Враг ближний … Ближе, чем я полагаю. Такие враги бывают пострашнее дальних. Оружие дальних врагов – всем видимый меч, оружие ближних – измена и коварство. Ближе, чем я полагаю…..Поиском таких врагов надо заняться в первую очередь, пока они не нанесли мне опережающий удар в спину. Итак, кто бы это мог быть?»
- Сенатор Кресченций, принцепс, - раздался голос Константина и Альберих вздрогнул.
В кабинет шагнул Кресченций, сенатор Рима и закадычный друг Альбериха. Лицо сенатора излучало ослепительную радость полководца, одержавшего блистательную победу.
- Друг мой, поздравьте меня. У меня родился сын! Представь себе, у меня теперь целых два наследника!
Альберих нашел нужные слова для надлежащего поздравления, но его монолог получился достаточно скомканным. В мозгу продолжали колоколами звенеть и пророчества авгура, и страшное совпадение его мыслей с приветствием препозита, прозвучавшего как ответ.
- Как себя чувствует ваша супруга? – спросил Альберих.
- О, благодарю вас, мой друг, роды прошли спокойно. Мы с Теодорой решили назвать мальчика Иоанном и просим вас дать свое согласие на это славное имя.
- Отчего вы просите меня об этом? В ваше воле дать ему любое понравившееся вам имя.
- Потому, что вы наш кир и благодетель, принцепс. И мои потомки также будут рассчитывать на расположение к себе потомков ваших.
Слова Кресченция были совершенно искренни, но прозвучали в самый неподходящий момент. Опять это упоминание о потомках, какие-то фальшиво звучащие слова о верности, нелепая просьба дать согласие на имя… Имя! Не слишком ли часто за короткий промежуток времени он слышит о необходимости дать надлежащее имя?
С грехом пополам выслушав все оды радости Кресченция, Альберих с большим трудом, сославшись на дела, избавился от ошалелого друга и, выждав достаточно продолжительную паузу, направился к Замку Святого Ангела. Он пожелал, чтобы его никто не сопровождал.
В отличие от своей матери, Альберих никогда не любил этот замок, слишком тяжелые воспоминания навевали на него круглые стены его главной башни. Он старался никогда не подниматься на ее верхние этажи и смотровую площадку, с которой имела обыкновение любоваться городом его мать. Но в одной из комнат второго этажа с некоторых пор обосновалась Отсанда, Альберих уговорил ее переехать сюда, чтобы скрыть беременность наложницы от досужих сплетен.
Отсанда встретила его лежа в постели. Принцепс уговорил ее не вставать, роды у басконки должны были начаться через две-три недели. Отсанда была смущена своим видом, но принцепс, напротив, ласково попросил ее показать ему свой надувшийся, как перевернутая литавра, живот. Прижавшись к нему ухом, он явственно услышал биение новой жизни. В следующий момент ребенок лягнулся ножкой ровно в то место, куда прильнул принцепс. Альберих и его наложница дружно рассмеялись.
- Октавиан? – спросил Альберих Отсанду. Та не поняла вопроса, подернула плечами и на всякий случай послушно кивнула головой.
- Что ж! Если Рим от этого станет хоть на капельку сильнее, я не против.
Вознесясь над всеми вершинами мира, над придонной суетностью бытия, окружив себя лишь тремя верными дочерьми, высоко-высоко на облаках сидит Ананке – богиня неизбежности. Ничто не возмущает ее слух, ничто не тревожит ее зрения, она сидит здесь вне времени и пространства, крутя в руках своих веретено Мира. Крутится веретено, вьется нить человеческой жизни, выпускаемая быстрыми пальчиками ее младшей дочери Клото, бесстрастно бормочет под нос жребий каждому средняя дочь Лахесис, и время от времени ее старшая и вечно печальная дочь Атропос острым лезвием отсекает нить.
