Первым делом, решил Гуго, ни в коем случае нельзя демонстрировать, что он уязвлен или обижен. Права мессера Конрада на корону никто не оспаривает и с этого дня Конрад – уж так и быть! - единственный и законный хозяин Бургундии. Хочется местным сеньорам видеть своим господином робкого недоделка – пожалуйста, ваши стремления понятны, я не собираюсь вам мешать! Мало того, я даже стану первым и самым покорным слугой молодого монарха и в речах своих постараюсь быть находчивей и велеречивей вас, юным душам признание их тайных и несуществующих способностей завсегда слышать приятно. Ну а паралелльно с этим я еще займусь обработкой вашей королевы и найду для ее постного лица и сутулой фигуры комплименты, которые она в своей жизни отродясь не слыхивала. Четверть века тому назад я не побрезговал жениться на матери вашего глупого Рудольфа, старой одержимой нимфоманке, тем более не остановлюсь сейчас перед его вдовой!
И, априори посчитав всех женщин, окружавших покойного короля, недалекими и втайне страждущими, наш самовлюбленный самец одним прекрасным августовским вечером пошел на приступ новой твердыни. Артподготовка, по всем законам жанра, заключалась в предварительном обильном обстреле комплиментами. В отличие от Конрада, королева восприняла их с некоторым недоумением, хотя пару раз веретено в ее руках действительно сбилось с ритма. Затем Гуго повел печальный рассказ о собственных неудачах на личном фронте. С его слов выходило, что за свой век он ни разу не был по-настоящему влюблен и до последнего времени следовал за ложными критериями женской красоты. Что поделать, говорил он, мужчина любит глазами и потому так падок на внешние соблазны, не задумываясь об их настоящем содержимом. Но, вдохновенно продолжал Гуго, по мере своего взросления и разумения физиологическая женская красота в его предпочтениях теперь все сильнее уступает чистоте души. Далее Гуго посетовал на неустроенность собственного дома, о своих мечтах бросить к чертям (тут Берта вздрогнула) суетные дела мира и даже отречься от множества корон в пользу мирных теплых вечеров у семейного очага. Одна беда – по словам короля, на подобный шаг он, увы, не может решиться тотчас, в виду малолетства наследников. В противном случае, он уже давно удалился бы в какой-нибудь милый замок на пару с той, с которой он тихо и благочестиво скоротал бы оставшиеся ему Господом дни. Его напичканный романтическими идиллиями монолог был прерван внезапным вопросом успевшей-таки удивиться и расчувствоваться Берты:
- Но, мессер Гуго, у вас ведь есть жена. Вы же сами всех нас уверяли в том, что ее сын держит свою мать где-то взаперти.
Ах ты, Господи! Гуго, переключившись с одного объекта на другой, уже и думать забыл, что он по-прежнему связан браком. В тот день он по инерции еще поплакался Берте на судьбинушку, но концовка монолога получилась скомканной и неубедительной. Вернувшись в свои покои, а в Арле он жил в графском доме племянницы, Гуго до глубокой ночи раздумывал, как ему следует поступить. Нужно ли продолжать гоняться за этим призрачным римским журавлем, когда в его руках вот-вот окажется эта невзрачная синица, стоит ему только быть с ней чуть понастойчивей и послаще? Есть ли он вообще этот журавль? Забавно, что после второго своего похода на Рим Гуго перестал обвинять Альбериха в убийстве своей матери, в виду того, что последний согласился стать его зятем. В итоге из палача римский принцепс, устами Гуго и его «пропагандистов» срочно перешел в разряд «тюремщиков» Мароции. Теперь же, по всему, стоило вернуться к прежнему репертуару.
Два дня он никак не мог решиться, но на третий день, как по заказу, пришли новости из Рима. У Альбериха родился сын, которого назвали Октавианом. Гуго при этих подробностях презрительно скривился - по его мнению, это стало ярчайшим свидетельством глубокого вырождения Рима, раз имя его первого императора отныне носит бастард бастарда. Вместе с тем, становилось очевидным, что Альберих теперь будет вести свою политику с акцентом на придание его личной власти в Риме характера наследственности, тем более что другие отпрыски Мароции также нашли в Вечном городе успешное применение собственным талантам. Это снижало и без того невеликие шансы Гуго в его римских интригах. Корона Карла Великого уходила от него все дальше, тускуланская семья пустила в столице мира слишком глубокие и ветвистые корни, чтобы надеяться на внезапное угасание этого зловредного, с точки зрения короля, растения.
