У кого-то — день выплаты жалованья, у кого-то — свидание с девушкой. А у нас с Эдмонтом — день, когда мы идём отыгрываться у Грегори. — Он мрачно хмыкнул. — И всегда, вот уже который раз подряд, этот день заканчивается одним и тем же. Мы сидим в его прокопчённой кузнице, он достаёт свою колоду и начинает нас обдирать как липку.
Седрик сел, смахнув пыль с лица тыльной стороной руки.
— Сначала уходят монеты. Потом — плащи. Потом — ремни, ножны... В этот раз я, умник, поставил свои новые сапоги. Думал, удача повернётся. Ха! — Он безнадёжно махнул рукой. — В итоге мы остаёмся сидеть за столом в одних портах, а этот усатый дьявол Грегори складывает нашу одежду в аккуратную стопочку и говорит своим сиплым голосом: «Что, мальчики, может, на интерес? То, что на вас осталось, против моих щипцов?» Мы уже даже не спорим. Киваем, как идиоты. И проигрываем. Мгновенно.
Он посмотрел на Энтони, и в его глазах читалась не злость на кузнеца, а стыд за самих себя.
— И вот тут начинается самая весёлая часть месяца. «Маршрут стыда». Мы уже знаем его наизусть: из кузницы — направо, в переулок за мясными лавками, потом вдоль стены таверны и финишный рывок через садовую ограду Академии. Как две голые крысы. Горожане уже, наверное, календари по нам сверяют. — Седрик горько усмехнулся. — Думали, сегодня всё пройдёт как по маслу. А нет. Нашлась ещё одна помеха в расписании.
— Самая дорогостоящая за всё время, — мрачно добавил Эдмонт.
Он кивнул в сторону Энтони.
— А тут ты. Решил поупражняться на живых мишенях. И, я не побоюсь этого слова, упражняешься ты... чёртовски здорово. Не по-человечески. Я в самом деле подумал, что это какой-то маньяк объявился и решил нас, коллег по несчастью, прикончить.
Седрик тяжело вздохнул.
— А когда ты Эдмонту хребет чуть не сломал, и мы увидели, кто нас так отделал... нам стало не просто страшно. Стало дико стыдно. Потому что попасться голыми и проигравшими горожанам — это одно. А своему товарищу, который видит тебя в таком унижении... это в тысячу раз хуже.
— Энтони, никто не должен знать об этом, — серьёзно сказал Эдмонт, бледный как полотно. — Никто. Особенно сэр Адам.
При упоминании имени командира Седрик побледнел ещё сильнее, будто готов был потерять сознание:
— Он с нас не три шкуры снимет. На куски порвёт.
— Хорошо, — Энтони с облегчением вздохнул, чувствуя, как адреналин начинает отпускать. — Но хоть запасную одежду с собой брали бы, на крайний случай!
— Брали, — мрачно буркнул Эдмонт, отряхивая грязь с колена.
— И… её тоже проиграли, — виновато добавил Седрик, разводя руками.
— Идём, пока нас кто-нибудь не увидел, — торопливо сказал Эдмонт, уже порываясь уйти.
Но было уже поздно.
— Можете не торопиться, господа.
Голос прозвучал из темноты — низкий, обволакивающий, и у Энтони кровь застыла в жилах. Это был голос, от которого цепенели даже бывалые ветераны. Сэр Адам. Он вышел из тени; его шаг был размеренным и тяжёлым, но в глазах, слабо освещённых луной, бушевала холодная, сдержанная ярость.
— Прогулки в чём мать родила? — Его голос резал тишину, как удар бича. — Седрик, от тебя я ожидал всяких глупостей, но ты, Эдмонт… — он сделал паузу, давая каждому слову обжигающий вес. — От тебя я ждал благоразумия. Ума. Я считал тебя тем, кто способен удержать этого осла от самоубийственных идей. А вместо этого я вижу тебя здесь. В самом что ни на есть жалком виде.
