Его опасения оправдались. Епископ, не в пример папе, быстренько расправился с каявшимися воспитанницами и, выходя из сакристия, не успел вовремя стереть со своего лица гримасу разочарования. Поскольку папа оставался занятым в соседней исповедальне, Констатин решился на атаку.
— Я так понимаю, что грехи воспитанниц оказались не слишком многочисленны. Вам не потребовалось много времени выслушать их.
— Ангельские души, неиспорченные души, сын мой!
— В монастыре остались и другие воспитанницы, которые не менее этих желали бы раскаяться в своих грехах служителю церкви.
Манассия улыбнулся, рассматривая Константина.
— Почему же их не взяли сюда?
— Потому что существует приказ исповедаться им в грехах своих исключительно в церкви аббатства.
— Их грехи столь велики?
— Не их самих, но их родителей.
— Кто же может принять их раскаяние ответственней, чем Его Святейшество или епископ главных италийских городов?
— Стало быть, вы хотели бы их видеть?
— А в ваших силах их привести?
— Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?
— Только тому, в ком до конца не уверен.
— Надеюсь, что я развею ваши сомнения вскоре после того, как Его Святейшество завершит свою часть дела. Но мне также нужна конфирмация вашим словам и обещаниям.
— Вы получите ее, услышав новости из Сполето. Все, что произойдет там в ближайшие месяцы, будет сделано для вашего блага.
— В таком случае на ваш вопрос, могу ли я представить вам для сокровенной беседы недостающих здесь воспитанниц, я готов ответить утвердительно.
— Прекрасно, в свое время я попрошу вас об этой милости. А сейчас мне достаточно будет, если вы пообещаете мне, точнее моему господину, что отныне станете тем девам самым бдительным слугой и сделаете все от вас зависящее, чтобы эти особы пребывали в здравии. Мне кажется, именно так должен вести себя любящий брат.
— У меня достаточно родственников, к которым я отношусь не менее трепетно. И, раз уж мы заговорили о них, хотел бы получить от вас и Его Святейшества протекцию брату моему Сергию, который по сию пору служит скромным остиарием в церкви Святой Девы Марии в Трастевере.
— Охотно вам это обещаю, мне всегда отрадно видеть настоящую братскую любовь. Замечу, что с возвращением вашей матушки, о чем мы с вами с сегодняшнего дня будем неистово просить Господа, ваш брат может не страшиться потеряться на задворках церковной иерархии. Если уж она однажды водрузила тиару на одного из своих сыновей, также начинавшего когда-то остиарием в этой благословенной трастеверинской базилике, что помешает ей сделать это еще раз? Тем более что никто не будет против. Почти никто.
— Поверьте, мой брат Сергий вполне заслуживает это своей ученостью и смирением.
— Наслышан, наслышан. Но в хлопотах своих не забудьте и о вашей тетушке. Кстати, как ее здоровье?
— Признаться, я давно не разговаривал с нею. Она теперь чаще бывает на своей вилле в Тускулуме, чем в Риме.
— Навещает ли ее благородный сенатор Кресченций? Хотя, — сам себе ответил Манассия, расставив очередные нехитрые силки Константину, — вам, верно, это неведомо.
— Отчего же? Мне ведомо многое, что происходит в Риме. Мессера Кресченция от визитов за город удерживает невероятное количество римских дел и ласки наложниц.
— Да, — понимающе закивал епископ, — мало кто в этом мире предпочтет скисший уксус доброму вину. Сделайте приятное вашей тетушке, навестите ее.
Константин усмехнулся.
— Вы предлагаете мне выбрать скисший уксус?
— Всякая вещь в мире нашем имеет свое предназначение и несет полезные функции. Скисший уксус тоже может быть нам полезен. Хотя бы тем, что был свидетелем событий восьмилетней давности и потому знает, где томится ее сестра. Или же тем, что и по сию пору является членом римского сената. И уксус может быть очень недоволен, что хозяин отныне отказывается его пить.