В начале сентября, на мессе в соборе Святого Креста, который находился тогда на территории аббатства Сан-Сезар, Гуго Арльский, призвав в свидетели всех прихожан, признался в том, что его жена, Мароция Теофилакт, графиня Тусколо и сенатриса Рима, погибла пять лет назад во время мятежа в Вечном городе. Виновником ее гибели Гуго объявил, разумеется, Альбериха. Свою клятву итальянский король потвердил прикосновением к реликварию древней королевы Радегонды , в которой уже несколько веков хранились частички Святого Распятия. Непонятно, отчего подобное грехопадение монарха Всевидящее Небо оставило без немедленного наказания, ибо Гуго в этот день совершил сразу несколько лжесвидетельств. Зато другая сторона сущего напомнила о себе королю в ту же ночь - на рассвете ему приснилась Мароция. В компании пьяных и развязных жонглеров с козлиными бородами, она несколько раз крикнула ему в лицо весело и беззлобно:
- Старый мим обманул! Старый мим вновь наврал!
Посвятив всю следующую неделю заглаживанию своей вины перед реликвиями собора Святого Креста, а заодно выждав для верности и политеса некоторое время, король Гуго вновь пошел в атаку на сердце королевы Берты. На сей раз он начал с комплиментов ее сыну Конраду, который делал первые робкие шаги в управлении страной. Вместе с тем, воздыхатель королевы почти искренне сокрушался, что подле юного короля его опытный взгляд не находит мудрых советников. В пространных рассуждениях он не поленился обратиться к примерам недавнего прошлого, приводя факты разумных или опрометчивых решений известных Бургундии монархов. При этом как-то само собой выходило так, что география неудачных примеров простиралась от франкских до византийских границ, тогда как мудрые решения на протяжении последних двух-трех десятков лет неизменно принимались в Цизальпинской Бургундии, когда там правил сами понимаете кто.
Шло время, Гуго начал потихоньку терять силы и терпение, видя как Берта, несмотря на все океанические приливы велеречий, продолжает меланхолично крутить веретено. Пойти на решительный штурм очертя голову Гуго все не решался, взгляд водянисто-серых глаз Берты губил все поползновения Гуго в самом зародыше. Поневоле Гуго пришлось прийти к выводу, что Берта Швабская совсем не похожа на свою, вечно неудовлетворенную, свекровь. В себе-то он сомневаться не мог, также недопустима была мысль о том, что нашего самца просто имели наглость не желать, а потому Берте был вскорости вынесен безапелляционный диагноз о ее несомненной фригидности. Диагноз, естественно, широко неозвученный.
Осенью 937 года мир, конечно, не сошелся клином на одних бургундских вдовцах, волею судеб очутившихся под одной крышей. Король Конрад, действительно, на поверку оказался слишком робким и предупредительным в своих действиях, чтобы спесивые вассалы не посчитали это слабостью и поводом для разрешения заплесневелых, но не забытых споров. На севере королевства, как уже отмечалось, Карл-Константин сумел отстоять свои земли, в чем все усмотрели не столько влияние заступничества Берты Швабской, сколько авторитет и силу тевтонского короля Оттона. Но едва только на севере королевства вышло замирение, как во владениях бургундских правителей вновь потянуло дымом.
