его признательность к брату Одону однажды чуть не довела Аймара до непристойной драки, когда он случайно услышал, как братия монастыря втихаря называет Одона «могильщиком» за его вечно потупленный взор. Таким образом, оставался только один ничем не истребимый страх — страх перед суровым отцом Берноном, а потому Аймар воспринял с удвоенной радостью предложение Одона последовать за ним в Орильяк, где недавно скончался и оставил бесхозным местное аббатство благочестивый граф Геральд .
— Нет, брат Одон, усердие брата Аймара будет нам более полезно при строительстве нового монастыря в Клюни на месте замка герцога Гильома, нашего благословенного Господом покровителя, — ответил Бернон и тем самым поверг Аймара в глубокую печаль. Его дороги с ангелом-хранителем, каковым для Аймара являлся брат Одон, разошлись на несколько лет.
В числе двенадцати монахов, по шесть из монастырей Бома и Жиньи, брат Аймар прибыл в старый охотничий замок аквитанских герцогов. Переписывание старинных рукописей было надолго забыто, теперь промежутки между молитвами были заполнены исключительно строительными работами. Аймар таскал тяжелые камни, строгал доски и втихомолку куксился, не подозревая, что столь непростым образом зарабатывал себе на третий и самый главный выигрыш в лотерее, розыгрыш которой состоялся тридцать лет спустя.
За это время построенный двенадцатью монахами монастырь стал известен всему христианскому миру, к его стенам начали стекаться ищущие спасения, приюта и доброго слова люди из всех франкских королевств, а имена первых настоятелей аббатства, Бернона и Одона, заняли почетное место вровень с именем святого Бенедикта, чей устав они неукоснительно практиковали. Сам Аймар все эти годы провел почти безвылазно в Клюни, в отличие от своих учителей, благодаря усилиям которых клюнийская конгрегация начала распространяться по всей Бургундии, проникла в Италию и достигла самого Рима. После завершения строительства первых сооружений монастыря Аймар вновь вернулся к работе в библиотеке и, под диктовку брата Одона, в компании еще нескольких братьев, добросовестно написал для своего патрона биографию Геральда Орильякского.
Однако ход времени неумолим, и однажды новому монастырю настала пора проститься с его основателями.
— Уже даже так?
— Да! Изучите законы Церкви от самых азов, молодой человек! И перестаньте вести себя в делах Церкви как невежественный и самоуверенный сеньор среди холопов!
— Мне интересно, позволяли ли вы себе подобные речи с вашим настоящим хозяином? С Беренгарием.
— Один Бог судья королю, но во вмешательстве в делах Церкви он никогда замечен не был.
— Осада Рима — это ли не вмешательство?
— Он осаждал вас.
— И снова готовится осадить. Могу ли я в такой ситуации, когда враг мой идет на меня войной, терпеть подле себя измену? Не вправе ли я вырвать эту измену с корнем, как того требует война?
— Ваша война к делам Церкви не относится.
— Ошибаетесь, падре! Церковь лишена земель, подаренных ей святым Константином и великим Карлом. Церковь лишена возможности управлять провинциями, и вот уже равеннский епископат заявляет о своей независимости от Рима. Церковь лишена даже возможности отстаивать истинное слово Божье в спорах с восточными еретиками, потому что прервано морское сообщение с Константинополем. Но довольно! Перед вами пример отца Константина. Он принял мое предложение и отныне станет уважаемым монахом в Субиако.
При этих словах бывший епископ Порто съежился в комок.
— Не мне упрекать отца Константина, но я не дам согласия на постриг!
— Выбор у вас невелик. Можете не верить, но возле устья Тибра стоит пиратский корабль. Он ждет только вас, капитан судна примет вас как раба, хотя не ему, а мне пришлось заплатить за вас, ибо польза от такого раба ничтожна. Корабль поплывет к берегам Карфагена, и если вы откажетесь от пострига и добровольного отречения, то о законах церкви уже через несколько дней вы сможете рассказать пунийцам и арабам, а там уж как повезет. И, наконец, чтобы вы соображали скорее, вот еще два пергамента. Один о назначении вашего брата Эверарда главой епархии Ареццо, а второй о лишении его же сана священника церкви Святого Лаврентия. Какому из пергаментов дать ход?
Бениньо сел прямо на сырую землю. Он готов был уже присоединиться к рыданиям Константина. Что же делать? Как поступить?
— И все это ради того, чтобы короновать чужеземца короной великого Карла? — мужественно произнес епископ.