— Я понял вас, ваше высокопреподобие. Ваш совет мудр, я поступлю согласно вашему совету.
Тем временем двери соседнего сакристия выпустили последнюю воспитанницу, вслед за которой на пороге появился сам папа Стефан, немало утомившийся, выслушивая чужие грехи. После этого священники тепло попрощались с аббатисой и ее подопечными и медленно побрели к трапезной, где они начинали сей вечер. Вновь, как и давеча перед храмом, Константин остановил их перед самым входом.
— Я исполню то, что обещал вам, ваше высокопреподобие. Теперь очередь за вами. Ну а пока, святые отцы, насладитесь беседой друг с другом. До самого комплетория я не нарушу вашего уединения. Рассчитываю, что отныне вы будете доверять мне не менее, чем сегодня я доверился вам.
Вассалы герцога Анскария Сполетского, те немногие, кто за последний месяц не изменил ранее данной ими присяге, терпеливо ожидали распоряжений своего молодого властелина. Герцог некоторое время тому назад позвал их к себе в личный таблинум, но с тех пор не проронил ни слова и даже не повернулся к ним лицом. Все внимание герцога было приковано к тому, что он наблюдал из окна замка. Там, внизу, за стенами его последнего оплота, в самом городе Сполето коварный враг устанавливал свою власть. Анскарий видел, как передовая дружина узурпатора Сарлиона преспокойно вошла в город, как, без малейшего сопротивления, сменила заставы герцога на свои, как заискивающе чернь встретила нового хозяина. До уха герцога донеслись обрывки ее восторженно-лицемерных воплей, а приветственный звон колокольни базилики Сан-Сальваторе свидетельствовал, что ее пастор оказался столь же слаб духом, как и его паства. Со стороны можно было подивиться мужеству, с которым герцог Сполетский внешне переживал свое крушение, но одному только Господу в этот момент было известно, какой ураган свирепствовал сейчас в душе Анскария, и более прочего тому способствовало осознание своего собственного и полного бессилия.
Месяц тому назад в замок сполетских герцогов явился слуга графа Сарлиона. От имени господина, а также его новоиспеченной жены и вдовы предшественника Анскария, он предъявил молодому герцогу требование немедленно покинуть Сполето и уступить его «законным хозяевам». Анскарий воспринял эту угрозу абсолютно спокойно, непозволительно спокойно. И наивно. Он, дабы решить вопрос быстро и бескровно, послал Сарлиону предложение пройти совместно с ним ордалию, причем выбор Божьего суда оставлял за своим соперником. Ответа ждать пришлось долго, и за это время к Сарлиону подошло сильное подкрепление из византийского Таррента, официально оплаченное казной его жены, а неофициально из закромов итальянского короля. Чаша весов весьма ощутимо качнулась в пользу претендента, и лагерь сторонников Анскария начал быстро пустеть.