Оба гвардейца стояли, не в силах вынести тяжесть его взгляда. Головы их были безнадёжно опущены, взоры устремлены в грязные камни мостовой. Седрик сгребал пыль кончиками пальцев ног, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Эдмонт же замер в неподвижности, застыл в позе, выражавшей всепоглощающий стыд, и казалось, ещё мгновение — и он провалится сквозь землю. Они выглядели не как воины, а как мальчишки, пойманные на откровенном, постыдном вранье.
— Десять кругов вокруг столицы, — продолжил Адам. — В полном обмундировании, со щитами и мечами. Завтра на рассвете. А теперь — бегом в казарму. Пока своим бледным видом не опозорили весь отряд гвардейцев.
Седрик и Эдмонт рванули прочь без лишних слов, перемахнули через невысокую ограду академического сада и скрылись в темноте, словно их и не было. Адам медленно повернулся к Энтони. Его лицо было каменным.
— Завтра присоединишься к ним.
— Что?! — Энтони остолбенел. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Сэр, я же…
— Ты согласился скрыть их проступок, — голос Адама не допускал возражений. — Значит, разделишь с ними и наказание. Безропотно. В дисциплине нет места двойным стандартам.
Глаза командира были холоднее зимнего неба.
— Бегом в казаому. Завтра у тебя будет очень долгий и тяжёлый день.
Рассвет разливался по столице бледным, жидким золотом, окрашивая острые шпили башен и покатые крыши домов в холодные оттенки янтаря и свинца. Воздух был свеж и резок, словно отточённое лезвие, а земля, ещё не прогретая поднимающимся солнцем, отдавала сыростью и горечью прошедшей ночи. Энтони стоял на стартовой черте у главных ворот, сжимая и разжимая кулаки в кожаных перчатках. Его доспехи — стальная кольчуга, нагрудник, поножи — казались сегодня невыносимо тяжёлыми, будто отлитыми из его собственных грехов и лжи. Они лязгали при каждом движении, зловеще перекликаясь с лязгом доспехов его товарищей. Рядом, ссутулившись, переминались с ноги на ногу Седрик и Эдмонт. Их лица были землистыми, глаза запавшими и красными от бессонницы и стыда.
— Десять кругов, — пробормотал Седрик, потирая переносицу. — Если выживу, клянусь всеми святыми, больше ни одной колоды карт в руки не возьму.
Эдмонт молчал, застёгивая наручи, но его пальцы, обычно такие ловкие, нервно дрожали. Он понимал лучше других: это не просто наказание — это испытание на прочность. Десять кругов вокруг всего города в полном боевом снаряжении могли сломать даже самого закалённого бойца, отняв у него последние силы.
Энтони закрыл глаза. Внутри него что-то шевелилось — тёмное, живое, могучее. Оно наполняло его жилы пульсирующим теплом, будто вливая в них расплавленную сталь, обещая невероятное.
— Ты больше не тот слабый, сомневающийся мальчишка, — прошептал Голос, и в его тоне была непоколебимая уверенность.
— Старт! — раздался резкий, не терпящий возражений крик дежурного.
Седрик и Эдмонт рванули вперёд; их первые шаги были тяжёлыми, сразу же понёсшими на себе груз предстоящего испытания. Дыхание стало прерывистым уже через сотню ярдов. Энтони же двинулся следом, но его бег был иным — лёгким, почти невесомым, пружинистым. Его ноги едва касались земли, словно он бежал не по жёсткому, неровному булыжнику, а по упругому дерну тренировочного поля.
Первый круг. Город просыпался, лениво и нехотя. Торговцы сонно раскладывали товары на рыночных лотках, служанки, зевая, выносили вёдра с помоями. Энтони обогнал товарищей уже на первом круге. Седрик, красный как варёный рак, выругался ему вслед, пытаясь экономить воздух:
— Чёрт тебя подери, да ты летишь, как демон из преисподней!
Энтони не ответил. Его тело работало, как идеально отлаженный часовой механизм — мышцы сокращались и расслаблялись в безупречном ритме, сердце билось ровно, мощно, без единого сбоя, перекачивая не кровь, а саму силу.