Все постоянно для матери и ее дочерей, нет места ни чувствам, ни эмоциям. Нет ни боли, ни мечты, ни страданий, ни радости. Разве можете вы представить себе, что тонкая нить в ваших руках может чувствовать боль? Разве вы допускаете мысль, что грубая веревка может о чем-то мечтать?
Пройдут года, пролетит тысячелетие, канут в Лету и вознесутся вновь великие империи человечества, но все так же деловито и равнодушно будет крутиться веретено у спящей Ананке, и нет такой силы, чтобы пробудить ее ото сна. Все в этом мире предопределено ею и ее дочерьми. Предопределенность же рождает равнодушие, равнодушие потворствует греху, а грех – беззаконию, но на то и нужна безжалостная Атропос, чтобы в нужное время любому началу на грешной Земле, и хорошему и плохому, положить предел.
Так уж получилось, что только сейчас настало время для представления той, которая более прочих подходит на роль богини Ананке десятого века. Ее имя на страницах настоящего романа появилось очень давно, но своей созерцательной безучастностью к водоворотам событий, бесконечно возникающим возле нее, она только сейчас дала повод дать ей слово и описать ее внешность. Когда вокруг нее рождались и гибли амбиции монархов, создавались и разрушались союзы, лязгали сталью мечи и истово шептались проклятья и молитвы, она крутила свое веретено и с равнодушной миной разглядывала очередного страстотерпца подле своей персоны. Минует немало лет, но про эти годы люди потом будут вспоминать не как о времени, когда король Гуго гонялся за коронами, не о веке измен и растления, не о безвременье между эпохой Каролингов и началом Священной Римский империи германской нации, но как о годах, «когда королева Берта пряла свою пряжу».
Да-да, речь о Берте Швабской, дочери герцога Бурхарда и супруге легкомысленного Рудольфа Второго Бургундского. Эта королева невозмутимо пряла свою пряжу, когда ее благоверного соблазняла красотка Ирменгарда, когда от цепи предательств погиб, пронзенный дюжиной копий, ее отец. Она пряла, когда на ее лоб одна за другой нанизывались и снимались бургундские и итальянские короны. Она не изменила себе даже тогда, когда 11 июля 937 года, не дожив до сорока лет, от кишечных инфекций умер ее ветреный муж Рудольф и вокруг ее веретена тут же вьюном закрутился Гуго Арльский.
Нет, ничуть, Берта Швабская не была ни глупой, ни слабой, ни бесхарактерной. Выдержка и терпение, привитые ей любимым ремеслом, были основными чертами ее характера и разве являются таковые чертами глупого и слабого человека? Все, рано или поздно, в Бургундии ли, в Швабии и даже в Италии заканчивалось именно так, как того желала безмолвная королева Берта. Да, она не была красавицей, но всякий раз заставляла своих супругов возвращаться к семейному очагу с покорно поникшей головой. Да, она не блистала декламацией и напором, но все ее вассалы внимали ей с подобострастием, а вверенные ей территории со временем превращались в крепкие, зажиточные хозяйства, богатству которых завидовали взбалмошные и при каждом случае хватающиеся за меч и огонь соседи.
Она замечательно выдрессировала короля Рудольфа, да так, что тот до самого конца своей недолгой жизни не замечал, что веретено в руках королевы имеет больше свободы в своих действиях, чем он сам. Рудольф на благо семьи и королевству вовремя отказался от безумных амбиций юности, с удовольствием разменяв свой меч и священное копье Лонгина на изобилие королевского стола и благодарность подданных. К исходу его правления Арелат, как стали именовать объединенное Бургундское королевство, стал поистине благословенным краем, тем более по сравнению с издерганным государством лангобардов. Достойный для подражания пример тем державам, чьи лидеры ошибочно и преступно считают критерием величия страны ее размеры или способность угрожать своим несчастным соседям. Такие страны, как Швеция, Голландия или Австрия, одно время являвшиеся центрами грозных монархий, навряд ли что-либо потеряли в глазах своих граждан, сумев обуздать хищные имперские амбиции - неважно, сами ли или с чьей-то «помощью». Химеры ложного величия более не преследуют эти народы, но никто не скажет, что самолюбие граждан этих стран навеки уязвлено или что шведы или австрийцы с тех пор имеют в менталитете своем какие-либо комплексы неполноценности. Взаимоуважение государства и гражданина, их обоюдная ответственность и равенство перед законом – вот единственные критерии настоящего величия государства, залог его процветания на долгие годы вперед и в этом плане Швеция с Голландией и Австрией, безусловно, являются сейчас ведущими державами мира.
