- Я посчитал, что стены монастыря, унылого и заброшенного, сильнее всего будут терзать тело вашей супруги, Бозон. Представляю, как очень скоро она будет метаться в своей келье, ища выход черной страсти. Но на первое время ее душа будет спокойна, ибо я на прощание дал ей свое благословение. Примерно также, накануне вашего ареста, вашу дочь благословил мой племянник.
Бозон начал медленно пониматься с колен. Гуго на всякий случай поискал глазами свою стражу.
- Но все же судьба вашей жены оказалась куда более завидной, чем участь вашего сына, Бозон.
- Что? Что случилось с Ротбальдом? Что ты с ним сделал? – только такой хладнокровный по природе человек, как Бозон, мог в данной ситуации еще найти в себе силы задавать вопросы.
- Поставь себя на мое место, Бозон, и сам ответь, что я с ним мог сделать? Разумеется, я не мог оставить ваши земли под его управлением, это было бы крайне неразумно, пример франконского Эберхарда тому подтверждение. Разумеется, я не мог после этого оставить Ротбальда и на свободе – тот же Оттон, отобрав мерзебургские земли у Танкмара, но оставив его на свободе, заимел себе злейшего врага, вольного в своих действиях и способного смущать сердца других людей. Но, даже держа твоего сына в заключении, я не избавил бы себя полностью от угроз измены, ее щупальца повсюду и в любой момент ваш сын мог быть освобождён для мести. Оставляя его в мире сем, я кроме того подверг бы своего собственного сына возможным будущим потрясениям, а мне так хочется передать ему мои владения при полном согласии вассалов и отсутствии претензий с чьей-либо стороны. Ваш сын убит, убит на прошлой седмице и по моему приказу. Я рассудил, что только в этом случае дерево измены, произрастающее в нашей семье, никогда не даст новые побеги.
Раздавленный горем Бозон пошатнулся и схватился за край стола. Гуго сделал опасливый знак рукой, и из глубин темницы призраками выступила стража. Но у Бозона уже не было сил решиться на последний отчаянный поступок, он зашёлся долгим кашлем, время от времени срываясь на хриплый стон. Отдышавшись, он поднял на своего брата глаза. Ярость, полыхавшая в них, казалось, могла осветить стены его темницы.
- Будь ты проклят, пес! За все то горе, что ты сеешь вокруг себя. За десятки поломанных тобой судеб, за осквернение памяти нашей матери, за надругательства над благородными девами, за разрушение и смерть нашей семьи. Будь ты проклят, Левиафан! Ты убил всех своих сводных братьев, ты уничтожил свою сводную сестру, вдоволь попользовавшись ею. Там где ты, там слезы и разрушение, интриги и смерть. Будь ты проклят, лукавый и бессердечный Сатана, в погоне за коронами ты растоптал мою семью, будь ты проклят, будь ты навсегда проклят!
Страстный монолог Бозона прервался его рыданиями. Гуго, оценив состояние брата, сделал знак своим людям исчезнуть и зашипел язвительно, как умел только он один:
- Блестящая речь, Бозон! Блестящая! Наконец-то ты открылся! Но что мы услышали? Допустим, я Левиафан, но ты тогда кто? Как будто все сказанное тобой я творил без всякого твоего участия. Как будто это не ты отравил нашего брата Гвидо, как будто не ты подстроил западню для Ламберта. Напомни мне, может я забыл, протестовал ли ты против объявления бастардами всех детей нашей матери от ее брака с Адальбертом? Ты всюду следовал за мной и всегда получал от меня награды за все то, в чем сейчас упрекаешь меня. В одном только ты упрекнуть меня не можешь. А я могу. Какой бы я ни был, но я всюду поддерживал вас, таскал вас за собой и одаривал вас всем, чем владел. Откуда у тебя появилось графство Арльское? Кто тебе подарил графство Тосканское? И вот что я скажу тебе, Бозон - нашему Господу всевидящему проще оценивать нас, ибо он видит сокровенные помыслы наши. Но я не Господь, мне неведомо, что в мыслях у тебя, но видя твои поступки и слыша твои слова, я не могу быть уверенным, что в один несчастный день ты не нанесёшь мне удар в спину. Я проверял тебя, Бозон, и ты этой проверки не выдержал. Твой сын еще жив, но своими словами, которые в кои-то веки искренне прорвались из души твоей, ты сам вынес приговор и себе, и своему Ротбальду. Прощай! У меня слишком много врагов, чтобы иметь подле себя ненадежных друзей.