При этом нельзя сказать, что благородный и смелый Анскарий до сего момента не пользовался уважением в Сполето. Как правитель за эти три года он показал себя куда с лучшей стороны, чем его предшественники Теобальд и Альберих-старший. В управлении обширным герцогством начала наконец появляться некая система, баронская вольница была быстро прижата к ногтю, а в сполетскую казну перестали соваться, как в свою собственную, слуги короля. Однако враги Анскария на удивление легко и быстро перевернули с ног на голову мнение сполетских подданных об их правителе. В своей пропаганде они не придумали ничего уникального, такими методами очернения пользуются и в наши якобы просвещенные дни. Дело в том, что, на беду Анскария, вся Италия, не исключая Сполето, переживала уже третье засушливое лето подряд. Предстоящая зима грозила тысячам людей голодной смертью, и ловким плутам — не важно, в сутане или в кольчуге — оказалось совсем не сложно представить проделки небесной канцелярии как наказание грозного Судии за то, что сполетские подданные допустили власть над собой чужеземца в ущерб «несчастной вдовицы покойного герцога Тибо». Бароны на местах охотно воспользовались шансом отомстить герцогу за недавние ограничения их прав и не только не пресекли вольные речи, но оказались первыми заинтересованными лицами в их повсеместном распространении. На рынках Терни, Камерино и Нарни полились умильные слюни по поводу вдруг обнаруженных достоинств вдовицы Ирины, но с еще большим удовольствием чернь открыла сточные шлюзы в отношении своего нынешнего правителя. Будучи не в состоянии без откровенной и всем видимой лжи очернить самого Анскария, враги герцога пустились во все тяжкие относительно его происхождения. Оставайся к тому моменту в числе живых мать Анскария, красавица Ирменгарда, десятой части эпитетов, звучавших в эти дни в сполетских городах, хватило бы на то, чтобы между двумя славными итальянскими государствами — Сполетским герцогством и Иврейской маркой — разразилась бы полноценная кровавая война.
Но Иврея осталась безучастной к событиям в Сполето. Напрасно Анскарий, опомнившись, забрасывал своему брату запоздалые письма о помощи. Беренгарий, конечно, не преминул обратиться к королю за разъяснениями, но тот выставил все как спор двух равных претендентов, которым он не может отдать предпочтение. Последовавшее со стороны Беренгария напоминание, что Анскарий был назначен герцогом Сполето королевским указом, Гуго изящно парировал своей невероятной забывчивостью, позволившей ему обойти вниманием вдову своего самого любимого-прелюбимого племянника. Обеим сторонам в отношении друг друга было все предельно понятно, один пытался оправдать ложью коварство, другому же был нужен повод не вмешиваться, поскольку воевать с королем за своего сводного брата у Беренгария не было ни желания, ни возможности. В итоге Анскарий получил из Ивреи лишь сигналы моральной поддержки и советы положиться на волю Господню. Аналогичные по своему характеру отписки герцог еще ранее получил также из Рима.
В итоге к концу сентября подле Анскария осталось не более сотни преданных ему людей, запертых, как и он, в замке сполетских герцогов. Половиной его дружины, набранной в основном из местных, командовал мессер Аркод, уважаемый сполетский барон, еще помнивший пирушки Альбериха-старшего. Другой половиной, пришедшей большей частью из Ивреи, руководил молодой бургундец Викберт. Их обоих жестом подозвал к себе Анскарий, когда закончил свои печальные наблюдения из окна замка.
— В городе расположились не менее трехсот мятежников во главе с самим Сарлионом, — сказал герцог.
— Мои люди, вернувшиеся недавно из города, подтверждают ваши слова, мессер, — с поклоном ответил Аркод.
— Я полагаю, что мне необходимо послать Сарлиону новый вызов на Божий суд.
— Ваш вызов постигнет та же участь, что и прежние. Сарлион отделается молчанием. И он прав, в поединке с вами у него шансы малы. Всем известна ваша воинская доблесть.
— В ордалии побеждает не доблесть, а правда, — возразил герцог. После такого аргумента Аркоду осталось только еще раз поклониться.
— Это лишний повод Сарлиону не отвечать, — вступил в разговор Викберт.
— Он же выставит себя трусом перед всеми.
— Лучше быть живым трусом, чем мертвым храбрецом, — ответил Викберт, и стоявший рядом Аркод при таких словах презрительно хмыкнул.
— Хорошо, я предложу ему ордалию, которую поощрял даже сам Карл Великий, христианнейший государь, не желавший проливать ни капли лишней крови.
— Вы имеете в виду испытание крестом? Когда спорщики стоят перед Святым Распятием, разведя руки в стороны, и побеждает тот, кто дольше удержит их на весу?
— Именно так, раз этот трус так печется о собственной шкуре.
