Договор был вполне обычный, только в строчках насчет платы ей позволялось написать своё. Сильхе записала «Организация проезда в любой соседний город», внизу поставила имя.
- Вас проводят, - забрав у нее бумагу, сказала помощница Агарта.
Это был как раз тот случай, когда стоило прочитать внимательнее, прежде чем подписывать. Целый час пришлось сидеть за сценой, слушая выступление небольшого ансамбля из певца, скрипача, флейтиста и барабанщика, пытаясь отвлечься от чужой музыки и припомнить побольше баллад для собственного концерта. За сценой дуло, Сильхе начала замерзать. Друст заметил - принес сначала горячего кавия, потом теплый почти зимниц плащ. У кавия была необычный вкус.
- С чем? – спросила девушка.
- Ложка «Столетнего вина», - признался Друст. - Так быстрее и лучше согреет.
Грело действительно прекрасно – и кавием, и плащом, и остальным. Мэннар не стал менее внимательным, хотя, в сущности, уже ее завоевал.
- Спасибо тебе, - она не нашла лучших слов, чем те, что сказал ей Кано: - Ты делаешь все лучше.
- Я знаю, - усмехнулся он, взял из ее рук чашку и тоже сделал глоток кавия. – Но мы оба этого стоим, верно?
Так, согретая, с головой, начавшей отлично работать после кавия, Сильхе успокоилась и наметила, наконец, репертуар. Мэннар не мешал – отсел в сторонку, к трем стражникам сцены, развел их на игру в карты – не на деньги, а на истории. Половина рассказывалась полушепотом, наверное, не предназначалась для ушей единственной тут дамы.
Потом ее позвали петь.
На сцене у левого ее края сидела на мягком стульчике кудрявая девочка лет шестнадцати в клетчатых брюках, вышитой блузке и поверх всего этого – в нарочито «магической» мантии с капюшоном и даже при посохе. Увидев Сильхе, встала ей навстречу.
- Привет, я Ортансия, звуковой маг, вернее, ученица. Сделаю так, чтобы тебя хорошо слышали в любом конце площади.
- Привет, меня зовут Сильхе… а ты не устала за день, или тебя кто-то сменяет?
- Нет, что ты, это же работа самая пустяковая… даже вся эта мишура не нужна, - девочка пнула конец посоха, - но нужна для впечатления. В нашем магическом деле впечатление очень важно… В твоем кстати тоже, - она оглядела Сильхе с ног до головы, явно невысоко оценила костюм, но промолчала. – Начали?
И они начали.
Столько слушателей у девушки-барда никогда еще не было. Но вряд ли людей на площади можно было назвать полноценным слушателями. Казалось, им нет особого дела до того, кто и что исполняет - слонялись туда-сюда группами и поодиночке, одни уходили, другие приходили, от толпы исходили раздражение и совсем немного любопытства. Сильхе начала с песенки повеселее – никакого эффекта. Стало понятно, почему предыдущие музыканты не очень старались – нет смысла стараться без результата. Поступить ей так же или попытаться что-то изменить, используя пятую струну?
Мысль искушала, но недолго. Она до сих пор не знала в точности, как это работает. С грабителем ювелирки вообще ничего не вышло, а тут людей много, кто знает, что будет, если на одного подействует, а на троих - нет? Надо побольше тренироваться, но точно не на людях, которые и так неспокойны. И ей стоит успокоиться, чтобы случайно не влить в песню сильное чувство, не включить магию пятой струны. Остается просто делать свою работу.
Веселое и драматичное ничего не меняло. Плясовая изменила настроение толпы на еще более раздраженное – пришлось поскорее перевести ее в очередную жалостливую балладу. Не получалось вообще ничего и слушать, как звучит толпа, больше мешало, чем помогало.
Ну что же, успокоить можно по-разному. Есть очень нудные, прямо усыпляющие песни, правда, Сльхе не планировала петь что-то такое. Гимн с корявыми словами и грубо-шаблонной, расхлябанной, как пьяница после третьей бутылки, мелодией? Пожалуй. Исполнение этой ерунды всегда вызывало либо зевки и скуку на лицах, либо одобрительное – от затесавшихся среди зрителей патриотов – молчание. Иногда начинали подпевать, что тоже было неплохо.