Неслучайно, что главный кандидат в наследники Карла Великого последних лет с превеликим рвением кинулся к ногам королевы Арелата - государства, корону которого он всего лишь четыре года тому назад с поспешной легкостью обменял на призрак императорского венца. Конечно, свою роль сыграли и бургундские корни Гуго. Из всех соседних правителей, вздумавших сейчас поживиться наследством Рудольфа, Гуго, разумеется, обладал самыми обширными связями среди местных баронов. Смелость и надежды Гуго подпитывались также теми обстоятельствами, что наследнику престола Конраду шел всего двенадцатый год, ну и, конечно, стереотипами, сложившимися вокруг образа пучеглазой Берты Швабской.
Гуго объявился в Арле буквально через неделю после смерти Рудольфа. В городе никого из королевской семьи не было, поскольку Берта распорядилась похоронить своего супруга в Сансе. Незадолго до печальной развязки королева предприняла последнюю попытку спасти мужа, уговорив его отправиться в далекое паломничество в Санс к Святой деве Колумбе . Долгая летняя дорога лишила короля остатков сил, и он умер, так и не увидев гробницу той, кого однажды дикая медведица, исполняя Высшую волю, спасла от поругания. Возвращаться по жаре с трупом представлялось крайне плохой затеей и поэтому Рудольф нашел свое последнее земное прибежище в паре сотен миль от родных мест.
В Арль же Гуго впустили по протекции другой Берты – его племянницы и дочери предавшего его Бозона Тосканского. Эта Берта в визите своего могущественного дяди видела скорую помощь в оформлении наследственных прав на арльские земли. Годом ранее у нее также скончался супруг, но проблемы в бургундской королевской семье затянули решение ее вопроса. Гуго, вдоволь помяв в объятиях пышнотелую двадцатипятилетнюю племянницу, таковую поддержку ей пообещал, но не забыл при этом выдвинуть встречное условие.
- В свою очередь, я прошу вас, моя милейшая Берта, во всем мне повиноваться, во всех вопросах блюсти мои интересы. Когда-то эти земли я оставил в управление вашему батюшке, но он не оценил мою щедрость. Я надеюсь, вы окажетесь более благоразумной, тем более, что Арльское графство по праву бенефиции принадлежит мне и даже наш юный король не вправе им распоряжаться.
Со стороны Гуго это был лживый блеф, но на его счастье племянница оказалась и сообразительна, и покладиста. Когда королева Берта вернулась в свою столицу, она обнаружила бывшего соседа вольготно расположившимся лагерем не где-нибудь, а в стенах античного амфитеатра Арля. Этот амфитеатр в ряду себе подобных, пожалуй, лучше других сохранился до наших дней, в связи с чем подданных Гуго можно даже похвалить за трепет, с которым они отнеслись к прекрасным древним стенам. Тем не менее, о подспудных настроениях Гуго и его двора вторжение пятисотенного отряда в пределы бургундской столицы говорило весьма красноречиво.
Едва освоившись в городе, наш неутомимый прохиндей приступил к планомерной осаде королевской семьи. Берте Швабской во всех подробностях, с применением эффектов гиперболизации, была описана вся тяжесть положения, в котором внезапно очутилась Бургундия.