О новой опасности Гуго узнал раньше Берты. Еще в сентябре Лиутфред, епископ Аосты, сообщил Гуго, что в окрестностях города и на «дороге франков» объявились венгерские разъезды. Венгры не появлялись в этих местах четыре года, после того, как в 933 году они потерпели серьезное поражение от дружин старого короля Птицелова. Со слов епископа выходило, что говорить о серьезном набеге потомков Аттилы преждевременно, банды венгров были малочисленны и разрозненны и, по всей видимости, преследовали цель мелкого грабежа. Однако вскоре королева Берта получила сообщение из Безонтиона от его высокопреподобия отца Гонтье. Местный падре, очевидно, обладал богатым воображением, а также имел склонность лишний раз перестраховаться. Королева Берта слушала его гонца раскрыв рот и с замиравшим периодически сердцем, а посланник епископа с каким-то странным воодушевлением вещал ей о бедах постигших франкские и бургундские земли:
- Можно только сокрушаться о беспечности и самонадеянности христианских владык, когда сам Господь не единожды предупреждал нас о грядущих несчастьях! Вашему высочеству ведомо, что еще в начале года небо над Альпами пылало огнем и о чем еще, как не о предстоящей беде свидетельствовало это знамение! И вот орды язычников вновь пришли напомнить нам о грехах наших и многие из верующих во Христа, но согрешивших, пали от их карающей длани, тогда как церкви Господа остались нетронутыми. Велика была ярость безбожников, но еще более великим был ужас, обуявший их черные сердца, когда они увидели, что не могут ни в чем нанести ущерба храмам Отца Небесного. Так, вознамерившись предать огню церковь Святой Магры , они не смогли разжечь пламя вокруг обители мученицы, сколь ни кидали к ее стенам свои адские факелы. А в церкви Святого Базола дерзкий венгр, осмелившийся дотронуться до алтаря, так и пристал своей рукой к святому камню и никакая сила не могла освободить ему руку, пока его собратья не вырубили из алтаря и саму руку, и огромный алтарный камень, который отыне этот безбожник будет носить с собой до скончания века своего ….
Король Гуго охотно подыгрывал разгорающимся страхам королевы, громко сопереживая вместе с ней, а в душе своей вознося хвалу и трусоватому епископу Гонтье, и даже самим язычникам, так вовремя появившимся на окраинах бургундских земель. Он прекрасно знал, что основной удар венгерской стихии пришелся на земли в окрестностях Реймса, но ведь, как известно, у страха глаза велики. Исподволь поглядывая на Берту, он лишний раз убеждался, что его хитрость работает - королева забросила, наконец, свое веретено и пребывала в состоянии редкого для нее возбуждения. Едва дотерпев до конца подробнейшего монолога епископского апокрисиария, королева Берта обернулась к Гуго и взмолилась о помощи.
Ага! Гуго Арльский при виде испуганных глаз Берты испытал радость, сравнимую с радостью полководца, увидевшего, что пала часть стен осаждаемой им крепости. Но Гуго уже было не провести. Он с самым равнодушным видом, только что не взяв в руки упавшее веретено, выслушал причитания королевы и заявил:
- Ваше высочество, как можно требовать от меня каких-то действий против врагов ваших, если я нахожусь здесь только по приглашению моей племянницы? Я не имею в Буругундском королевстве ни земель, ни титулов, ни королевских должностей, чтобы обнажать здесь меч и жертвовать жизнями своих подданных.
И тут уже Берта понесла откровенную и выспренную чепуху о каких-то чувствах смиренного слуги Христова, о том, что это враги не ее королевства, но самого Господа et cetera . Гуго еще раз мысленно поблагодарил весь дикий венгерский народ, спокойно дождался окончания бертиных стенаний и вновь повторил сказанное им ранее. По окончании его речи мать и сын беспомощно переглянулись между собой. Жалобное переглядывание только раззадорило Гуго и ему в голову пришла идея, как побыстрее и повесомее подтолкнуть королевскую семью к единственно правильному и нужному для него решению. Поэтому свой разговор с Бертой и Конрадом он постарался завершить на высокой ноте. Обнаружив и выпятив перед ними свою обиду на его отстраненность от бургундских дел, он затем примерил на себя личину добропорядочного христианина и пообещал немедленно выступить в поход против «несметных венгерских орд, уповая не на силу своего меча, но на всепобеждающее Слово Господне».
Волею судеб, впервые за все время нашего повествования, мы покидаем пределы бургундских и итальянских государств. Однако наш путь будет лежать не на север, где Гуго Арльский в октябре 937 года страшным коршуном накинулся на одиночные венгерские банды и выгнал их прочь из владений королевы Берты. Дорога поведет нас на запад, вдоль побережья Срединного моря, в земли когда-то отданные Октавианом Августом своему победоносному Седьмому легиону и оттого получившие название Септимании.