— Нет, разве он мне отец, брат или сын? Все это для того, чтобы противостоять вашему любезному ядовитому хозяину, и ради того, чтобы более никто в Риме не мог перечить моему слову.
— «Перечить моему слову»! Даже апостолы могли спорить с Господом!
— Потому один предал его, другой отрекся, а третий не верил в воскрешение.
— И на все у него есть ответ! Холодный, циничный, вне закона и морали.
— Не вне, а внутри. В самой их сути, ибо я и есть закон и мораль.
— Что вы говорите? Когда мы услышим от вас новые заповеди?
Иоанн яростно запыхтел.
— К дьяволу ваше словоблудие! Я жду от вас решения.
— Мне будет лестно и заслуженно пострадать. Не скажу, что за веру, это слишком гордо. За мои грехи, коих не счесть, но я с радостью и благодарностью приму от Господа это испытание.
— Брат мой! Опомнись! На что ты обрекаешь себя! — взмолился Константин. Признаться, ему было не столь страшно за отца Бениньо, сколь стыдно за себя. — Мы еще не так стары, у нас еще есть силы…
— Меня пережить? — нахмурился Иоанн, и Константин тут же осекся.
— Кем же будем мы после этого? — спросил собрата Бениньо.
Константин поднялся на ноги и сверкнул взглядом на Иоанна.
— Я отказываюсь от пострига и приму ту же меру, что выбрал мой брат.
Иоанн только расхохотался.
— Ну вы-то меня, милый мой, теперь интересуете уже в последнюю очередь. Равно как и ваш выбор. Все, что могли, вы уже подписали, — с этими словами папа достал пергамент об отречении епископа Порто.
— Как это произошло? — спросил Бениньо.
— Я догадывался, что вы струхнете разговаривать со мной по отдельности. Я приехал сюда гораздо раньше, чем вы рассчитывали, и стал свидетелем вашей забавной переписки. Первым в паутину попался наш милейший отец Константин.
— Брат мой, прости меня! — Константин простер руки к Бениньо. Тот взял их в свои ладони и крепко сжал.
— Господь прощает, и мы должны, — ответил Бениньо.
— Это все очень трогательно, — сказал Иоанн, — но нам пора определяться. Итак? — папа подвесил фразу на полуслове.
Несколько минут не было слышно ничего, кроме плеска волн Тибра. Но если бы совесть и страх, боровшиеся сейчас в душе отца Бениньо, могли говорить, их крики заглушили бы собой даже раскаты майского грома. В этой яростной битве победил неожиданно проснувшийся хитрый разум.
— Давайте ваши бумаги, Октавиан. Я подчиняюсь вашей воле.
— Как? — удивился и почему-то обрадовался Константин.
— В этом случае наша служба Господу будет продолжена, а разве не на эту миссию однажды мы себя обрекли? — ответил епископ Остии, и Константин почувствовал в голосе Бениньо намек, что служба будет продолжена не только Создателю мира сего. Иоанн это тоже услышал, но решил на сей раз промолчать, сегодняшняя победа его вполне устраивала, а искать добра от добра есть во все времена дело пустое.
Глава 18 - Эпизод 18. 1714-й год с даты основания Рима, 1-й год правления базилевса Романа Второго Младшего (июнь 960 года от Рождества Христова).
Честолюбие все-таки прекраснейшая из страстей человеческих! Пусть оно всегда сопряжено с гордыней, пусть нередко соседствует с жадностью, нетерпением, дерзостью и порой побуждает на грехи, которые принято относить к смертным. Зато именно оно, как ничто иное, толкает вперед скрипучее колесо Цивилизации. За всеми подвигами былинных героев, за войнами и переворотами, за успешными карьерами, научными открытиями, спортивными рекордами так или иначе, зримо или незримо стоит тень великого честолюбия их основных творцов. Они могли быть святыми или грешниками, победителями или проигравшими, преступниками или меценатами, но лишь одно качество всегда было присуще им всем. Честолюбие! Честолюбие расцвечивает яркими звездами небосклон Истории, на который потомки не устают любоваться спустя века и тысячелетия. И упоминание неба как образа здесь более чем уместно. Взгляните на ночное небо — оно точнее всего отражает итог десяти тысяч лет истории человечества. Неисчезающая Луна, как единое божество народов мира, вне зависимости от имени и образа. Видимые глазу звезды — это ведь главные герои ушедших веков, от Цезаря и Гомера до Наполеона и Эйнштейна. Звезды, чье присутствие обнаруживается с помощью телескопа, сродни персонам, известным профессиональным историкам или ученым, они не уступают первым, они существуют в этом мире, но волею судеб их орбиты все дальше и дальше от нас, а многие из них погасли навсегда и стерты из памяти людской. И, наконец, мириады безвестной невидимой космической пыли, которой так и не суждено стать ни яркой звездой, ни темной планетой, — след тех, в ком честолюбие не получило должного развития или же было растеряно и уничтожено в течение недолгого, по меркам Вселенной, и неудачного пути к признанию.