Третий круг. Солнце поднялось выше, повесив над городом раскалённый медный щит. Жара начала давить, становясь таким же противником, как и расстояние. Седрик и Эдмонт еле переставляли ноги, их спины согнулись под тяжестью амуниции, рты были раскрыты в беззвучных хрипах, как у рыб, выброшенных на берег. Энтони пробегал мимо них во второй раз, и на его лице не было ни капли пота, лишь лёгкий румянец.
— Как… как он это делает? — хрипел Эдмонт, спотыкаясь о выступающий камень.
— Не человек… — выдавил из себя Седрик, на мгновение останавливаясь и падая руками на колени. — Это… нечестно…
Пятый круг. Полдень. Энтони уже потерял счёт времени и кругам. Его сознание отключилось, уступив власть телу — сильному, ненасытному, жаждущему движения, жаждущему доказать свою мощь. Он бежал, и город мелькал вокруг смазанным пятном красок и звуков, как кадры из лихорадочного сна.
Десятый круг. Когда он вновь пересёк финишную черту у главных ворот, солнце ещё не достигло зенита. Дежурный от изумления уронил тяжёлую грифельную доску, на которой скрупулёзно отмечал каждый их круг. Дерево треснуло с сухим щелчком.
— Ты… ты уже закончил? — дежурный ошарашенно уставился на Энтони, не веря своим глазам. — Но это… невозможно. Этого не может быть…
Энтони лишь молча кивнул, снимая шлем. Его волосы были почти сухими, кожа — прохладной на ощупь. Ни единого признака изнурительной усталости, будто он только что вышел на утреннюю пробежку.
— Ты даже не запыхался, — прошептал дежурный, и в его голосе читался уже не просто испуг, а суеверный страх.
Вдали, измазанные пылью и потом, показались Седрик и Эдмонт. Они еле волокли ноги, их доспехи звенели, как кандалы на приговорённом к казни. Увидев стоявшего ровно и спокойно Энтони, Седрик издал какой-то невнятный звук и рухнул на землю.
— Не-воз-мож-но… — он закашлялся, но сквозь кашель пробивался истошный, истеричный смех, и в его затёкших глазах горел не просто восторг, а настоящее благоговение. — Да ты… да ты бежишь, будто сам ветер тебя несёт! Я за всю свою службу не видел ничего подобного! Да королевские гонцы отдыхают!
Эдмонт молча, с трудом опустился рядом, тяжело дыша. Он не смеялся. Он просто смотрел на Энтони, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто усталость — глубочайшее уважение, смешанное с щемящей, холодной завистью и лёгкой, неосознанной боязнью.
Энтони отвернулся от них и посмотрел на свои руки в перчатках. Ни дрожи, ни слабости, ни мышечной боли. Только всепоглощающая, упоительная сила. Чистая, нечеловеческая, пугающая сила.
— Я иду в казармы, — сказал он тихо, почти беззвучно, но дежурный услышал. — У меня ещё много дел.
Тот лишь молча кивнул, не в силах найти слов для возражений. И когда Энтони уже скрывался за поворотом, дежурный будто очнулся, обернулся к двум полуживым гвардейцам и прохрипел, срываясь на крик:
— А вы чего тут разлеглись, а? Картины с меня писать? А ну поднялись! Ещё даже половину не пробежали!
Энтони медленно шёл по мостовой, вдыхая свежий летний воздух и пытаясь отогнать мрачные мысли о ночной схватке и предстоящем отчёте перед Адамом. Его разум был занят рутинными планами, но вдруг он замер, словно вкопанный, и все посторонние мысли развеялись в одно мгновение.
Впереди, озарённая полуденным солнцем и окружённая подругами, словно свитой, шла Кирия.