По быстроте процесса и степени раздробленности, по накалу междоусобных страстей, по эфемерности королевской власти, средневековые государства, располагавшиеся на юге современной Франции, вполне могут составить достойную конкуренцию своим бургундским и итальянским соседям. Границы феодальных владений здесь перекраивались ежеминутно еще со времен Западной Римской империи и перед тем, кто попытается хотя бы вкратце описать ход здешних событий со времени возникновения первого готского королевства в Тулузе и до начала десятого века, необходимо будет снять шляпу и, возможно, почтительно преклонить колено. Даже во времена Карла Великого местные князья жили своей собственной, независимой жизнью, а распад империи Каролингов затем шел здесь едва ли не стремительнее, чем в Срединном королевстве Лотаря. Звон мечей и свист стрел в долине Роны и на хребте Севеннских гор практически не затихал, а о власти короля здесь вспоминали только в тот момент, когда надо было оправдать свои собственные грабительские действия.
Несмотря на всю эту фантасмагорическую картину, со времен Хлодвига самым сильным феодальным доменом в этом регионе оставалось Аквитанское герцогство, одно время даже приобретавшее статус королевства. Среди сонма правителей, сменявших друг друга и деливших между собой куски, крохи и ошметки власти, стоит отметить аквитанского герцога Гильома Благочестивого, который в конце девятого века объединил под своей рукой обширные земли, включая ряд бургундских графств. Сей герцог стал к тому же первым меценатом Клюнийского аббатства, по сути его создателем наряду со святыми отцами Берноном и Одоном. Однако со смертью герцога Гильома тотчас рухнуло и созданное им государство, чему поспособствовала распря, начавшаяся между французскими королями Карлом Простоватым и Раулем Бургундским. Аквитанское герцогство лишилось своих бургундских владений, часть из них, к слову, своевременно подобрал находчивый Гуго Арльский. Аквитания также потеряла и септиманские земли, которые победившим Раулем были отданы в пользу Тулузского дома и в ущерб графам Пуатье, чьим покровителем был простоватый Карл. Владельцем основных «выпавших феодов» – графства Тулузы, Оверни и Готской марки - стал тулузец Раймунд Понс . В 932 году ему удалось заполучить и все Аквитанское герцогство. Далее последовали четыре года относительного спокойствия, после чего старому Раймунду пришлось принять нелегкое для себя решение. Годы брали свое, десятилетний наследник Раймунда Понса, разумеется, еще не был готов достойно перехватить власть, а хищники, в лице графов Пуатье, кружили неподалеку.
И, априори посчитав всех женщин, окружавших покойного короля, недалекими и втайне страждущими, наш самовлюбленный самец одним прекрасным августовским вечером пошел на приступ новой твердыни. Артподготовка, по всем законам жанра, заключалась в предварительном обильном обстреле комплиментами. В отличие от Конрада, королева восприняла их с некоторым недоумением, хотя пару раз веретено в ее руках действительно сбилось с ритма. Затем Гуго повел печальный рассказ о собственных неудачах на личном фронте. С его слов выходило, что за свой век он ни разу не был по-настоящему влюблен и до последнего времени следовал за ложными критериями женской красоты. Что поделать, говорил он, мужчина любит глазами и потому так падок на внешние соблазны, не задумываясь об их настоящем содержимом. Но, вдохновенно продолжал Гуго, по мере своего взросления и разумения физиологическая женская красота в его предпочтениях теперь все сильнее уступает чистоте души. Далее Гуго посетовал на неустроенность собственного дома, о своих мечтах бросить к чертям (тут Берта вздрогнула) суетные дела мира и даже отречься от множества корон в пользу мирных теплых вечеров у семейного очага. Одна беда – по словам короля, на подобный шаг он, увы, не может решиться тотчас, в виду малолетства наследников. В противном случае, он уже давно удалился бы в какой-нибудь милый замок на пару с той, с которой он тихо и благочестиво скоротал бы оставшиеся ему Господом дни. Его напичканный романтическими идиллиями монолог был прерван внезапным вопросом успевшей-таки удивиться и расчувствоваться Берты:
- Но, мессер Гуго, у вас ведь есть жена. Вы же сами всех нас уверяли в том, что ее сын держит свою мать где-то взаперти.