Или же тех, в ком честолюбие отсутствовало и отсутствует напрочь. Такие люди тоже есть, они повсюду, они живут с вами по соседству, они стоят с вами в очереди за хлебом, они радуются своим ничтожным победам, вроде прибавки к жалованью, и седеют от жалких неудач типа проигрыша любимой команды и непроросшей по весне капусты. Но прежде чем одарить их заслуженной порцией презрения от вас, бесспорно неординарной и талантливой личности, примите к сведению, что эти люди, скорее всего, вас счастливее, а кроме того, поднимите-ка еще раз глаза к небу — соотношение видимых звезд к остальному пространству вполне точно обозначает ваши шансы оставить после себя столь же значимый для человечества след.
Третий аббат Клюнийского монастыря, почтенный отец Аймар, принадлежал к числу тех, в ком честолюбия не было с рождения. Да и откуда тому было взяться в семье потомственных кожевников, дни и годы напролет не покидавших склоны холма Фурвьер и без устали выполнявших заказы почтенных отцов Молящегося города ! Соседство с церковным кварталом, похожим, к слову, на Город Льва в Риме, с одной стороны, давало семье Аймара гарантии от голодной смерти, с другой — привязывало кожевников к холму Фурвьер хуже тюремных цепей. Все детство Аймара прошло в бесконечном мытье зловонных шкур, а наступление юности ознаменовалось только тем, что ему было доверено еще более тяжелое и противное мездрение, то есть удаление со шкур жира и остатков мяса.
Неприятные особенности ремесла, как правило, отпугивали от их улицы случайных гостей. Тем удивительнее для Аймара стал визит в их скромное жилище молодого монаха, шедшего из самого Парижа в аббатство Бом, но решившего по пути сделать заметный крюк и наведаться в Молящийся город. В ответ на удивление хозяев монах рассказал им о неизвестном, к их стыду, Корнилии, которому однажды ангел приказал отыскать Святого Петра в доме кожевников . Речь монаха была удивительна, его ученость и знакомство с Ремигием Осерским вызывали в Аймаре благоговение, граничащее со страхом, тем более что весь багаж гостя состоял из мелких коровьих шкурок, испещренных загадочными письменами. Родители поручили Аймару сопровождать гостя в течение тех двух дней, которые тот провел в Лионе, и это время показалось пятнадцатилетнему подмастерью, избавленному наконец от чистки шкур, пребыванием в раю. В ночь накануне ухода гостя он, набравшись смелости, упал к ногам монаха.
— Святой отец, умоляю тебя так, как только могу и умею, разреши мне последовать за тобой!
Монах, выслушавший его сбивчивые трепетные мольбы, заявил следующее:
— Я не имею права отбирать из семьи будущего кормильца, но также не имею права отказывать просящему. Я буду ждать тебя завтра на дижонской дороге, ровно до полудня. Думай и решай сам!
Это был первый выигрышный лотерейный билет, доставшийся простаку Аймару. Наутро он, воспользовавшись разрешением ненадолго отлучиться, навсегда покинул родной дом. В тот день сердце едва не разорвало ему грудную клетку, но не от горечи расставания с родными, а от одной только мысли, что ученый монах вдруг решит не дожидаться его. К тому же он до тошноты боялся опоздать, ведь ему пришлось бежать наугад и, к стыду своему, он на тот момент не представлял, какая из выходящих за город дорог ведет к Дижону, а спросить кого-то он боялся. Увидев монаха, сидевшего возле дороги прямо на самой земле, Аймар упал перед ним от изнеможения и великой радости, подогнувшей ему колени. Монах, в свою очередь, удивился тому, что на плечах Аймара висело несколько тяжеленных коровьих шкур.
— А это зачем? — спросил он.