- Моя прекрасная страна!
Любима всей душой она!
Простор от края и до края,
Горда, прекрасна, велика,
На свете ты одна такая,
Живи и славься на века!
Вроде прислушались. Начнем с этого, завоюем их внимание один раз, а потом постараемся его не потерять…
Второй куплет был еще нуднее, но вызвал большее воодушевление. Пожалуй, даже слишком сильное. Девушка-бард слышала выкрики, но не сосредотачивалась на них. Пожалуй, следующей песней лучше дать что-то без слов.
Сильхе почти успела порадоваться переменам, когда поняла - происходит не то. Общий мотив толпы изменился, стал более упорядоченным. Вроде бы и хорошо… Только в упорядоченном этом звучало отдельными криками-акцентами с площади, задавая ритм: «Люди мы или что?» и «Это наш мир!»
«Нет-нет-нет!» Сильхе быстро перевела патриотическое в «музыку для фона», но поздно: толпа уже двинулась вперед, с площади, взбудораженная, торжествующе-агрессивная – как дети, которым разрешили поджечь дом.
Выругалась на одарике девочка-звуковик. Бросила на Сильхе короткий взгляд:
- Пой! Может, еще получится их вернуть, если удивить…
Удивить… Пятая струна сама попалась под руку. Рывок – визг струны, от которого заложило уши. Люди на площади испуганно присели, закрывая головы руками, словно на них вдруг спикировал с неба дракон, но перестали утекать с площади. Сильхе вложила в этот звук всего одно слово: «Люди!», но за ним было: «Вы – люди, и все остальные тоже. Нет на самом деле никаких «нелюдей», пока вы относитесь друг к другу по-человечески!»
Странно, но помогло, словно она сумела вогнать клин между ними и их нетерпимостью. Сильхе продолжила, вспомнив недавний опыт с флейтистом-западником - «жизнь-смерть-страсть», но в форме популярных песен «обо всем и ни о чем», и начала со «Звезды»:
- Сколько еще непойманных звезд,
Сколько?
Желаний вечных?
Скажи.
Буду ли скитаться от себя к себе,
Или найду себе дом на границе правды
И лжи…
Слова, явно написанные между двумя кружками пенного зелья, почему-то всегда попадали в публику. Сильхе даже завидовала, пока не узнала о судьбе автора, который рано начал творить, и закончил тоже очень рано, и не по своей воле.
Толпа перестала утекать с площади. В паузе между двумя песнями, девушка-бард прислушалась к мотиву толпы – он стал ровнее, мягче, заинтересованнее. Теперь удержать… и не думать о тех, кто все же ушли, и о том, зачем они ушли. Была надежда, что какая-то из песен нагнала и этих; что ушедшие остановились, а не шли дальше и дальше, прирастая группами из каждого тупика и подворотни, неся над собой знамя желания крушить и жечь.
Это оказалось труднее всего, что она когда-то делала. Толпа превратилась в людей, а к людям отношение особое – и у них к тебе тоже. Слушатели начали подпевать, покачиваться и топать в такт, просили спеть то и это и принадлежали лишь искусству. Им стало не все равно и приходилось быть внимательной, осторожной и главное - честной. Давать самое лучшее, что у нее есть. Она и давала – и больше никто не ушел.
Уже стемнело, когда Сильхе закончила и отпустила людей – или они ее отпустили. Ортансия к финалу концерта совсем вымоталась, но нашла силы сказать девушке-барду несколько добрых слов.
Друст попытался похвалить всерьез, но быстро понял, что ей не до того. Их обоих усадили в очередную бричку и отвезли в маленький гостевой домик, на ночёвку. В домике нашлась только одна комната и одна кровать, видимо, кто-то ориентировался на слухи о распушенных нравах певичек. Там же ждал отличный ужин… и все-таки разговор, потому что стоило чуть передохнуть, отпустить себя, позволить размышлять, как Сильхе накрыло. Она удержала не всех. Некоторые ушли с площади, и боги знают, что натворили там, за ее пределами. Во время выступления ей порой казалось, что она слышит крики.