— Не думаю, мой кир, что Сарлион согласится даже на такой вид Божьего суда. К чему ему высший суд, когда он неправдой имеет сейчас над вами преимущество? Но не печальтесь, кир, это преимущество не так велико, Сарлиону не под силу будет взять ваш замок. С сотней верных вам людей, с Божьей помощью и крепостью здешних стен вы отстоите вашу жизнь, даже если число мятежников увеличится втрое.
— А оно может увеличиться, и не только втрое, мессер, — возразил Аркод, — к тому же в стенах крепости мало провизии. Нам не выдержать долгой осады.
— Сарлион за последние дни заметно распылил свои силы, поскольку вынужден держать в захваченных городах преданные ему дружины. Заметьте, в войске, занявшем сегодня Сполето, отсутствуют греки.
— Действительно, — согласился Анскарий.
— Не буду спорить, — ответил Аркод, — я только склоняюсь к мнению, что нам необходимо атаковать их первыми.
— Одной сотней против трех? Безумие! — воскликнул Викберт.
— Храбрость перечеркивает преимущество в количестве. А внезапность нашего нападения уже даст преимущество нам. Я предлагаю сделать вылазку этой ночью.
— Если она окажется неудачной, мы потеряем все. Вы, мессер Анскарий, потеряете все.
— Мессер герцог вернее потеряет все, если запрется в этих стенах. В глазах своих подданных их правитель выставит себя неспособным защититься и даст пищу для размышлений, на его ли стороне правда. Время работает против вас, мессер герцог. Скоро зима, амбары замка пусты, ваши люди начнут тайком покидать крепость, а Сарлион, напротив, к зиме может подтянуть сюда новые силы. Голод и позорная сдача будут ждать нас тогда.
— Похоже, вы правы, мессер Аркод, — сказал Анскарий. Но Викберт не сдавался.
— Содержать наемное войско стоит дорого, мессер Аркод. Сарлион к зиме скорее распустит своих людей, нежели привлечет новых. К тому же обратите внимание, мой кир, его люди в Сполето расположились так, что в случае нашей атаки в тылу у нас окажется римская дорога. Я думаю, он подозревает, что мы можем решиться на ночную вылазку, и не исключено, что оставил на римской дороге засаду.
— Я могу послать своих людей, чтобы они проверили это, мессер Викберт.
— Да, это необходимо сделать, мессер Аркод, — вновь согласился со своим вассалом Анскарий, — к тому же, мессеры, я не собираюсь нападать на мятежников тайком. Когда за тобой правда, негоже привлекать к себе в союзники ложь. Я пошлю Сарлиону вызов на бой. Раз уж он сам не отваживается сразиться со мной очно, пусть это сделают наши дружины, а вина за пролитую кровь целиком ляжет на его душу.
— Что ж, — нашел еще один аргумент в свою пользу Аркод, — при дневном свете мы, кстати, сможем быстрее заметить и все хитрости, если к ним прибегнет враг. В том числе и засаду.
— Ваше решение, мой кир, я принимаю с покорностью, — выступил вперед Викберт, — но отмечу, что оно, безусловно храброе и благородное, приведет к еще большим потерям в вашем войске.
Странное дело — обычно безрассудная отвага присуща молодости, тогда как осмотрительность есть качество, приобретаемое опытом. Но в данном случае все обстояло с точностью до наоборот.
— Победа над мятежниками смутит прочие нестойкие сердца, — ответил Аркод, — ваши вассалы увидят, что на вашей стороне Господь, что ваши враги повержены, и вместо одного павшего под ваши баннеры придут пятеро. Считаю, что это надо было сделать много раньше, но вы, мессер герцог, предпочитали слушать советы людей, в жизни своей никогда не слышавших лязга сотни мечей.
Анскарий при этих словах смутился, а Викберт вспыхнул как сухая пакля.
— Благодаря этим советам мессер герцог все еще мессер герцог! — заявил он.
— Только на пергаменте королевского указа, — парировал Аркод.