- Мне, как недавнему сюзерену здешних земель, до боли в сердце грустно видеть грядущее разрушение достославного здания, которое мы выстроили с вашим покойным мужем, благороднейшим королем Рудольфом, пред чьей кротостью и разумом я всегда благоговел. Соседние владыки, пользуясь юностью и неопытностью вашего сына и подвергая сомнению наш договор с Рудольфом, теперь спят и видят, как бы отторгнуть спорные вассальные территории вашего королевства. Могущественный граф Вермандуа вновь подстрекает своего сына Эда вернуть себе вьеннские земли. В пику ему тевтонский король Оттон подогревает амбиции Карла-Константина, бастарда Людовика Слепого, и, уж поверьте, наверняка советует тому одними вьеннскими землями не удовлетворяться. И обе эти стороны откровенно игнорируют Арль, то есть вас, королева. Они открыто и дерзко говорят, что короля в Бургундии больше нет, и выражают сомнения, что ваш сын Конрад имеет право стать таковым.
Берта слушала его с непроницаемым лицом, крутила веретено, а сказанное двуличным соседом рассматривала исключительно через призму своей недюжинной бытовой мудрости. И делала выводы. Спустя пару недель королева изъявила желание вместе с детьми навестить Вьенн. Гуго решил не сопровождать ее в поездке, вцепившись в Арль хуже майского клеща и резонно полагая, что, находясь в столице Арелата, имеет лишние козыри влиять на ситуацию. Однако в данном случае он ошибся и ошибся сильно. Берта с детьми вернулась в конце августа, вся семья выглядела отдохнувшей и посвежевший, но бодрее прочих смотрелся Конрад, на голове которого при въезде в Арль Гуго заприметил строгий ободок бургундской короны. Гуго оставалось только взять себя в руки, сдержанно поздравить новоиспеченного монарха и поинтересоваться подробностями случившегося. Из скупых слов королевы что-либо понять было решительно невозможно, однако, по счастью, слуги королевы были куда более словоохотливы. В итоге выяснилось, что королева уже давно обо всем договорилась с давним другом верхнебургундской семьи, безонтионским епископом Гонтье, и только появление Гуго заставило Берту слегка подкорректировать планы. Отец Гонтье вынужден был отказаться от идеи короновать Конрада в Арле, поскольку Гуго мог запросто устроить скандал и в случае чего даже задействовать свой, скучающий в амфитеатре, гарнизон. К тому же взбунтоваться могли и местные священники, подчиняющиеся Манассии, все еще действующему епископу Арля, но сейчас находящемуся на Апеннинах. Все эти соображения привели Берту к решению поехать во Вьенн, где она незамедлительно разрешила спор баронов в пользу Карла-Константина, а тот отплатил ей поддержкой местной знати, провозгласивших своим королем юного Конрада. Надо отметить, что Карл-Константин, незаконнорожденный сын Людовика Слепого, был, по всей видимости, человеком весьма здравого рассудка или же умел справляться с собственным честолюбием. Он самолично, вместе с отцом Гонтье, водрузил корону на голову Конрада в том самом соборе Сен-Морис, где был похоронен его дед, знаменитый Бозон Вьеннский, первый король Нижней Бургундии.
Произошедшее во Вьенне, как сами события, так и форма их подачи, заставило Гуго изменить свое поведение и, в первую очередь, по-иному взглянуть на королеву Берту. Вы думаете, он посчитал ее особу серьезной фигурой на политическом поле и ровней самому себе? Отнюдь, не таков был Гуго Арльский. Даже позорное изгнание из Рима не изменило короля. В случившейся наспех коронации он был склонен видеть происки ряда баронов, испугавшихся его появления, а также козни германских соседей. Именно швабская родня королевы, по мнению Гуго, заставила эту бессловесную овцу с выпуклыми глазами поддержать, назло его интересам, жалкого Карла-Константина. Однако совсем уж не считаться с этой «овцой», как он действовал сразу по прибытию в Арль, оказалось тоже в корне неверным.