Ах ты, Господи! Гуго, переключившись с одного объекта на другой, уже и думать забыл, что он по-прежнему связан браком. В тот день он по инерции еще поплакался Берте на судьбинушку, но концовка монолога получилась скомканной и неубедительной. Вернувшись в свои покои, а в Арле он жил в графском доме племянницы, Гуго до глубокой ночи раздумывал, как ему следует поступить. Нужно ли продолжать гоняться за этим призрачным римским журавлем, когда в его руках вот-вот окажется эта невзрачная синица, стоит ему только быть с ней чуть понастойчивей и послаще? Есть ли он вообще этот журавль? Забавно, что после второго своего похода на Рим Гуго перестал обвинять Альбериха в убийстве своей матери, в виду того, что последний согласился стать его зятем. В итоге из палача римский принцепс, устами Гуго и его «пропагандистов» срочно перешел в разряд «тюремщиков» Мароции. Теперь же, по всему, стоило вернуться к прежнему репертуару.
Два дня он никак не мог решиться, но на третий день, как по заказу, пришли новости из Рима. У Альбериха родился сын, которого назвали Октавианом. Гуго при этих подробностях презрительно скривился - по его мнению, это стало ярчайшим свидетельством глубокого вырождения Рима, раз имя его первого императора отныне носит бастард бастарда. Вместе с тем, становилось очевидным, что Альберих теперь будет вести свою политику с акцентом на придание его личной власти в Риме характера наследственности, тем более что другие отпрыски Мароции также нашли в Вечном городе успешное применение собственным талантам. Это снижало и без того невеликие шансы Гуго в его римских интригах. Корона Карла Великого уходила от него все дальше, тускуланская семья пустила в столице мира слишком глубокие и ветвистые корни, чтобы надеяться на внезапное угасание этого зловредного, с точки зрения короля, растения.
В начале сентября, на мессе в соборе Святого Креста, который находился тогда на территории аббатства Сан-Сезар, Гуго Арльский, призвав в свидетели всех прихожан, признался в том, что его жена, Мароция Теофилакт, графиня Тусколо и сенатриса Рима, погибла пять лет назад во время мятежа в Вечном городе. Виновником ее гибели Гуго объявил, разумеется, Альбериха. Свою клятву итальянский король потвердил прикосновением к реликварию древней королевы Радегонды , в которой уже несколько веков хранились частички Святого Распятия. Непонятно, отчего подобное грехопадение монарха Всевидящее Небо оставило без немедленного наказания, ибо Гуго в этот день совершил сразу несколько лжесвидетельств. Зато другая сторона сущего напомнила о себе королю в ту же ночь - на рассвете ему приснилась Мароция. В компании пьяных и развязных жонглеров с козлиными бородами, она несколько раз крикнула ему в лицо весело и беззлобно:
- Старый мим обманул! Старый мим вновь наврал!
Посвятив всю следующую неделю заглаживанию своей вины перед реликвиями собора Святого Креста, а заодно выждав для верности и политеса некоторое время, король Гуго вновь пошел в атаку на сердце королевы Берты. На сей раз он начал с комплиментов ее сыну Конраду, который делал первые робкие шаги в управлении страной. Вместе с тем, воздыхатель королевы почти искренне сокрушался, что подле юного короля его опытный взгляд не находит мудрых советников. В пространных рассуждениях он не поленился обратиться к примерам недавнего прошлого, приводя факты разумных или опрометчивых решений известных Бургундии монархов. При этом как-то само собой выходило так, что география неудачных примеров простиралась от франкских до византийских границ, тогда как мудрые решения на протяжении последних двух-трех десятков лет неизменно принимались в Цизальпинской Бургундии, когда там правил сами понимаете кто.
Шло время, Гуго начал потихоньку терять силы и терпение, видя как Берта, несмотря на все океанические приливы велеречий, продолжает меланхолично крутить веретено. Пойти на решительный штурм очертя голову Гуго все не решался, взгляд водянисто-серых глаз Берты губил все поползновения Гуго в самом зародыше. Поневоле Гуго пришлось прийти к выводу, что Берта Швабская совсем не похожа на свою, вечно неудовлетворенную, свекровь. В себе-то он сомневаться не мог, также недопустима была мысль о том, что нашего самца просто имели наглость не желать, а потому Берте был вскорости вынесен безапелляционный диагноз о ее несомненной фригидности. Диагноз, естественно, широко неозвученный.