С этими словами Гуго действительно направился к выходу, приказав своим людям выступить из тюремного небытия и осветить ему дорогу.
- Каин! Каин имя твоё! - отчаянно прокричал вслед ему Бозон. Гуго на секунду обернулся, неизменная улыбка заплясала на его губах:
- Может быть я Каин. Может быть. Только ты не Авель.
Весь 939 год от Воплощения Господа нашего и добрую часть года следующего Гуго Арльский провел почти не покидая пределов Павии. Со стороны людей, плохо знающих короля, а также со стороны тех недругов, что спешили выдать желаемое за действительное, могло показаться, что Гуго после множества неудач забился в свою нору, опасаясь возмездия со стороны все более крепнущих и множащихся врагов. Имелось также на сей счет мнение, что Гуго, утомившись от собственных авантюр, все чаще задумывается о передаче своих регалий сыну Лотарю, что к такому решению его все сильнее подталкивает очевидный дисбаланс между его союзниками и противниками, где в ряду последних находилось немало тех, в ком его сын еще не вызывал к себе однозначного отторжения. Скажем так, почва для подобных рассуждений, безусловно, имелась, но этой почве еще было далеко до обильных всходов. Гуго, перешагнув пятидесятилетний рубеж, еще не утратил прежней веры в себя и в свою звезду, но накопленный им немалый опыт интриг заставлял отнестить к новой планируемой кампании с максимально возможной тщательностью и необходимостью. И, прежде всего, надлежало обезопасить тылы и отвлечь внимание своих наиболее опасных врагов.
Дипломатическая служба короля Гуго в десятом веке справедливо считалась лучшей в Европе, уступая разве что папской. Конечно, речь здесь не ведется о службе как о специализированном департаменте, таковой в ту эпоху нигде не существовал, просто сами личности королевских послов свидетельствовали о незаурядном уме и хитрости их владыки, а также о его умении выбирать. В течении 939 года королем были организованы три широких посольства в Рим, Константинополь и Майнц, и таковыми действиями король, как ни странно, добился для себя куда больших успехов нежели когда сам со свитой блуждал по землям Южной Европы, вызывая своими действиями откровенное раздражение коронованных соседей.
Первые плоды упали к ногам короля очень скоро. 13 июля 939 года в результате сердечного приступа скончался папа Лев Седьмой. Хотелось бы по этому случаю к сухому факту печального события присовокупить по возможности лестную характеристику скончавшемуся понтифику, но крайняя скудость фактов о его деяниях позволяет предположить, что папа Лев, по всей видимости, был человеком тихим и безобидным, и в самостоятельности своей ничуть не отличался от своего предшественника, Иоанна Двенадцатого Тусколо, которого его родной брат Альберих содержал под фактическим домашним арестом. Все три с половиной года понтификата Льва прошли под знаком его безмолвного подчинения воле молодого принцепса, за все это время ни один документ из папской канцелярии не увидел свет без одобрения «славного принца всех римлян», как подобострастно величал диктатора папа. Да-да-да, вздох сожаления здесь будет вполне уместен, своим властным управлением Мароция и Альберих надолго избавили трон Святого Петра от ярких персонажей, поочередно усаживая на нем своих тряпичных безликих кукол. Но зло, как и добро, не бывает абсолютным, и с высоты минувших веков сейчас представляется, что пребывание во главе христианского мира таких бессловесных овец, как Лев Седьмой, для пикирующего в те годы вниз авторитета Римской Церкви послужило скорее благом, своего рода передышкой между чересчур яркими предшественниками и последователями, на века опозорившими своей «яркостью» Латеранский и Ватиканский холмы.
Удача же короля Гуго заключалась в том, что на вакантный престол взобрался сорокашестилетний отец Стефан, священник прихода святых Сильвестра и Мартина. Не сказать, что подобный выбор пришелся целиком по сердцу принцепсу Альбериху, Стефан казался ему слишком строптивым и амбициозным. Однако таковой оказалась плата за сознательное удаление из высших сфер Церкви сколь-либо авторитетных фигур, предпринятое Альберихом после его воцарения в Риме. Принцепсу пришлось выбирать между Стефаном и еще более независимо держащимся кардиналом Агапитом, за которым шла немалая часть римского плебса, либо принять на себя смелость поставить во главе Церкви лицо лично ему послушное, но городу малознакомое. Может быть, Альберих так бы и поступил, если бы не язвительные смешки, распространившиеся по городу и обвинявшие покойного папу в содомии, во время которой он будто бы и умер. В итоге принцепс склонился к мнению аббата Одона, который в свои шестьдесят с лишним лет все еще неутомимо курсировал между франкскими и итальянскими землями. В очередной раз удачно по времени посетив Рим, прославленный старец убедил Альбериха в достоинствах Стефана и, тем самым, с блеском выполнил еще одну миссию своего главного покровителя, итальянского короля.