Аймар, смутившись, пояснил, что взял их с собой, чтобы было что на первых порах обменять на пропитание. Монах в ответ прочел тому известную проповедь о птицах небесных, которых за одно существование в этом мире одаривает Господь, но про себя отметил житейскую мудрость Аймара. Через несколько дней они достигли аббатства Бом, где их встретил настоятель, отец Бернон, под суровым взглядом которого Аймар почувствовал себя крайне неуютно.
— Обучен ли он грамоте, брат Одон? — спросил аббат молодого монаха и недовольно нахмурился, услышав, что нет. — Как же он будет помогать тебе в библиотеке?
Тем не менее Одону удалось настоять на том, чтобы Аймар остался при нем, а не был отправлен на строительство очередной капеллы, которые отец Бернон в те годы активно штамповал, словно куличи в песочнице, в бургундских и аквитанских землях. Следующие месяцы Аймар, за исключением совместных с братией молитв, провел в стенах монастырской библиотеки, среди множества приятно пахнущих крученых пергаментов. Он и не подозревал, что коровьи шкурки могут пахнуть так хорошо! В первый же день Одон усадил его за стол, сунул ему под нос склянку чернил и пучок острых стилосов и попросил скопировать письмена с одного пергамента на другой.
— Хотя ты не умеешь читать, все же постарайся в точности перерисовать их. Или же отправляйся к плотникам отца Бернона.
Стимул был выбран удачно, и пусть упрямые пальцы отказывались гнуться как следует, пусть от напряжения к вечеру заслезились глаза, а на тех же загрубелых пальцах от непривычной работы обильно проступили волдыри, но пергамент был скопирован с исключительной точностью. Как и с десяток других, в тот день ему подсунутых.
— Ты остаешься при мне, — ответил Одон, и Аймар во второй раз в жизни выиграл в лотерею.
Работа в монастырской библиотеке стала для Аймара временем почти ежедневных открытий, в течение которого его сознанию стала постепенно открываться суть исполняемого: странные значки, старательно выводимые им, сначала обрели звучание, затем стали складываться в слова и далее во фразы, за которыми уже постепенно проступал силуэт излагаемой мысли. Мало-помалу в душе бывшего кожевника пропал страх быть прогнанным за ненадобностью из монастыря и даже казавшийся вечным страх подвести своего благодетеля, к которому Аймар продолжал относиться с благоговением. Надо сказать, что его признательность к брату Одону однажды чуть не довела Аймара до непристойной драки, когда он случайно услышал, как братия монастыря втихаря называет Одона «могильщиком» за его вечно потупленный взор. Таким образом, оставался только один ничем не истребимый страх — страх перед суровым отцом Берноном, а потому Аймар воспринял с удвоенной радостью предложение Одона последовать за ним в Орильяк, где недавно скончался и оставил бесхозным местное аббатство благочестивый граф Геральд .
— Нет, брат Одон, усердие брата Аймара будет нам более полезно при строительстве нового монастыря в Клюни на месте замка герцога Гильома, нашего благословенного Господом покровителя, — ответил Бернон и тем самым поверг Аймара в глубокую печаль. Его дороги с ангелом-хранителем, каковым для Аймара являлся брат Одон, разошлись на несколько лет.
В числе двенадцати монахов, по шесть из монастырей Бома и Жиньи, брат Аймар прибыл в старый охотничий замок аквитанских герцогов. Переписывание старинных рукописей было надолго забыто, теперь промежутки между молитвами были заполнены исключительно строительными работами. Аймар таскал тяжелые камни, строгал доски и втихомолку куксился, не подозревая, что столь непростым образом зарабатывал себе на третий и самый главный выигрыш в лотерее, розыгрыш которой состоялся тридцать лет спустя.
За это время построенный двенадцатью монахами монастырь стал известен всему христианскому миру, к его стенам начали стекаться ищущие спасения, приюта и доброго слова люди из всех франкских королевств, а имена первых настоятелей аббатства, Бернона и Одона, заняли почетное место вровень с именем святого Бенедикта, чей устав они неукоснительно практиковали. Сам Аймар все эти годы провел почти безвылазно в Клюни, в отличие от своих учителей, благодаря усилиям которых клюнийская конгрегация начала распространяться по всей Бургундии, проникла в Италию и достигла самого Рима. После завершения строительства первых сооружений монастыря Аймар вновь вернулся к работе в библиотеке и, под диктовку брата Одона, в компании еще нескольких братьев, добросовестно написал для своего патрона биографию Геральда Орильякского.
Однако ход времени неумолим, и однажды новому монастырю настала пора проститься с его основателями.