— Я так понимаю, что грехи воспитанниц оказались не слишком многочисленны. Вам не потребовалось много времени выслушать их.
— Ангельские души, неиспорченные души, сын мой!
— В монастыре остались и другие воспитанницы, которые не менее этих желали бы раскаяться в своих грехах служителю церкви.
Манассия улыбнулся, рассматривая Константина.
— Почему же их не взяли сюда?
— Потому что существует приказ исповедаться им в грехах своих исключительно в церкви аббатства.
— Их грехи столь велики?
— Не их самих, но их родителей.
— Кто же может принять их раскаяние ответственней, чем Его Святейшество или епископ главных италийских городов?
— Стало быть, вы хотели бы их видеть?
— А в ваших силах их привести?
— Вы всегда отвечаете вопросом на вопрос?
— Только тому, в ком до конца не уверен.
— Надеюсь, что я развею ваши сомнения вскоре после того, как Его Святейшество завершит свою часть дела. Но мне также нужна конфирмация вашим словам и обещаниям.
— Вы получите ее, услышав новости из Сполето. Все, что произойдет там в ближайшие месяцы, будет сделано для вашего блага.
— В таком случае на ваш вопрос, могу ли я представить вам для сокровенной беседы недостающих здесь воспитанниц, я готов ответить утвердительно.
— Прекрасно, в свое время я попрошу вас об этой милости. А сейчас мне достаточно будет, если вы пообещаете мне, точнее моему господину, что отныне станете тем девам самым бдительным слугой и сделаете все от вас зависящее, чтобы эти особы пребывали в здравии. Мне кажется, именно так должен вести себя любящий брат.
— У меня достаточно родственников, к которым я отношусь не менее трепетно. И, раз уж мы заговорили о них, хотел бы получить от вас и Его Святейшества протекцию брату моему Сергию, который по сию пору служит скромным остиарием в церкви Святой Девы Марии в Трастевере.
— Охотно вам это обещаю, мне всегда отрадно видеть настоящую братскую любовь. Замечу, что с возвращением вашей матушки, о чем мы с вами с сегодняшнего дня будем неистово просить Господа, ваш брат может не страшиться потеряться на задворках церковной иерархии. Если уж она однажды водрузила тиару на одного из своих сыновей, также начинавшего когда-то остиарием в этой благословенной трастеверинской базилике, что помешает ей сделать это еще раз? Тем более что никто не будет против. Почти никто.
— Поверьте, мой брат Сергий вполне заслуживает это своей ученостью и смирением.
— Наслышан, наслышан. Но в хлопотах своих не забудьте и о вашей тетушке. Кстати, как ее здоровье?
— Признаться, я давно не разговаривал с нею. Она теперь чаще бывает на своей вилле в Тускулуме, чем в Риме.
— Навещает ли ее благородный сенатор Кресченций? Хотя, — сам себе ответил Манассия, расставив очередные нехитрые силки Константину, — вам, верно, это неведомо.
— Отчего же? Мне ведомо многое, что происходит в Риме. Мессера Кресченция от визитов за город удерживает невероятное количество римских дел и ласки наложниц.
— Да, — понимающе закивал епископ, — мало кто в этом мире предпочтет скисший уксус доброму вину. Сделайте приятное вашей тетушке, навестите ее.
Константин усмехнулся.
— Вы предлагаете мне выбрать скисший уксус?
— Всякая вещь в мире нашем имеет свое предназначение и несет полезные функции. Скисший уксус тоже может быть нам полезен. Хотя бы тем, что был свидетелем событий восьмилетней давности и потому знает, где томится ее сестра. Или же тем, что и по сию пору является членом римского сената. И уксус может быть очень недоволен, что хозяин отныне отказывается его пить.
— Я понял вас, ваше высокопреподобие. Ваш совет мудр, я поступлю согласно вашему совету.