- Сенатор Кресченций, принцепс, - раздался голос Константина и Альберих вздрогнул.
В кабинет шагнул Кресченций, сенатор Рима и закадычный друг Альбериха. Лицо сенатора излучало ослепительную радость полководца, одержавшего блистательную победу.
- Друг мой, поздравьте меня. У меня родился сын! Представь себе, у меня теперь целых два наследника!
Альберих нашел нужные слова для надлежащего поздравления, но его монолог получился достаточно скомканным. В мозгу продолжали колоколами звенеть и пророчества авгура, и страшное совпадение его мыслей с приветствием препозита, прозвучавшего как ответ.
- Как себя чувствует ваша супруга? – спросил Альберих.
- О, благодарю вас, мой друг, роды прошли спокойно. Мы с Теодорой решили назвать мальчика Иоанном и просим вас дать свое согласие на это славное имя.
- Отчего вы просите меня об этом? В ваше воле дать ему любое понравившееся вам имя.
- Потому, что вы наш кир и благодетель, принцепс. И мои потомки также будут рассчитывать на расположение к себе потомков ваших.
Слова Кресченция были совершенно искренни, но прозвучали в самый неподходящий момент. Опять это упоминание о потомках, какие-то фальшиво звучащие слова о верности, нелепая просьба дать согласие на имя… Имя! Не слишком ли часто за короткий промежуток времени он слышит о необходимости дать надлежащее имя?
С грехом пополам выслушав все оды радости Кресченция, Альберих с большим трудом, сославшись на дела, избавился от ошалелого друга и, выждав достаточно продолжительную паузу, направился к Замку Святого Ангела. Он пожелал, чтобы его никто не сопровождал.
В отличие от своей матери, Альберих никогда не любил этот замок, слишком тяжелые воспоминания навевали на него круглые стены его главной башни. Он старался никогда не подниматься на ее верхние этажи и смотровую площадку, с которой имела обыкновение любоваться городом его мать. Но в одной из комнат второго этажа с некоторых пор обосновалась Отсанда, Альберих уговорил ее переехать сюда, чтобы скрыть беременность наложницы от досужих сплетен.
Отсанда встретила его лежа в постели. Принцепс уговорил ее не вставать, роды у басконки должны были начаться через две-три недели. Отсанда была смущена своим видом, но принцепс, напротив, ласково попросил ее показать ему свой надувшийся, как перевернутая литавра, живот. Прижавшись к нему ухом, он явственно услышал биение новой жизни. В следующий момент ребенок лягнулся ножкой ровно в то место, куда прильнул принцепс. Альберих и его наложница дружно рассмеялись.
- Октавиан? – спросил Альберих Отсанду. Та не поняла вопроса, подернула плечами и на всякий случай послушно кивнула головой.
- Что ж! Если Рим от этого станет хоть на капельку сильнее, я не против.
Глава 18 - Эпизод 18. 1691-й год с даты основания Рима, 17-й год правления базилевса Романа Лакапина ( июль-октябрь 937 года от Рождества Христова)
Вознесясь над всеми вершинами мира, над придонной суетностью бытия, окружив себя лишь тремя верными дочерьми, высоко-высоко на облаках сидит Ананке – богиня неизбежности. Ничто не возмущает ее слух, ничто не тревожит ее зрения, она сидит здесь вне времени и пространства, крутя в руках своих веретено Мира. Крутится веретено, вьется нить человеческой жизни, выпускаемая быстрыми пальчиками ее младшей дочери Клото, бесстрастно бормочет под нос жребий каждому средняя дочь Лахесис, и время от времени ее старшая и вечно печальная дочь Атропос острым лезвием отсекает нить.