Осенью 937 года мир, конечно, не сошелся клином на одних бургундских вдовцах, волею судеб очутившихся под одной крышей. Король Конрад, действительно, на поверку оказался слишком робким и предупредительным в своих действиях, чтобы спесивые вассалы не посчитали это слабостью и поводом для разрешения заплесневелых, но не забытых споров. На севере королевства, как уже отмечалось, Карл-Константин сумел отстоять свои земли, в чем все усмотрели не столько влияние заступничества Берты Швабской, сколько авторитет и силу тевтонского короля Оттона. Но едва только на севере королевства вышло замирение, как во владениях бургундских правителей вновь потянуло дымом.
О новой опасности Гуго узнал раньше Берты. Еще в сентябре Лиутфред, епископ Аосты, сообщил Гуго, что в окрестностях города и на «дороге франков» объявились венгерские разъезды. Венгры не появлялись в этих местах четыре года, после того, как в 933 году они потерпели серьезное поражение от дружин старого короля Птицелова. Со слов епископа выходило, что говорить о серьезном набеге потомков Аттилы преждевременно, банды венгров были малочисленны и разрозненны и, по всей видимости, преследовали цель мелкого грабежа. Однако вскоре королева Берта получила сообщение из Безонтиона от его высокопреподобия отца Гонтье. Местный падре, очевидно, обладал богатым воображением, а также имел склонность лишний раз перестраховаться. Королева Берта слушала его гонца раскрыв рот и с замиравшим периодически сердцем, а посланник епископа с каким-то странным воодушевлением вещал ей о бедах постигших франкские и бургундские земли:
- Можно только сокрушаться о беспечности и самонадеянности христианских владык, когда сам Господь не единожды предупреждал нас о грядущих несчастьях! Вашему высочеству ведомо, что еще в начале года небо над Альпами пылало огнем и о чем еще, как не о предстоящей беде свидетельствовало это знамение! И вот орды язычников вновь пришли напомнить нам о грехах наших и многие из верующих во Христа, но согрешивших, пали от их карающей длани, тогда как церкви Господа остались нетронутыми. Велика была ярость безбожников, но еще более великим был ужас, обуявший их черные сердца, когда они увидели, что не могут ни в чем нанести ущерба храмам Отца Небесного. Так, вознамерившись предать огню церковь Святой Магры , они не смогли разжечь пламя вокруг обители мученицы, сколь ни кидали к ее стенам свои адские факелы. А в церкви Святого Базола дерзкий венгр, осмелившийся дотронуться до алтаря, так и пристал своей рукой к святому камню и никакая сила не могла освободить ему руку, пока его собратья не вырубили из алтаря и саму руку, и огромный алтарный камень, который отыне этот безбожник будет носить с собой до скончания века своего ….
Король Гуго охотно подыгрывал разгорающимся страхам королевы, громко сопереживая вместе с ней, а в душе своей вознося хвалу и трусоватому епископу Гонтье, и даже самим язычникам, так вовремя появившимся на окраинах бургундских земель. Он прекрасно знал, что основной удар венгерской стихии пришелся на земли в окрестностях Реймса, но ведь, как известно, у страха глаза велики. Исподволь поглядывая на Берту, он лишний раз убеждался, что его хитрость работает - королева забросила, наконец, свое веретено и пребывала в состоянии редкого для нее возбуждения. Едва дотерпев до конца подробнейшего монолога епископского апокрисиария, королева Берта обернулась к Гуго и взмолилась о помощи.
Ага! Гуго Арльский при виде испуганных глаз Берты испытал радость, сравнимую с радостью полководца, увидевшего, что пала часть стен осаждаемой им крепости. Но Гуго уже было не провести. Он с самым равнодушным видом, только что не взяв в руки упавшее веретено, выслушал причитания королевы и заявил:
- Ваше высочество, как можно требовать от меня каких-то действий против врагов ваших, если я нахожусь здесь только по приглашению моей племянницы? Я не имею в Буругундском королевстве ни земель, ни титулов, ни королевских должностей, чтобы обнажать здесь меч и жертвовать жизнями своих подданных.