Тем временем двери соседнего сакристия выпустили последнюю воспитанницу, вслед за которой на пороге появился сам папа Стефан, немало утомившийся, выслушивая чужие грехи. После этого священники тепло попрощались с аббатисой и ее подопечными и медленно побрели к трапезной, где они начинали сей вечер. Вновь, как и давеча перед храмом, Константин остановил их перед самым входом.
— Я исполню то, что обещал вам, ваше высокопреподобие. Теперь очередь за вами. Ну а пока, святые отцы, насладитесь беседой друг с другом. До самого комплетория я не нарушу вашего уединения. Рассчитываю, что отныне вы будете доверять мне не менее, чем сегодня я доверился вам.
Глава 32 - Эпизод 32. 1694-й год с даты основания Рима, 20-й год правления базилевса Романа Лакапина (сентябрь 940 года от Рождества Христова)
Вассалы герцога Анскария Сполетского, те немногие, кто за последний месяц не изменил ранее данной ими присяге, терпеливо ожидали распоряжений своего молодого властелина. Герцог некоторое время тому назад позвал их к себе в личный таблинум, но с тех пор не проронил ни слова и даже не повернулся к ним лицом. Все внимание герцога было приковано к тому, что он наблюдал из окна замка. Там, внизу, за стенами его последнего оплота, в самом городе Сполето коварный враг устанавливал свою власть. Анскарий видел, как передовая дружина узурпатора Сарлиона преспокойно вошла в город, как, без малейшего сопротивления, сменила заставы герцога на свои, как заискивающе чернь встретила нового хозяина. До уха герцога донеслись обрывки ее восторженно-лицемерных воплей, а приветственный звон колокольни базилики Сан-Сальваторе свидетельствовал, что ее пастор оказался столь же слаб духом, как и его паства. Со стороны можно было подивиться мужеству, с которым герцог Сполетский внешне переживал свое крушение, но одному только Господу в этот момент было известно, какой ураган свирепствовал сейчас в душе Анскария, и более прочего тому способствовало осознание своего собственного и полного бессилия.
Месяц тому назад в замок сполетских герцогов явился слуга графа Сарлиона. От имени господина, а также его новоиспеченной жены и вдовы предшественника Анскария, он предъявил молодому герцогу требование немедленно покинуть Сполето и уступить его «законным хозяевам». Анскарий воспринял эту угрозу абсолютно спокойно, непозволительно спокойно. И наивно. Он, дабы решить вопрос быстро и бескровно, послал Сарлиону предложение пройти совместно с ним ордалию, причем выбор Божьего суда оставлял за своим соперником. Ответа ждать пришлось долго, и за это время к Сарлиону подошло сильное подкрепление из византийского Таррента, официально оплаченное казной его жены, а неофициально из закромов итальянского короля. Чаша весов весьма ощутимо качнулась в пользу претендента, и лагерь сторонников Анскария начал быстро пустеть.
При этом нельзя сказать, что благородный и смелый Анскарий до сего момента не пользовался уважением в Сполето. Как правитель за эти три года он показал себя куда с лучшей стороны, чем его предшественники Теобальд и Альберих-старший. В управлении обширным герцогством начала наконец появляться некая система, баронская вольница была быстро прижата к ногтю, а в сполетскую казну перестали соваться, как в свою собственную, слуги короля. Однако враги Анскария на удивление легко и быстро перевернули с ног на голову мнение сполетских подданных об их правителе. В своей пропаганде они не придумали ничего уникального, такими методами очернения пользуются и в наши якобы просвещенные дни. Дело в том, что, на беду Анскария, вся Италия, не исключая Сполето, переживала уже третье засушливое лето подряд. Предстоящая зима грозила тысячам людей голодной смертью, и ловким плутам — не важно, в сутане или в кольчуге — оказалось совсем не сложно представить проделки небесной канцелярии как наказание грозного Судии за то, что сполетские подданные допустили власть над собой чужеземца в ущерб «несчастной вдовицы покойного герцога Тибо». Бароны на местах охотно воспользовались шансом отомстить герцогу за недавние ограничения их прав и не только не пресекли вольные речи, но оказались первыми заинтересованными лицами в их повсеместном распространении. На рынках Терни, Камерино и Нарни полились умильные слюни по поводу вдруг обнаруженных достоинств вдовицы Ирины, но с еще большим удовольствием чернь открыла сточные шлюзы в отношении своего нынешнего правителя. Будучи не в состоянии без откровенной и всем видимой лжи очернить самого Анскария, враги герцога пустились во все тяжкие относительно его происхождения. Оставайся к тому моменту в числе живых мать Анскария, красавица Ирменгарда, десятой части эпитетов, звучавших в эти дни в сполетских городах, хватило бы на то, чтобы между двумя славными итальянскими государствами — Сполетским герцогством и Иврейской маркой — разразилась бы полноценная кровавая война.