Все постоянно для матери и ее дочерей, нет места ни чувствам, ни эмоциям. Нет ни боли, ни мечты, ни страданий, ни радости. Разве можете вы представить себе, что тонкая нить в ваших руках может чувствовать боль? Разве вы допускаете мысль, что грубая веревка может о чем-то мечтать?
Пройдут года, пролетит тысячелетие, канут в Лету и вознесутся вновь великие империи человечества, но все так же деловито и равнодушно будет крутиться веретено у спящей Ананке, и нет такой силы, чтобы пробудить ее ото сна. Все в этом мире предопределено ею и ее дочерьми. Предопределенность же рождает равнодушие, равнодушие потворствует греху, а грех – беззаконию, но на то и нужна безжалостная Атропос, чтобы в нужное время любому началу на грешной Земле, и хорошему и плохому, положить предел.
Так уж получилось, что только сейчас настало время для представления той, которая более прочих подходит на роль богини Ананке десятого века. Ее имя на страницах настоящего романа появилось очень давно, но своей созерцательной безучастностью к водоворотам событий, бесконечно возникающим возле нее, она только сейчас дала повод дать ей слово и описать ее внешность. Когда вокруг нее рождались и гибли амбиции монархов, создавались и разрушались союзы, лязгали сталью мечи и истово шептались проклятья и молитвы, она крутила свое веретено и с равнодушной миной разглядывала очередного страстотерпца подле своей персоны. Минует немало лет, но про эти годы люди потом будут вспоминать не как о времени, когда король Гуго гонялся за коронами, не о веке измен и растления, не о безвременье между эпохой Каролингов и началом Священной Римский империи германской нации, но как о годах, «когда королева Берта пряла свою пряжу».
Да-да, речь о Берте Швабской, дочери герцога Бурхарда и супруге легкомысленного Рудольфа Второго Бургундского. Эта королева невозмутимо пряла свою пряжу, когда ее благоверного соблазняла красотка Ирменгарда, когда от цепи предательств погиб, пронзенный дюжиной копий, ее отец. Она пряла, когда на ее лоб одна за другой нанизывались и снимались бургундские и итальянские короны. Она не изменила себе даже тогда, когда 11 июля 937 года, не дожив до сорока лет, от кишечных инфекций умер ее ветреный муж Рудольф и вокруг ее веретена тут же вьюном закрутился Гуго Арльский.
Нет, ничуть, Берта Швабская не была ни глупой, ни слабой, ни бесхарактерной. Выдержка и терпение, привитые ей любимым ремеслом, были основными чертами ее характера и разве являются таковые чертами глупого и слабого человека? Все, рано или поздно, в Бургундии ли, в Швабии и даже в Италии заканчивалось именно так, как того желала безмолвная королева Берта. Да, она не была красавицей, но всякий раз заставляла своих супругов возвращаться к семейному очагу с покорно поникшей головой. Да, она не блистала декламацией и напором, но все ее вассалы внимали ей с подобострастием, а вверенные ей территории со временем превращались в крепкие, зажиточные хозяйства, богатству которых завидовали взбалмошные и при каждом случае хватающиеся за меч и огонь соседи.
Она замечательно выдрессировала короля Рудольфа, да так, что тот до самого конца своей недолгой жизни не замечал, что веретено в руках королевы имеет больше свободы в своих действиях, чем он сам. Рудольф на благо семьи и королевству вовремя отказался от безумных амбиций юности, с удовольствием разменяв свой меч и священное копье Лонгина на изобилие королевского стола и благодарность подданных. К исходу его правления Арелат, как стали именовать объединенное Бургундское королевство, стал поистине благословенным краем, тем более по сравнению с издерганным государством лангобардов. Достойный для подражания пример тем державам, чьи лидеры ошибочно и преступно считают критерием величия страны ее размеры или способность угрожать своим несчастным соседям. Такие страны, как Швеция, Голландия или Австрия, одно время являвшиеся центрами грозных монархий, навряд ли что-либо потеряли в глазах своих граждан, сумев обуздать хищные имперские амбиции - неважно, сами ли или с чьей-то «помощью». Химеры ложного величия более не преследуют эти народы, но никто не скажет, что самолюбие граждан этих стран навеки уязвлено или что шведы или австрийцы с тех пор имеют в менталитете своем какие-либо комплексы неполноценности. Взаимоуважение государства и гражданина, их обоюдная ответственность и равенство перед законом – вот единственные критерии настоящего величия государства, залог его процветания на долгие годы вперед и в этом плане Швеция с Голландией и Австрией, безусловно, являются сейчас ведущими державами мира.