Задержавшись в Риме на несколько дней, отец Одон оказал еще одну услугу Альбериху, поучаствовав в успокоении расшатавшихся нервов горожан при виде полного солнечного затмения случившегося 19 июля. Многие римляне готовы были видеть в сем грозном знамении грядущие беды, вызванные неудачным выбором папы. Были и те, кто утверждал, что Солнце погасло по причине мести гадалок и колдунов, которые покойным папой и с негласной санкции Альбериха этой весной подверглись преследованиям и изгнанию. Отец Одон, собрав граждан на площади перед собором Святого Петра и призвав на помощь все свое красноречие и весь свой авторитет, как водится, перевел внимание римлян на их собственные грехи и на неумолимо приближающийся Страшный суд. Новоиспеченный папа в благодарность за это передал в распоряжение клюнийского аббатства монастырь Святого Илии в Тоскане. Не будем приписывать новому папе чужие заслуги, а также мнимую самостоятельность - накануне подписания папского бреве, преемник Апостола Петра и викарий Господа был вызван во дворец Альбериха, где принцепс, пристально глядя в глаза смущенному таким обхождением папе Стефану, продиктовал тому свою волю.
Следующим успехом Гуго и успехом для всех, кроме него, оставшимся незамеченным, стала женитьба его верного слуги Сарлиона на Ирине, вдове Теобальда Сполетского, дочери одного из комитов Калабрии. Но великие события начинаются частенько с вещей неприметных и обыденных, навряд ли весть об этой свадьбе в тот день нарушила привычный ритм жизни тогдашнего правителя Сполето, герцога Анскария, и уж тем более его сводного брата Беренгария Иврейского.
Главные же новости для Гуго подоспели к лету 940 года. Но о них лучше всех расскажут сами апокрисиарии итальянского короля….
Рыжебородый крепыш Сарлион, граф дворца его королевского высочества, сделал знак препозиту, и тот уже было раскрыл рот для представления нового гостя, как вдруг король, презрев этикет, вскочил с кресла и простер свои объятия вплывающему в приемную залу епископу.
— К дьяволу все ваши условности, милейший Сарлион! Приберегите все свое велеречие для греческих послов. Какие тут могут быть правила и традиции, когда ко мне наконец-то возвращается мой любимый племянник, мой мудрый племянник, мой верный Манассия!
Король постарался схватить в охапку его высокопреподобие, получилось не более чем наполовину. Со стороны могло показаться, что ловкий кот поймал катящийся клубок шерсти.
— Мой язык не может описать тебе всю радость, переполняющую меня от счастья видеть тебя! — Даже во время любовного флирта от короля не часто можно было услышать столь цветистые комплименты. — Сколь же времени я тебя не видел?
— Три года с лишним, мой кир, — пролепетал Манассия, заметно смущенный таким приемом. Зная короля лучше прочих и сожалея о судьбе своего другого дяди, которого уважал не менее короля, Манассия даже слегка испугался, не разыгрывает ли король перед ним одну из своих коварных театральных сцен? Но Гуго как никогда был в этот момент искренен.
— Три года! Силы небесные, три года! — Гуго на мгновение отпустил свою жертву, чтобы патетически всплеснуть руками. — Ну нет, больше на такой срок я тебя ни за что не отпущу.
— Я выполнял ваше поручение, мой кир, и представлял в далеких землях вашу особу, стремясь донести до тамошних властителей все христианские добродетели ваши.
— Не смей оправдываться передо мной, племянник! Кому, как не мне, ведомы твои славные дела в тевтонских землях.
— Мой кир, новости таковы, что…
— Понял, понял тебя! Мессер Сарлион, потрудитесь продолжить прием моих гостей, нам с моим верным племянником необходимо переговорить с глазу на глаз.