Мэннар перестал подкладывать ей на тарелку самое вкусное, подвинул стул, сел рядом и обнял.
- Плохо?
- Очень.
- Расскажи.
Она не была способна рассказывать – только уткнувшись ему в грудь вывалить бессвязно и со всхлипами о неуправляемой толпе, своем страхе, своей ошибке, о том, что кто-то мог умереть, а виновата будет она. И не нашла ничего лучшего, чем закончить упреком:
- А от этого ты сможешь меня защитить?
- От самой себя? – он подержал ее в объятиях еще немного и выпустил. – Нет, конечно. Но пытаться все равно буду.
- Ох Друст, - она поняла, что пыталась обидеть его, а он не обиделся. – Ну не будь ты таким совершенством, соверши хоть одну ошибку!
Он тут же полез целоваться, чем сначала рассердил, а потом рассмешил. Стало чуть легче. Но все уже было слишком серьезно, чтобы веселиться.
- Тебе надо отдохнуть, - сказал он. – Я на кушетке посплю.
И все что себе позволил – один очень нежный, безо всяких намеков и требований поцелуй, и похитить с ее постели одну подушку для себя.
Сильхе не смогла разу уснуть, а когда вышло, спала плохо и утром ее подташнивало от недосыпа и переживаний. Не представляя, как петь в таком виде, она проделала несколько упражнений на успокоение, но помогло не слишком. По счастью, время ей дали хотя бы на это.
Или по несчастью, потому что когда за ней пришли, то не распорядительница концертов Агарта или ее посланник, а стража.
- Госпожа, вы должны пройти с нами.
- Госпожа никуда не пойдет одна, - предупредил Друст.
Напрасная и даже опасна бравада; по счастью, стражи ничего не имели против.
- Вас ни в чем не обвиняют, но, если хотите, можете сопровождать.
«Вас ни в чем…». А её, значит, обвиняют. Все верно, она виновата. Но Боги, пусть здесь хоть попробуют разобраться, и дадут эту возможность ей!
Сильхе привычно подхватила кинтару, которую нигде не хотела оставлять.
- Инструмент не понадобится, госпожа, - сообщил стражник тоном приказа.
Она бросила на Друста умоляющий взгляд, он понял и кивнул.
Время разобраться ей дали. Для начала оглядеться в неторопливом следовании под конвоем из шести стражников по утренней Иллерме. Город изменился. Следов разрушения она не видела, но оружия у горожан стало меньше, да и общее впечатление изменилось. Напряжение было сброшено, давая жить как раньше. Это позволило выдохнуть и ей. А второй раз – когда она увидела, куда ее привели. Большое официального вида здание с четырьмя, по числу богов, колоннами, и надписью под самой крышей «Дом судов». Ну что же, заслужила – получи. Оправданий себе Сильхе не искала, хотя по дороге в голове то и дело вспыхивали фразы – что она скажет, если спросят о том и этом. А теперь выходило, что в самом деле спросят. Друста, прихватившего кинтару и сумку, ненавязчиво отделили от неё ближе к концу путешествия, но поговорить по дороге все равно не вышло: стоило произнести первую фразу, как страж попросил сохранять молчание. Она смирилась, ради того, чтобы чуть дольше чувствовать рядом близкого человека.
Мимо главного входа процессия прошла и свернула направо, где обнаружился отдельный вход с крыльцом. Короткий коридор привел к неприметным дверям, по сторонам от которых стояли еще два стражника. Один тут же открыл двери, второй встал рядом с Сильхе. Те, что привели их сюда преградили дорогу рванувшемуся к ней Друсту. Надо было позаботиться еще и об этом.
- Подожди, - попросила она, нарушая запрет на разговоры. – Сохрани мои вещи.