Неслучайно, что главный кандидат в наследники Карла Великого последних лет с превеликим рвением кинулся к ногам королевы Арелата - государства, корону которого он всего лишь четыре года тому назад с поспешной легкостью обменял на призрак императорского венца. Конечно, свою роль сыграли и бургундские корни Гуго. Из всех соседних правителей, вздумавших сейчас поживиться наследством Рудольфа, Гуго, разумеется, обладал самыми обширными связями среди местных баронов. Смелость и надежды Гуго подпитывались также теми обстоятельствами, что наследнику престола Конраду шел всего двенадцатый год, ну и, конечно, стереотипами, сложившимися вокруг образа пучеглазой Берты Швабской.
Гуго объявился в Арле буквально через неделю после смерти Рудольфа. В городе никого из королевской семьи не было, поскольку Берта распорядилась похоронить своего супруга в Сансе. Незадолго до печальной развязки королева предприняла последнюю попытку спасти мужа, уговорив его отправиться в далекое паломничество в Санс к Святой деве Колумбе . Долгая летняя дорога лишила короля остатков сил, и он умер, так и не увидев гробницу той, кого однажды дикая медведица, исполняя Высшую волю, спасла от поругания. Возвращаться по жаре с трупом представлялось крайне плохой затеей и поэтому Рудольф нашел свое последнее земное прибежище в паре сотен миль от родных мест.
В Арль же Гуго впустили по протекции другой Берты – его племянницы и дочери предавшего его Бозона Тосканского. Эта Берта в визите своего могущественного дяди видела скорую помощь в оформлении наследственных прав на арльские земли. Годом ранее у нее также скончался супруг, но проблемы в бургундской королевской семье затянули решение ее вопроса. Гуго, вдоволь помяв в объятиях пышнотелую двадцатипятилетнюю племянницу, таковую поддержку ей пообещал, но не забыл при этом выдвинуть встречное условие.
- В свою очередь, я прошу вас, моя милейшая Берта, во всем мне повиноваться, во всех вопросах блюсти мои интересы. Когда-то эти земли я оставил в управление вашему батюшке, но он не оценил мою щедрость. Я надеюсь, вы окажетесь более благоразумной, тем более, что Арльское графство по праву бенефиции принадлежит мне и даже наш юный король не вправе им распоряжаться.
Со стороны Гуго это был лживый блеф, но на его счастье племянница оказалась и сообразительна, и покладиста. Когда королева Берта вернулась в свою столицу, она обнаружила бывшего соседа вольготно расположившимся лагерем не где-нибудь, а в стенах античного амфитеатра Арля. Этот амфитеатр в ряду себе подобных, пожалуй, лучше других сохранился до наших дней, в связи с чем подданных Гуго можно даже похвалить за трепет, с которым они отнеслись к прекрасным древним стенам. Тем не менее, о подспудных настроениях Гуго и его двора вторжение пятисотенного отряда в пределы бургундской столицы говорило весьма красноречиво.
Едва освоившись в городе, наш неутомимый прохиндей приступил к планомерной осаде королевской семьи. Берте Швабской во всех подробностях, с применением эффектов гиперболизации, была описана вся тяжесть положения, в котором внезапно очутилась Бургундия.