Сарлион торжественно поклонился, он обожал такие моменты, сердце его сейчас млело от признательности за королевское доверие. Король же потащил Манассию в свой таблинум, потеряв всякий интерес к тому, что продолжалось в приемной его дворца. На протяжении всего пути в кабинет Гуго продолжал тискать своего пухлого родственника, испытывая, по всей видимости, при этом то же удовольствие, которое испытывает кот, переминая мягкую подушку.
В королевском таблинуме, положив ноги на стол, на котором ворохом громоздились какие-то манускрипты, хозяином расположился Ланфранк. При виде вошедших он стремительно спрыгнул на пол, но бдительный Манассия успел заметить, что невинный отрок до их прихода упражнялся в письме на одном из пергаментов. Ко всеобщему ужасу, епископ поинтересовался творчеством пажа и обнаружил, что тот дополнял своими собственными иллюстрациями страницы Священного Писания. Епископ немедленно наградил дерзкого подростка звонкой затрещиной, однако король здесь выступил адвокатом и, пообещав Манассии примерно наказать сорванца, в заключение попросил Ланфранка обеспечить им с епископом покой и конфиденциальность предстоящего разговора. Служка, почесывая горящий затылок, повиновался.
— Каков нахал! — продолжал кипятиться Манассия, однако Гуго снисходительно фыркнул:
— Да полно вам, племянник. Он, конечно, тот еще проныра, но это мой проныра, один из немногих, которые служат мне не только за деньги. В конце концов, это всего лишь кусок пергамента. Давайте лучше перейдем к делу. Итак, как там поживает наш славный саксонец?
— Чтобы не утомлять вас ожиданием, мой кир, ибо рассказ мне предстоит длинный, скажу сразу, что потомок Карла Великого в ближайшее время может не бояться препон со стороны потомка Видукинда .
Гуго с восторгом хлопнул себя по ляжке и весело рассмеялся.
— Такое ощущение, племянничек, что ты только что прибыл из Константинополя. Неужели при дворе потомка Видукинда также научились говорить столь витиевато, как во дворце базилевса?
— Нет, мой кир. Там принято говорить коротко и ясно. Их язык не столь изощрен, как греческий, но их разум так же подвержен искушениям и склонен к коварству.
Бозон начал медленно пониматься с колен. Гуго на всякий случай поискал глазами свою стражу.
- Но все же судьба вашей жены оказалась куда более завидной, чем участь вашего сына, Бозон.
- Что? Что случилось с Ротбальдом? Что ты с ним сделал? – только такой хладнокровный по природе человек, как Бозон, мог в данной ситуации еще найти в себе силы задавать вопросы.
- Поставь себя на мое место, Бозон, и сам ответь, что я с ним мог сделать? Разумеется, я не мог оставить ваши земли под его управлением, это было бы крайне неразумно, пример франконского Эберхарда тому подтверждение. Разумеется, я не мог после этого оставить Ротбальда и на свободе – тот же Оттон, отобрав мерзебургские земли у Танкмара, но оставив его на свободе, заимел себе злейшего врага, вольного в своих действиях и способного смущать сердца других людей. Но, даже держа твоего сына в заключении, я не избавил бы себя полностью от угроз измены, ее щупальца повсюду и в любой момент ваш сын мог быть освобождён для мести. Оставляя его в мире сем, я кроме того подверг бы своего собственного сына возможным будущим потрясениям, а мне так хочется передать ему мои владения при полном согласии вассалов и отсутствии претензий с чьей-либо стороны. Ваш сын убит, убит на прошлой седмице и по моему приказу. Я рассудил, что только в этом случае дерево измены, произрастающее в нашей семье, никогда не даст новые побеги.
Раздавленный горем Бозон пошатнулся и схватился за край стола. Гуго сделал опасливый знак рукой, и из глубин темницы призраками выступила стража. Но у Бозона уже не было сил решиться на последний отчаянный поступок, он зашёлся долгим кашлем, время от времени срываясь на хриплый стон. Отдышавшись, он поднял на своего брата глаза. Ярость, полыхавшая в них, казалось, могла осветить стены его темницы.