Но Иврея осталась безучастной к событиям в Сполето. Напрасно Анскарий, опомнившись, забрасывал своему брату запоздалые письма о помощи. Беренгарий, конечно, не преминул обратиться к королю за разъяснениями, но тот выставил все как спор двух равных претендентов, которым он не может отдать предпочтение. Последовавшее со стороны Беренгария напоминание, что Анскарий был назначен герцогом Сполето королевским указом, Гуго изящно парировал своей невероятной забывчивостью, позволившей ему обойти вниманием вдову своего самого любимого-прелюбимого племянника. Обеим сторонам в отношении друг друга было все предельно понятно, один пытался оправдать ложью коварство, другому же был нужен повод не вмешиваться, поскольку воевать с королем за своего сводного брата у Беренгария не было ни желания, ни возможности. В итоге Анскарий получил из Ивреи лишь сигналы моральной поддержки и советы положиться на волю Господню. Аналогичные по своему характеру отписки герцог еще ранее получил также из Рима.
В итоге к концу сентября подле Анскария осталось не более сотни преданных ему людей, запертых, как и он, в замке сполетских герцогов. Половиной его дружины, набранной в основном из местных, командовал мессер Аркод, уважаемый сполетский барон, еще помнивший пирушки Альбериха-старшего. Другой половиной, пришедшей большей частью из Ивреи, руководил молодой бургундец Викберт. Их обоих жестом подозвал к себе Анскарий, когда закончил свои печальные наблюдения из окна замка.
— В городе расположились не менее трехсот мятежников во главе с самим Сарлионом, — сказал герцог.
— Мои люди, вернувшиеся недавно из города, подтверждают ваши слова, мессер, — с поклоном ответил Аркод.
— Я полагаю, что мне необходимо послать Сарлиону новый вызов на Божий суд.
— Ваш вызов постигнет та же участь, что и прежние. Сарлион отделается молчанием. И он прав, в поединке с вами у него шансы малы. Всем известна ваша воинская доблесть.
— В ордалии побеждает не доблесть, а правда, — возразил герцог. После такого аргумента Аркоду осталось только еще раз поклониться.
— Это лишний повод Сарлиону не отвечать, — вступил в разговор Викберт.
— Он же выставит себя трусом перед всеми.
— Лучше быть живым трусом, чем мертвым храбрецом, — ответил Викберт, и стоявший рядом Аркод при таких словах презрительно хмыкнул.
— Хорошо, я предложу ему ордалию, которую поощрял даже сам Карл Великий, христианнейший государь, не желавший проливать ни капли лишней крови.
— Вы имеете в виду испытание крестом? Когда спорщики стоят перед Святым Распятием, разведя руки в стороны, и побеждает тот, кто дольше удержит их на весу?
— Именно так, раз этот трус так печется о собственной шкуре.