- Мне, как недавнему сюзерену здешних земель, до боли в сердце грустно видеть грядущее разрушение достославного здания, которое мы выстроили с вашим покойным мужем, благороднейшим королем Рудольфом, пред чьей кротостью и разумом я всегда благоговел. Соседние владыки, пользуясь юностью и неопытностью вашего сына и подвергая сомнению наш договор с Рудольфом, теперь спят и видят, как бы отторгнуть спорные вассальные территории вашего королевства. Могущественный граф Вермандуа вновь подстрекает своего сына Эда вернуть себе вьеннские земли. В пику ему тевтонский король Оттон подогревает амбиции Карла-Константина, бастарда Людовика Слепого, и, уж поверьте, наверняка советует тому одними вьеннскими землями не удовлетворяться. И обе эти стороны откровенно игнорируют Арль, то есть вас, королева. Они открыто и дерзко говорят, что короля в Бургундии больше нет, и выражают сомнения, что ваш сын Конрад имеет право стать таковым.
Берта слушала его с непроницаемым лицом, крутила веретено, а сказанное двуличным соседом рассматривала исключительно через призму своей недюжинной бытовой мудрости. И делала выводы. Спустя пару недель королева изъявила желание вместе с детьми навестить Вьенн. Гуго решил не сопровождать ее в поездке, вцепившись в Арль хуже майского клеща и резонно полагая, что, находясь в столице Арелата, имеет лишние козыри влиять на ситуацию. Однако в данном случае он ошибся и ошибся сильно. Берта с детьми вернулась в конце августа, вся семья выглядела отдохнувшей и посвежевший, но бодрее прочих смотрелся Конрад, на голове которого при въезде в Арль Гуго заприметил строгий ободок бургундской короны. Гуго оставалось только взять себя в руки, сдержанно поздравить новоиспеченного монарха и поинтересоваться подробностями случившегося. Из скупых слов королевы что-либо понять было решительно невозможно, однако, по счастью, слуги королевы были куда более словоохотливы. В итоге выяснилось, что королева уже давно обо всем договорилась с давним другом верхнебургундской семьи, безонтионским епископом Гонтье, и только появление Гуго заставило Берту слегка подкорректировать планы. Отец Гонтье вынужден был отказаться от идеи короновать Конрада в Арле, поскольку Гуго мог запросто устроить скандал и в случае чего даже задействовать свой, скучающий в амфитеатре, гарнизон. К тому же взбунтоваться могли и местные священники, подчиняющиеся Манассии, все еще действующему епископу Арля, но сейчас находящемуся на Апеннинах. Все эти соображения привели Берту к решению поехать во Вьенн, где она незамедлительно разрешила спор баронов в пользу Карла-Константина, а тот отплатил ей поддержкой местной знати, провозгласивших своим королем юного Конрада. Надо отметить, что Карл-Константин, незаконнорожденный сын Людовика Слепого, был, по всей видимости, человеком весьма здравого рассудка или же умел справляться с собственным честолюбием. Он самолично, вместе с отцом Гонтье, водрузил корону на голову Конрада в том самом соборе Сен-Морис, где был похоронен его дед, знаменитый Бозон Вьеннский, первый король Нижней Бургундии.
Произошедшее во Вьенне, как сами события, так и форма их подачи, заставило Гуго изменить свое поведение и, в первую очередь, по-иному взглянуть на королеву Берту. Вы думаете, он посчитал ее особу серьезной фигурой на политическом поле и ровней самому себе? Отнюдь, не таков был Гуго Арльский. Даже позорное изгнание из Рима не изменило короля. В случившейся наспех коронации он был склонен видеть происки ряда баронов, испугавшихся его появления, а также козни германских соседей. Именно швабская родня королевы, по мнению Гуго, заставила эту бессловесную овцу с выпуклыми глазами поддержать, назло его интересам, жалкого Карла-Константина. Однако совсем уж не считаться с этой «овцой», как он действовал сразу по прибытию в Арль, оказалось тоже в корне неверным.