Её походка была лёгкой, почти воздушной, будто она не ступала по грубому камню, а парила на полтора дюйма над землёй. Она несла в руках стопку книг, бережно прижатых к груди, словно это были величайшие сокровища. Солнечные лучи играли в её волосах, превращая их в сияющий ореол, а её улыбка — мягкая, искренняя, лишённая всякой фальши — казалось, озаряла светом всё вокруг. Она что-то оживлённо рассказывала подругам, и её голос, смешанный с серебристым, мелодичным смехом, долетел до Энтони, заставив его сердце сжаться от болезненного, но сладкого укола.
Он не мог пошевелиться, не в силах отвести от неё взгляда. Кровь застучала в висках, сметая всю ярость и усталость, оставляя лишь щемящее, нежное чувство.
— Она и впрямь прекрасна, — прошептал Голос, и в его тоне, лишённом злобы и сарказма, сквозило почти физическое наслаждение.
Энтони молча наблюдал, как она смеётся, как слегка наклоняет голову набок, внимательно слушая одну из подруг, и в этот миг его охватило острое, непреодолимое желание. Он захотел сделать для неё что-то по-настоящему особенное. Что-то, что заставит её улыбнуться так же светло и радостно, как сейчас, но только из-за него.
— Я хочу сделать ей подарок, — тихо выдохнул он, словно боясь, что даже ветер услышит его сокровенную мысль. — Но что? Что ей можно подарить? — обратился он к своему вечному спутнику.
Голос замер на мгновение, явно удивлённый такой мягкостью и неуверенностью.
— Ты просишь моего совета в вопросах сердца? — наконец отозвался он, и в его интонации сквозила лёгкая, почти человеческая ирония. — Что ж, это неожиданно... Ладно, давай подумаем. Что она любит больше всего?
Голос замолк, будто перебирая в памяти обрывки прошлого.
— Помнишь, на последней ярмарке? То яблоко в карамели? Её глаза сияли, как две настоящие звезды. Возможно, стоит начать с этого? Просто и... мило.
Энтони задумался. Да, он помнил тот момент в мельчайших деталях. Она выглядела так, словно попробовала не простую сладость, а нечто волшебное, запретное. В её улыбке, в сиянии глаз было что-то такое чистое и детское, что заставило его собственное, израненное сердце сжаться от нежности.
— У меня есть идея, — сказал он наконец, и его голос вновь обрёл твёрдость. Он решительно развернулся и направился в сторону шумного центра столицы, где располагались лучшие лавки кондитеров.
— Я заинтригован, — отозвался Голос, и в его тоне впервые слышалось неподдельное, лишённое злобы любопытство.
Спустя некоторое время Энтони стоял у тяжёлой дубовой двери городского лазарета. В пальцах он слегка сжимал ручку аккуратной плетёной корзинки, накрытой чистым белым полотенцем. Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, прежде чем толкнуть массивную створку. Внутри его встретил прохладный, насыщенный ароматами целебных трав, спирта и сушеных корений воздух.
Приёмная была небольшой, но поразительно уютной. На стенах, заставленных книгами и свитками, висели аккуратные полки с бесчисленными склянками, бутылочками и связками сушеных растений. В углу, за массивным столом, заваленным бумагами, сидел престарелый лекарь. Его белый халат был слегка помят, а круглые очки из слюды сползли на самый кончик носа. Услышав скрип двери, он поднял голову и устало посмотрел на вошедшего; его взгляд на мгновение задержался на загадочной корзинке.
— По какому поводу беспокоить изволите, юноша? — спросил он хриплым, но добродушным голосом, откладывая в сторону перо.
Энтони слегка смутился, почувствовав, как тепло разливается по его щекам.
— Я к Кирии, сэр, — наконец выдавил он, стараясь звучать уверенно.
Лекарь едва заметно закатил глаза, словно такие визиты были для него привычной рутиной, и, не вставая с места, громко крикнул вглубь коридора:
— Кирия! К тебе гонец!
Затем он снова погрузился в изучение свитка, пробормотав себе под нос что-то невнятное про «молодость» и «головокружение от успехов». Энтони почувствовал, как его сердце начало биться чаще и громче, когда в дверном проёме появилась она. На ней был такой же белый халат, но сидел он на ней совершенно иначе, подчёркивая стройность стана. Волосы были аккуратно убраны, а на руках виднелись лёгкие следы земли и трав — свидетельства недавней работы.