Он был разумным и понимал, что не имеет никаких шансов простив шестерых. Но лицо стало на миг страшным. «Трое и Четвертая, зачем? – мысленно спросила она, уже шагнув в маленький зал за дверями. - Зачем вы позволили ему полюбить так сильно? Это же просто больно…»
Зал не был похож на судебный, светлый, с высокими узкими окнами, свет из которых падал как раз там, где она шла. В огромном – всадник на лошади легко мог въехать туда – камине горел огонь. На полу расстелены ковры. Пару оказавшихся, видимо, лишними столов сдвинули к стенам, оставив один, за которым сидел золотоволосый северянин лет тридцати пяти в серой с красным мантии на мощных плечах. Перед ним в пятно солнечного света от окна поставили стул с очень высокой спинкой. На остальных, чуть дальше, устроились без организации рядов несколько эльфов, гном, оборотень, сильфа и, кажется, дриада. Чуть в стороне – знакомая Сильхе строгая помощница градоправителя Агарта, ученица-маг Ортансия.
Стул в свете предназначался для нее и оказался удобным. Стражник встал рядом. Помимо этого, единственного, в зале не было стражи, но хватало и взглядов, каждый из которых по-своему приковывал к месту.
- Приветствую, госпожа, - сказал северянин за столом. – Я терайм Энрих Молин, буду вести разбирательство по вашему делу. Вы знаете, почему вы здесь?
- Догадываюсь, мей, - ответила она, про себя соображая: терайм – судья, который единолично принимает решения, разбирая дела гостей города, все дела, которые требуют быстрого решения, а так же проводит «Суд Богов». Обращение к такому судье было «мей» - так читалась руна одарика, означавшая «посредник». Кто-то хочет решить ее дело быстро. Видят Боги, она хочет того же самого.
- Хорошо. Сообщаю так же, что являюсь Серым Судьёй, потому говорить здесь и сейчас можно только правду.
Так вот почему мантия серая, а не фиолетовая судейская. Но это была совсем уж хорошая новость. На всех судах, где доводилось бывать Сильхе, главные споры были именно вокруг того, кто врет, а кто нет, несмотря на свидетелей и доказательства. При Сером Судье такого не будет.
- Да, мей, - ответила она с почтением, которое на самом деле испытывала, и немного с облегчением.
От окна ощутимо дуло, высокая спинка не мешала это чувствовать. Ну ничего, есть надежда, что все закончится быстро.
- Вас обвиняют в подстрекательстве к разрушениям, расовой вражде и нарушении договора с городом. Вам понятны обвинения?
- Да, мей, - если все, что ей позволят сказать, это «да» или «нет», вряд ли стоит ждать справедливого суда.
- Я хочу услышать от вас, как все было по вашему мнению, - сказал терайм, словно подслушав ее мысли.
А может и послушал, кто его знает. Мир так устроен, что примерно раз в пять лет обязательно рождается человек, наделенный странным даром: при нем невозможно солгать. Даже сказать то, что ты сам искренне считаешь правдой, нельзя.
Не стоило заставлять ждать его, зрителей и Друста в коридоре за дверями.
- Я прибыла в Иллерму вчера днём и получила предложение от градоправителя петь, чтобы разрядить обстановку, - слова полились сами, и легко. Сильхе не собиралась лгать. - Подписала договор, потом исполняла его, выступая на площади. Одна песня, гимн, подействовала на толпу очень сильно: люди начали выкрикивать слова про мир, принадлежащий людям, и покидать площадь. По совету девушки-ученицы Ортансии я попробовала их удивить и изобразила очень громкий даже пугающий звук и пока слушатели приходили в себя отвлекла их внимание популярными песнями. Но часть людей все же ушла с площади.
Так скорее пишут, чем не говорят - длинными предложениями и чуть книжно, хотя и ничего лишнего. Но Сильхе наткнулась на взгляд одного из эльфов с волосами как темный пепел. Так можно наткнуться сердцем на кинжал-иглу, и сначала больно, а потом сразу нет, потому что уже умер. Мысль попросить прощения, пусть она и не знала, в чем и насколько виновата, тут же сгорела, как листок с плохим стихом в пламени камина. Что-то не так. Что-то еще, кроме того, о чем она уже знает.