— Не думаю, мой кир, что Сарлион согласится даже на такой вид Божьего суда. К чему ему высший суд, когда он неправдой имеет сейчас над вами преимущество? Но не печальтесь, кир, это преимущество не так велико, Сарлиону не под силу будет взять ваш замок. С сотней верных вам людей, с Божьей помощью и крепостью здешних стен вы отстоите вашу жизнь, даже если число мятежников увеличится втрое.
— А оно может увеличиться, и не только втрое, мессер, — возразил Аркод, — к тому же в стенах крепости мало провизии. Нам не выдержать долгой осады.
— Сарлион за последние дни заметно распылил свои силы, поскольку вынужден держать в захваченных городах преданные ему дружины. Заметьте, в войске, занявшем сегодня Сполето, отсутствуют греки.
— Действительно, — согласился Анскарий.
— Не буду спорить, — ответил Аркод, — я только склоняюсь к мнению, что нам необходимо атаковать их первыми.
— Одной сотней против трех? Безумие! — воскликнул Викберт.
— Храбрость перечеркивает преимущество в количестве. А внезапность нашего нападения уже даст преимущество нам. Я предлагаю сделать вылазку этой ночью.
— Если она окажется неудачной, мы потеряем все. Вы, мессер Анскарий, потеряете все.
— Мессер герцог вернее потеряет все, если запрется в этих стенах. В глазах своих подданных их правитель выставит себя неспособным защититься и даст пищу для размышлений, на его ли стороне правда. Время работает против вас, мессер герцог. Скоро зима, амбары замка пусты, ваши люди начнут тайком покидать крепость, а Сарлион, напротив, к зиме может подтянуть сюда новые силы. Голод и позорная сдача будут ждать нас тогда.
— Похоже, вы правы, мессер Аркод, — сказал Анскарий. Но Викберт не сдавался.
— Содержать наемное войско стоит дорого, мессер Аркод. Сарлион к зиме скорее распустит своих людей, нежели привлечет новых. К тому же обратите внимание, мой кир, его люди в Сполето расположились так, что в случае нашей атаки в тылу у нас окажется римская дорога. Я думаю, он подозревает, что мы можем решиться на ночную вылазку, и не исключено, что оставил на римской дороге засаду.
— Я могу послать своих людей, чтобы они проверили это, мессер Викберт.
— Да, это необходимо сделать, мессер Аркод, — вновь согласился со своим вассалом Анскарий, — к тому же, мессеры, я не собираюсь нападать на мятежников тайком. Когда за тобой правда, негоже привлекать к себе в союзники ложь. Я пошлю Сарлиону вызов на бой. Раз уж он сам не отваживается сразиться со мной очно, пусть это сделают наши дружины, а вина за пролитую кровь целиком ляжет на его душу.
— Что ж, — нашел еще один аргумент в свою пользу Аркод, — при дневном свете мы, кстати, сможем быстрее заметить и все хитрости, если к ним прибегнет враг. В том числе и засаду.
— Ваше решение, мой кир, я принимаю с покорностью, — выступил вперед Викберт, — но отмечу, что оно, безусловно храброе и благородное, приведет к еще большим потерям в вашем войске.
Странное дело — обычно безрассудная отвага присуща молодости, тогда как осмотрительность есть качество, приобретаемое опытом. Но в данном случае все обстояло с точностью до наоборот.
— Победа над мятежниками смутит прочие нестойкие сердца, — ответил Аркод, — ваши вассалы увидят, что на вашей стороне Господь, что ваши враги повержены, и вместо одного павшего под ваши баннеры придут пятеро. Считаю, что это надо было сделать много раньше, но вы, мессер герцог, предпочитали слушать советы людей, в жизни своей никогда не слышавших лязга сотни мечей.
Анскарий при этих словах смутился, а Викберт вспыхнул как сухая пакля.
— Благодаря этим советам мессер герцог все еще мессер герцог! — заявил он.
— Только на пергаменте королевского указа, — парировал Аркод.