- Будь ты проклят, пес! За все то горе, что ты сеешь вокруг себя. За десятки поломанных тобой судеб, за осквернение памяти нашей матери, за надругательства над благородными девами, за разрушение и смерть нашей семьи. Будь ты проклят, Левиафан! Ты убил всех своих сводных братьев, ты уничтожил свою сводную сестру, вдоволь попользовавшись ею. Там где ты, там слезы и разрушение, интриги и смерть. Будь ты проклят, лукавый и бессердечный Сатана, в погоне за коронами ты растоптал мою семью, будь ты проклят, будь ты навсегда проклят!
Страстный монолог Бозона прервался его рыданиями. Гуго, оценив состояние брата, сделал знак своим людям исчезнуть и зашипел язвительно, как умел только он один:
- Блестящая речь, Бозон! Блестящая! Наконец-то ты открылся! Но что мы услышали? Допустим, я Левиафан, но ты тогда кто? Как будто все сказанное тобой я творил без всякого твоего участия. Как будто это не ты отравил нашего брата Гвидо, как будто не ты подстроил западню для Ламберта. Напомни мне, может я забыл, протестовал ли ты против объявления бастардами всех детей нашей матери от ее брака с Адальбертом? Ты всюду следовал за мной и всегда получал от меня награды за все то, в чем сейчас упрекаешь меня. В одном только ты упрекнуть меня не можешь. А я могу. Какой бы я ни был, но я всюду поддерживал вас, таскал вас за собой и одаривал вас всем, чем владел. Откуда у тебя появилось графство Арльское? Кто тебе подарил графство Тосканское? И вот что я скажу тебе, Бозон - нашему Господу всевидящему проще оценивать нас, ибо он видит сокровенные помыслы наши. Но я не Господь, мне неведомо, что в мыслях у тебя, но видя твои поступки и слыша твои слова, я не могу быть уверенным, что в один несчастный день ты не нанесёшь мне удар в спину. Я проверял тебя, Бозон, и ты этой проверки не выдержал. Твой сын еще жив, но своими словами, которые в кои-то веки искренне прорвались из души твоей, ты сам вынес приговор и себе, и своему Ротбальду. Прощай! У меня слишком много врагов, чтобы иметь подле себя ненадежных друзей.
С этими словами Гуго действительно направился к выходу, приказав своим людям выступить из тюремного небытия и осветить ему дорогу.
- Каин! Каин имя твоё! - отчаянно прокричал вслед ему Бозон. Гуго на секунду обернулся, неизменная улыбка заплясала на его губах:
- Может быть я Каин. Может быть. Только ты не Авель.
Глава 26 - Эпизод 26. 1693-й год с даты основания Рима, 19-й год правления базилевса Романа Лакапина ( 939 год от Рождества Христова)
Весь 939 год от Воплощения Господа нашего и добрую часть года следующего Гуго Арльский провел почти не покидая пределов Павии. Со стороны людей, плохо знающих короля, а также со стороны тех недругов, что спешили выдать желаемое за действительное, могло показаться, что Гуго после множества неудач забился в свою нору, опасаясь возмездия со стороны все более крепнущих и множащихся врагов. Имелось также на сей счет мнение, что Гуго, утомившись от собственных авантюр, все чаще задумывается о передаче своих регалий сыну Лотарю, что к такому решению его все сильнее подталкивает очевидный дисбаланс между его союзниками и противниками, где в ряду последних находилось немало тех, в ком его сын еще не вызывал к себе однозначного отторжения. Скажем так, почва для подобных рассуждений, безусловно, имелась, но этой почве еще было далеко до обильных всходов. Гуго, перешагнув пятидесятилетний рубеж, еще не утратил прежней веры в себя и в свою звезду, но накопленный им немалый опыт интриг заставлял отнестить к новой планируемой кампании с максимально возможной тщательностью и необходимостью. И, прежде всего, надлежало обезопасить тылы и отвлечь внимание своих наиболее опасных врагов.
Дипломатическая служба короля Гуго в десятом веке справедливо считалась лучшей в Европе, уступая разве что папской. Конечно, речь здесь не ведется о службе как о специализированном департаменте, таковой в ту эпоху нигде не существовал, просто сами личности королевских послов свидетельствовали о незаурядном уме и хитрости их владыки, а также о его умении выбирать. В течении 939 года королем были организованы три широких посольства в Рим, Константинополь и Майнц, и таковыми действиями король, как ни странно, добился для себя куда больших успехов нежели когда сам со свитой блуждал по землям Южной Европы, вызывая своими действиями откровенное раздражение коронованных соседей.