- Вас проводят, - забрав у нее бумагу, сказала помощница Агарта.
Глава двадцать девятая. Удержать толпу. Суд. «Ну наконец-то»
Это был как раз тот случай, когда стоило прочитать внимательнее, прежде чем подписывать. Целый час пришлось сидеть за сценой, слушая выступление небольшого ансамбля из певца, скрипача, флейтиста и барабанщика, пытаясь отвлечься от чужой музыки и припомнить побольше баллад для собственного концерта. За сценой дуло, Сильхе начала замерзать. Друст заметил - принес сначала горячего кавия, потом теплый почти зимниц плащ. У кавия была необычный вкус.
- С чем? – спросила девушка.
- Ложка «Столетнего вина», - признался Друст. - Так быстрее и лучше согреет.
Грело действительно прекрасно – и кавием, и плащом, и остальным. Мэннар не стал менее внимательным, хотя, в сущности, уже ее завоевал.
- Спасибо тебе, - она не нашла лучших слов, чем те, что сказал ей Кано: - Ты делаешь все лучше.
- Я знаю, - усмехнулся он, взял из ее рук чашку и тоже сделал глоток кавия. – Но мы оба этого стоим, верно?
Так, согретая, с головой, начавшей отлично работать после кавия, Сильхе успокоилась и наметила, наконец, репертуар. Мэннар не мешал – отсел в сторонку, к трем стражникам сцены, развел их на игру в карты – не на деньги, а на истории. Половина рассказывалась полушепотом, наверное, не предназначалась для ушей единственной тут дамы.
Потом ее позвали петь.
На сцене у левого ее края сидела на мягком стульчике кудрявая девочка лет шестнадцати в клетчатых брюках, вышитой блузке и поверх всего этого – в нарочито «магической» мантии с капюшоном и даже при посохе. Увидев Сильхе, встала ей навстречу.
- Привет, я Ортансия, звуковой маг, вернее, ученица. Сделаю так, чтобы тебя хорошо слышали в любом конце площади.
- Привет, меня зовут Сильхе… а ты не устала за день, или тебя кто-то сменяет?
- Нет, что ты, это же работа самая пустяковая… даже вся эта мишура не нужна, - девочка пнула конец посоха, - но нужна для впечатления. В нашем магическом деле впечатление очень важно… В твоем кстати тоже, - она оглядела Сильхе с ног до головы, явно невысоко оценила костюм, но промолчала. – Начали?
И они начали.
Столько слушателей у девушки-барда никогда еще не было. Но вряд ли людей на площади можно было назвать полноценным слушателями. Казалось, им нет особого дела до того, кто и что исполняет - слонялись туда-сюда группами и поодиночке, одни уходили, другие приходили, от толпы исходили раздражение и совсем немного любопытства. Сильхе начала с песенки повеселее – никакого эффекта. Стало понятно, почему предыдущие музыканты не очень старались – нет смысла стараться без результата. Поступить ей так же или попытаться что-то изменить, используя пятую струну?
Мысль искушала, но недолго. Она до сих пор не знала в точности, как это работает. С грабителем ювелирки вообще ничего не вышло, а тут людей много, кто знает, что будет, если на одного подействует, а на троих - нет? Надо побольше тренироваться, но точно не на людях, которые и так неспокойны. И ей стоит успокоиться, чтобы случайно не влить в песню сильное чувство, не включить магию пятой струны. Остается просто делать свою работу.
Веселое и драматичное ничего не меняло. Плясовая изменила настроение толпы на еще более раздраженное – пришлось поскорее перевести ее в очередную жалостливую балладу. Не получалось вообще ничего и слушать, как звучит толпа, больше мешало, чем помогало.
Ну что же, успокоить можно по-разному. Есть очень нудные, прямо усыпляющие песни, правда, Сльхе не планировала петь что-то такое. Гимн с корявыми словами и грубо-шаблонной, расхлябанной, как пьяница после третьей бутылки, мелодией? Пожалуй. Исполнение этой ерунды всегда вызывало либо зевки и скуку на лицах, либо одобрительное – от затесавшихся среди зрителей патриотов – молчание. Иногда начинали подпевать, что тоже было неплохо.