И тут уже Берта понесла откровенную и выспренную чепуху о каких-то чувствах смиренного слуги Христова, о том, что это враги не ее королевства, но самого Господа et cetera . Гуго еще раз мысленно поблагодарил весь дикий венгерский народ, спокойно дождался окончания бертиных стенаний и вновь повторил сказанное им ранее. По окончании его речи мать и сын беспомощно переглянулись между собой. Жалобное переглядывание только раззадорило Гуго и ему в голову пришла идея, как побыстрее и повесомее подтолкнуть королевскую семью к единственно правильному и нужному для него решению. Поэтому свой разговор с Бертой и Конрадом он постарался завершить на высокой ноте. Обнаружив и выпятив перед ними свою обиду на его отстраненность от бургундских дел, он затем примерил на себя личину добропорядочного христианина и пообещал немедленно выступить в поход против «несметных венгерских орд, уповая не на силу своего меча, но на всепобеждающее Слово Господне».
Глава 19 - Эпизод 19. 1691-й год с даты основания Рима, 17-й год правления базилевса Романа Лакапина (октябрь 937 года от Рождества Христова)
Волею судеб, впервые за все время нашего повествования, мы покидаем пределы бургундских и итальянских государств. Однако наш путь будет лежать не на север, где Гуго Арльский в октябре 937 года страшным коршуном накинулся на одиночные венгерские банды и выгнал их прочь из владений королевы Берты. Дорога поведет нас на запад, вдоль побережья Срединного моря, в земли когда-то отданные Октавианом Августом своему победоносному Седьмому легиону и оттого получившие название Септимании.
По быстроте процесса и степени раздробленности, по накалу междоусобных страстей, по эфемерности королевской власти, средневековые государства, располагавшиеся на юге современной Франции, вполне могут составить достойную конкуренцию своим бургундским и итальянским соседям. Границы феодальных владений здесь перекраивались ежеминутно еще со времен Западной Римской империи и перед тем, кто попытается хотя бы вкратце описать ход здешних событий со времени возникновения первого готского королевства в Тулузе и до начала десятого века, необходимо будет снять шляпу и, возможно, почтительно преклонить колено. Даже во времена Карла Великого местные князья жили своей собственной, независимой жизнью, а распад империи Каролингов затем шел здесь едва ли не стремительнее, чем в Срединном королевстве Лотаря. Звон мечей и свист стрел в долине Роны и на хребте Севеннских гор практически не затихал, а о власти короля здесь вспоминали только в тот момент, когда надо было оправдать свои собственные грабительские действия.
Несмотря на всю эту фантасмагорическую картину, со времен Хлодвига самым сильным феодальным доменом в этом регионе оставалось Аквитанское герцогство, одно время даже приобретавшее статус королевства. Среди сонма правителей, сменявших друг друга и деливших между собой куски, крохи и ошметки власти, стоит отметить аквитанского герцога Гильома Благочестивого, который в конце девятого века объединил под своей рукой обширные земли, включая ряд бургундских графств. Сей герцог стал к тому же первым меценатом Клюнийского аббатства, по сути его создателем наряду со святыми отцами Берноном и Одоном. Однако со смертью герцога Гильома тотчас рухнуло и созданное им государство, чему поспособствовала распря, начавшаяся между французскими королями Карлом Простоватым и Раулем Бургундским. Аквитанское герцогство лишилось своих бургундских владений, часть из них, к слову, своевременно подобрал находчивый Гуго Арльский. Аквитания также потеряла и септиманские земли, которые победившим Раулем были отданы в пользу Тулузского дома и в ущерб графам Пуатье, чьим покровителем был простоватый Карл. Владельцем основных «выпавших феодов» – графства Тулузы, Оверни и Готской марки - стал тулузец Раймунд Понс . В 932 году ему удалось заполучить и все Аквитанское герцогство. Далее последовали четыре года относительного спокойствия, после чего старому Раймунду пришлось принять нелегкое для себя решение. Годы брали свое, десятилетний наследник Раймунда Понса, разумеется, еще не был готов достойно перехватить власть, а хищники, в лице графов Пуатье, кружили неподалеку.