Первые плоды упали к ногам короля очень скоро. 13 июля 939 года в результате сердечного приступа скончался папа Лев Седьмой. Хотелось бы по этому случаю к сухому факту печального события присовокупить по возможности лестную характеристику скончавшемуся понтифику, но крайняя скудость фактов о его деяниях позволяет предположить, что папа Лев, по всей видимости, был человеком тихим и безобидным, и в самостоятельности своей ничуть не отличался от своего предшественника, Иоанна Двенадцатого Тусколо, которого его родной брат Альберих содержал под фактическим домашним арестом. Все три с половиной года понтификата Льва прошли под знаком его безмолвного подчинения воле молодого принцепса, за все это время ни один документ из папской канцелярии не увидел свет без одобрения «славного принца всех римлян», как подобострастно величал диктатора папа. Да-да-да, вздох сожаления здесь будет вполне уместен, своим властным управлением Мароция и Альберих надолго избавили трон Святого Петра от ярких персонажей, поочередно усаживая на нем своих тряпичных безликих кукол. Но зло, как и добро, не бывает абсолютным, и с высоты минувших веков сейчас представляется, что пребывание во главе христианского мира таких бессловесных овец, как Лев Седьмой, для пикирующего в те годы вниз авторитета Римской Церкви послужило скорее благом, своего рода передышкой между чересчур яркими предшественниками и последователями, на века опозорившими своей «яркостью» Латеранский и Ватиканский холмы.
Удача же короля Гуго заключалась в том, что на вакантный престол взобрался сорокашестилетний отец Стефан, священник прихода святых Сильвестра и Мартина. Не сказать, что подобный выбор пришелся целиком по сердцу принцепсу Альбериху, Стефан казался ему слишком строптивым и амбициозным. Однако таковой оказалась плата за сознательное удаление из высших сфер Церкви сколь-либо авторитетных фигур, предпринятое Альберихом после его воцарения в Риме. Принцепсу пришлось выбирать между Стефаном и еще более независимо держащимся кардиналом Агапитом, за которым шла немалая часть римского плебса, либо принять на себя смелость поставить во главе Церкви лицо лично ему послушное, но городу малознакомое. Может быть, Альберих так бы и поступил, если бы не язвительные смешки, распространившиеся по городу и обвинявшие покойного папу в содомии, во время которой он будто бы и умер. В итоге принцепс склонился к мнению аббата Одона, который в свои шестьдесят с лишним лет все еще неутомимо курсировал между франкскими и итальянскими землями. В очередной раз удачно по времени посетив Рим, прославленный старец убедил Альбериха в достоинствах Стефана и, тем самым, с блеском выполнил еще одну миссию своего главного покровителя, итальянского короля.
Задержавшись в Риме на несколько дней, отец Одон оказал еще одну услугу Альбериху, поучаствовав в успокоении расшатавшихся нервов горожан при виде полного солнечного затмения случившегося 19 июля. Многие римляне готовы были видеть в сем грозном знамении грядущие беды, вызванные неудачным выбором папы. Были и те, кто утверждал, что Солнце погасло по причине мести гадалок и колдунов, которые покойным папой и с негласной санкции Альбериха этой весной подверглись преследованиям и изгнанию. Отец Одон, собрав граждан на площади перед собором Святого Петра и призвав на помощь все свое красноречие и весь свой авторитет, как водится, перевел внимание римлян на их собственные грехи и на неумолимо приближающийся Страшный суд. Новоиспеченный папа в благодарность за это передал в распоряжение клюнийского аббатства монастырь Святого Илии в Тоскане. Не будем приписывать новому папе чужие заслуги, а также мнимую самостоятельность - накануне подписания папского бреве, преемник Апостола Петра и викарий Господа был вызван во дворец Альбериха, где принцепс, пристально глядя в глаза смущенному таким обхождением папе Стефану, продиктовал тому свою волю.
Следующим успехом Гуго и успехом для всех, кроме него, оставшимся незамеченным, стала женитьба его верного слуги Сарлиона на Ирине, вдове Теобальда Сполетского, дочери одного из комитов Калабрии. Но великие события начинаются частенько с вещей неприметных и обыденных, навряд ли весть об этой свадьбе в тот день нарушила привычный ритм жизни тогдашнего правителя Сполето, герцога Анскария, и уж тем более его сводного брата Беренгария Иврейского.
Главные же новости для Гуго подоспели к лету 940 года. Но о них лучше всех расскажут сами апокрисиарии итальянского короля….