- Моя прекрасная страна!
Любима всей душой она!
Простор от края и до края,
Горда, прекрасна, велика,
На свете ты одна такая,
Живи и славься на века!
Вроде прислушались. Начнем с этого, завоюем их внимание один раз, а потом постараемся его не потерять…
Второй куплет был еще нуднее, но вызвал большее воодушевление. Пожалуй, даже слишком сильное. Девушка-бард слышала выкрики, но не сосредотачивалась на них. Пожалуй, следующей песней лучше дать что-то без слов.
Сильхе почти успела порадоваться переменам, когда поняла - происходит не то. Общий мотив толпы изменился, стал более упорядоченным. Вроде бы и хорошо… Только в упорядоченном этом звучало отдельными криками-акцентами с площади, задавая ритм: «Люди мы или что?» и «Это наш мир!»
«Нет-нет-нет!» Сильхе быстро перевела патриотическое в «музыку для фона», но поздно: толпа уже двинулась вперед, с площади, взбудораженная, торжествующе-агрессивная – как дети, которым разрешили поджечь дом.
Выругалась на одарике девочка-звуковик. Бросила на Сильхе короткий взгляд:
- Пой! Может, еще получится их вернуть, если удивить…
Удивить… Пятая струна сама попалась под руку. Рывок – визг струны, от которого заложило уши. Люди на площади испуганно присели, закрывая головы руками, словно на них вдруг спикировал с неба дракон, но перестали утекать с площади. Сильхе вложила в этот звук всего одно слово: «Люди!», но за ним было: «Вы – люди, и все остальные тоже. Нет на самом деле никаких «нелюдей», пока вы относитесь друг к другу по-человечески!»
Странно, но помогло, словно она сумела вогнать клин между ними и их нетерпимостью. Сильхе продолжила, вспомнив недавний опыт с флейтистом-западником - «жизнь-смерть-страсть», но в форме популярных песен «обо всем и ни о чем», и начала со «Звезды»:
- Сколько еще непойманных звезд,
Сколько?
Желаний вечных?
Скажи.
Буду ли скитаться от себя к себе,
Или найду себе дом на границе правды
И лжи…
Слова, явно написанные между двумя кружками пенного зелья, почему-то всегда попадали в публику. Сильхе даже завидовала, пока не узнала о судьбе автора, который рано начал творить, и закончил тоже очень рано, и не по своей воле.
Толпа перестала утекать с площади. В паузе между двумя песнями, девушка-бард прислушалась к мотиву толпы – он стал ровнее, мягче, заинтересованнее. Теперь удержать… и не думать о тех, кто все же ушли, и о том, зачем они ушли. Была надежда, что какая-то из песен нагнала и этих; что ушедшие остановились, а не шли дальше и дальше, прирастая группами из каждого тупика и подворотни, неся над собой знамя желания крушить и жечь.
Это оказалось труднее всего, что она когда-то делала. Толпа превратилась в людей, а к людям отношение особое – и у них к тебе тоже. Слушатели начали подпевать, покачиваться и топать в такт, просили спеть то и это и принадлежали лишь искусству. Им стало не все равно и приходилось быть внимательной, осторожной и главное - честной. Давать самое лучшее, что у нее есть. Она и давала – и больше никто не ушел.
Уже стемнело, когда Сильхе закончила и отпустила людей – или они ее отпустили. Ортансия к финалу концерта совсем вымоталась, но нашла силы сказать девушке-барду несколько добрых слов.
Друст попытался похвалить всерьез, но быстро понял, что ей не до того. Их обоих усадили в очередную бричку и отвезли в маленький гостевой домик, на ночёвку. В домике нашлась только одна комната и одна кровать, видимо, кто-то ориентировался на слухи о распушенных нравах певичек. Там же ждал отличный ужин… и все-таки разговор, потому что стоило чуть передохнуть, отпустить себя, позволить размышлять, как Сильхе накрыло. Она удержала не всех. Некоторые ушли с площади, и боги знают, что натворили там, за ее пределами. Во время выступления ей порой казалось, что она слышит крики.