Глава 27 - Эпизод 27. 1694-й год с даты основания Рима, 20-й год правления базилевса Романа Лакапина (июнь 940 года от Рождества Христова)
Рыжебородый крепыш Сарлион, граф дворца его королевского высочества, сделал знак препозиту, и тот уже было раскрыл рот для представления нового гостя, как вдруг король, презрев этикет, вскочил с кресла и простер свои объятия вплывающему в приемную залу епископу.
— К дьяволу все ваши условности, милейший Сарлион! Приберегите все свое велеречие для греческих послов. Какие тут могут быть правила и традиции, когда ко мне наконец-то возвращается мой любимый племянник, мой мудрый племянник, мой верный Манассия!
Король постарался схватить в охапку его высокопреподобие, получилось не более чем наполовину. Со стороны могло показаться, что ловкий кот поймал катящийся клубок шерсти.
— Мой язык не может описать тебе всю радость, переполняющую меня от счастья видеть тебя! — Даже во время любовного флирта от короля не часто можно было услышать столь цветистые комплименты. — Сколь же времени я тебя не видел?
— Три года с лишним, мой кир, — пролепетал Манассия, заметно смущенный таким приемом. Зная короля лучше прочих и сожалея о судьбе своего другого дяди, которого уважал не менее короля, Манассия даже слегка испугался, не разыгрывает ли король перед ним одну из своих коварных театральных сцен? Но Гуго как никогда был в этот момент искренен.
— Три года! Силы небесные, три года! — Гуго на мгновение отпустил свою жертву, чтобы патетически всплеснуть руками. — Ну нет, больше на такой срок я тебя ни за что не отпущу.
— Я выполнял ваше поручение, мой кир, и представлял в далеких землях вашу особу, стремясь донести до тамошних властителей все христианские добродетели ваши.
— Не смей оправдываться передо мной, племянник! Кому, как не мне, ведомы твои славные дела в тевтонских землях.
— Мой кир, новости таковы, что…
— Понял, понял тебя! Мессер Сарлион, потрудитесь продолжить прием моих гостей, нам с моим верным племянником необходимо переговорить с глазу на глаз.
Сарлион торжественно поклонился, он обожал такие моменты, сердце его сейчас млело от признательности за королевское доверие. Король же потащил Манассию в свой таблинум, потеряв всякий интерес к тому, что продолжалось в приемной его дворца. На протяжении всего пути в кабинет Гуго продолжал тискать своего пухлого родственника, испытывая, по всей видимости, при этом то же удовольствие, которое испытывает кот, переминая мягкую подушку.
В королевском таблинуме, положив ноги на стол, на котором ворохом громоздились какие-то манускрипты, хозяином расположился Ланфранк. При виде вошедших он стремительно спрыгнул на пол, но бдительный Манассия успел заметить, что невинный отрок до их прихода упражнялся в письме на одном из пергаментов. Ко всеобщему ужасу, епископ поинтересовался творчеством пажа и обнаружил, что тот дополнял своими собственными иллюстрациями страницы Священного Писания. Епископ немедленно наградил дерзкого подростка звонкой затрещиной, однако король здесь выступил адвокатом и, пообещав Манассии примерно наказать сорванца, в заключение попросил Ланфранка обеспечить им с епископом покой и конфиденциальность предстоящего разговора. Служка, почесывая горящий затылок, повиновался.
— Каков нахал! — продолжал кипятиться Манассия, однако Гуго снисходительно фыркнул:
— Да полно вам, племянник. Он, конечно, тот еще проныра, но это мой проныра, один из немногих, которые служат мне не только за деньги. В конце концов, это всего лишь кусок пергамента. Давайте лучше перейдем к делу. Итак, как там поживает наш славный саксонец?
— Чтобы не утомлять вас ожиданием, мой кир, ибо рассказ мне предстоит длинный, скажу сразу, что потомок Карла Великого в ближайшее время может не бояться препон со стороны потомка Видукинда .
Гуго с восторгом хлопнул себя по ляжке и весело рассмеялся.
— Такое ощущение, племянничек, что ты только что прибыл из Константинополя. Неужели при дворе потомка Видукинда также научились говорить столь витиевато, как во дворце базилевса?
— Нет, мой кир. Там принято говорить коротко и ясно. Их язык не столь изощрен, как греческий, но их разум так же подвержен искушениям и склонен к коварству.