Мэннар перестал подкладывать ей на тарелку самое вкусное, подвинул стул, сел рядом и обнял.
- Плохо?
- Очень.
- Расскажи.
Она не была способна рассказывать – только уткнувшись ему в грудь вывалить бессвязно и со всхлипами о неуправляемой толпе, своем страхе, своей ошибке, о том, что кто-то мог умереть, а виновата будет она. И не нашла ничего лучшего, чем закончить упреком:
- А от этого ты сможешь меня защитить?
- От самой себя? – он подержал ее в объятиях еще немного и выпустил. – Нет, конечно. Но пытаться все равно буду.
- Ох Друст, - она поняла, что пыталась обидеть его, а он не обиделся. – Ну не будь ты таким совершенством, соверши хоть одну ошибку!
Он тут же полез целоваться, чем сначала рассердил, а потом рассмешил. Стало чуть легче. Но все уже было слишком серьезно, чтобы веселиться.
- Тебе надо отдохнуть, - сказал он. – Я на кушетке посплю.
И все что себе позволил – один очень нежный, безо всяких намеков и требований поцелуй, и похитить с ее постели одну подушку для себя.
Сильхе не смогла разу уснуть, а когда вышло, спала плохо и утром ее подташнивало от недосыпа и переживаний. Не представляя, как петь в таком виде, она проделала несколько упражнений на успокоение, но помогло не слишком. По счастью, время ей дали хотя бы на это.
Или по несчастью, потому что когда за ней пришли, то не распорядительница концертов Агарта или ее посланник, а стража.
- Госпожа, вы должны пройти с нами.
- Госпожа никуда не пойдет одна, - предупредил Друст.
Напрасная и даже опасна бравада; по счастью, стражи ничего не имели против.
- Вас ни в чем не обвиняют, но, если хотите, можете сопровождать.
«Вас ни в чем…». А её, значит, обвиняют. Все верно, она виновата. Но Боги, пусть здесь хоть попробуют разобраться, и дадут эту возможность ей!
Сильхе привычно подхватила кинтару, которую нигде не хотела оставлять.
- Инструмент не понадобится, госпожа, - сообщил стражник тоном приказа.
Она бросила на Друста умоляющий взгляд, он понял и кивнул.
Время разобраться ей дали. Для начала оглядеться в неторопливом следовании под конвоем из шести стражников по утренней Иллерме. Город изменился. Следов разрушения она не видела, но оружия у горожан стало меньше, да и общее впечатление изменилось. Напряжение было сброшено, давая жить как раньше. Это позволило выдохнуть и ей. А второй раз – когда она увидела, куда ее привели. Большое официального вида здание с четырьмя, по числу богов, колоннами, и надписью под самой крышей «Дом судов». Ну что же, заслужила – получи. Оправданий себе Сильхе не искала, хотя по дороге в голове то и дело вспыхивали фразы – что она скажет, если спросят о том и этом. А теперь выходило, что в самом деле спросят. Друста, прихватившего кинтару и сумку, ненавязчиво отделили от неё ближе к концу путешествия, но поговорить по дороге все равно не вышло: стоило произнести первую фразу, как страж попросил сохранять молчание. Она смирилась, ради того, чтобы чуть дольше чувствовать рядом близкого человека.
Мимо главного входа процессия прошла и свернула направо, где обнаружился отдельный вход с крыльцом. Короткий коридор привел к неприметным дверям, по сторонам от которых стояли еще два стражника. Один тут же открыл двери, второй встал рядом с Сильхе. Те, что привели их сюда преградили дорогу рванувшемуся к ней Друсту. Надо было позаботиться еще и об этом.
- Подожди, - попросила она, нарушая запрет на разговоры. – Сохрани мои вещи.
Он был разумным и понимал, что не имеет никаких шансов простив шестерых. Но лицо стало на миг страшным. «Трое и Четвертая, зачем? – мысленно спросила она, уже шагнув в маленький зал за дверями. - Зачем вы позволили ему полюбить так сильно? Это же просто больно…»
Зал не был похож на судебный, светлый, с высокими узкими окнами, свет из которых падал как раз там, где она шла. В огромном – всадник на лошади легко мог въехать туда – камине горел огонь. На полу расстелены ковры. Пару оказавшихся, видимо, лишними столов сдвинули к стенам, оставив один, за которым сидел золотоволосый северянин лет тридцати пяти в серой с красным мантии на мощных плечах. Перед ним в пятно солнечного света от окна поставили стул с очень высокой спинкой. На остальных, чуть дальше, устроились без организации рядов несколько эльфов, гном, оборотень, сильфа и, кажется, дриада. Чуть в стороне – знакомая Сильхе строгая помощница градоправителя Агарта, ученица-маг Ортансия.
Стул в свете предназначался для нее и оказался удобным. Стражник встал рядом. Помимо этого, единственного, в зале не было стражи, но хватало и взглядов, каждый из которых по-своему приковывал к месту.
- Приветствую, госпожа, - сказал северянин за столом. – Я терайм Энрих Молин, буду вести разбирательство по вашему делу. Вы знаете, почему вы здесь?
- Догадываюсь, мей, - ответила она, про себя соображая: терайм – судья, который единолично принимает решения, разбирая дела гостей города, все дела, которые требуют быстрого решения, а так же проводит «Суд Богов». Обращение к такому судье было «мей» - так читалась руна одарика, означавшая «посредник». Кто-то хочет решить ее дело быстро. Видят Боги, она хочет того же самого.
- Хорошо. Сообщаю так же, что являюсь Серым Судьёй, потому говорить здесь и сейчас можно только правду.
Так вот почему мантия серая, а не фиолетовая судейская. Но это была совсем уж хорошая новость. На всех судах, где доводилось бывать Сильхе, главные споры были именно вокруг того, кто врет, а кто нет, несмотря на свидетелей и доказательства. При Сером Судье такого не будет.
- Да, мей, - ответила она с почтением, которое на самом деле испытывала, и немного с облегчением.
От окна ощутимо дуло, высокая спинка не мешала это чувствовать. Ну ничего, есть надежда, что все закончится быстро.
- Вас обвиняют в подстрекательстве к разрушениям, расовой вражде и нарушении договора с городом. Вам понятны обвинения?
- Да, мей, - если все, что ей позволят сказать, это «да» или «нет», вряд ли стоит ждать справедливого суда.
- Я хочу услышать от вас, как все было по вашему мнению, - сказал терайм, словно подслушав ее мысли.
А может и послушал, кто его знает. Мир так устроен, что примерно раз в пять лет обязательно рождается человек, наделенный странным даром: при нем невозможно солгать. Даже сказать то, что ты сам искренне считаешь правдой, нельзя.
Не стоило заставлять ждать его, зрителей и Друста в коридоре за дверями.
- Я прибыла в Иллерму вчера днём и получила предложение от градоправителя петь, чтобы разрядить обстановку, - слова полились сами, и легко. Сильхе не собиралась лгать. - Подписала договор, потом исполняла его, выступая на площади. Одна песня, гимн, подействовала на толпу очень сильно: люди начали выкрикивать слова про мир, принадлежащий людям, и покидать площадь. По совету девушки-ученицы Ортансии я попробовала их удивить и изобразила очень громкий даже пугающий звук и пока слушатели приходили в себя отвлекла их внимание популярными песнями. Но часть людей все же ушла с площади.
Так скорее пишут, чем не говорят - длинными предложениями и чуть книжно, хотя и ничего лишнего. Но Сильхе наткнулась на взгляд одного из эльфов с волосами как темный пепел. Так можно наткнуться сердцем на кинжал-иглу, и сначала больно, а потом сразу нет, потому что уже умер. Мысль попросить прощения, пусть она и не знала, в чем и насколько виновата, тут же сгорела, как листок с плохим стихом в пламени камина. Что-то не так. Что-то еще, кроме того, о чем она уже знает.