— Энтони? — её лицо озарила удивлённая, но тёплая улыбка, однако в глазах тут же мелькнула тень тревоги. — Что-то случилось? Ты в порядке?
— Нет-нет, всё в полном порядке, — поспешно заверил он, чувствуя, как слова норовят запутаться у него на языке. — Просто... я проходил мимо и решил занести тебе небольшой гостинец.
Он протянул ей корзинку, сдернув с неё покрывало. Внутри, аккуратно уложенные на мягкой ткани, лежали несколько идеальных яблок, щедро покрытых блестящей, золотистой карамелью, искрящейся под мягким светом ламп. Кирия слегка ахнула, и её глаза расширились от неподдельного, детского восторга.
Седрик сел, смахнув пыль с лица тыльной стороной руки.
— Сначала уходят монеты. Потом — плащи. Потом — ремни, ножны... В этот раз я, умник, поставил свои новые сапоги. Думал, удача повернётся. Ха! — Он безнадёжно махнул рукой. — В итоге мы остаёмся сидеть за столом в одних портах, а этот усатый дьявол Грегори складывает нашу одежду в аккуратную стопочку и говорит своим сиплым голосом: «Что, мальчики, может, на интерес? То, что на вас осталось, против моих щипцов?» Мы уже даже не спорим. Киваем, как идиоты. И проигрываем. Мгновенно.
Он посмотрел на Энтони, и в его глазах читалась не злость на кузнеца, а стыд за самих себя.
— И вот тут начинается самая весёлая часть месяца. «Маршрут стыда». Мы уже знаем его наизусть: из кузницы — направо, в переулок за мясными лавками, потом вдоль стены таверны и финишный рывок через садовую ограду Академии. Как две голые крысы. Горожане уже, наверное, календари по нам сверяют. — Седрик горько усмехнулся. — Думали, сегодня всё пройдёт как по маслу. А нет. Нашлась ещё одна помеха в расписании.
— Самая дорогостоящая за всё время, — мрачно добавил Эдмонт.
Он кивнул в сторону Энтони.
— А тут ты. Решил поупражняться на живых мишенях. И, я не побоюсь этого слова, упражняешься ты... чёртовски здорово. Не по-человечески. Я в самом деле подумал, что это какой-то маньяк объявился и решил нас, коллег по несчастью, прикончить.
Седрик тяжело вздохнул.
— А когда ты Эдмонту хребет чуть не сломал, и мы увидели, кто нас так отделал... нам стало не просто страшно. Стало дико стыдно. Потому что попасться голыми и проигравшими горожанам — это одно. А своему товарищу, который видит тебя в таком унижении... это в тысячу раз хуже.
— Энтони, никто не должен знать об этом, — серьёзно сказал Эдмонт, бледный как полотно. — Никто. Особенно сэр Адам.
При упоминании имени командира Седрик побледнел ещё сильнее, будто готов был потерять сознание:
— Он с нас не три шкуры снимет. На куски порвёт.
— Хорошо, — Энтони с облегчением вздохнул, чувствуя, как адреналин начинает отпускать. — Но хоть запасную одежду с собой брали бы, на крайний случай!
— Брали, — мрачно буркнул Эдмонт, отряхивая грязь с колена.
— И… её тоже проиграли, — виновато добавил Седрик, разводя руками.
— Идём, пока нас кто-нибудь не увидел, — торопливо сказал Эдмонт, уже порываясь уйти.
Но было уже поздно.
— Можете не торопиться, господа.
Голос прозвучал из темноты — низкий, обволакивающий, и у Энтони кровь застыла в жилах. Это был голос, от которого цепенели даже бывалые ветераны. Сэр Адам. Он вышел из тени; его шаг был размеренным и тяжёлым, но в глазах, слабо освещённых луной, бушевала холодная, сдержанная ярость.
— Прогулки в чём мать родила? — Его голос резал тишину, как удар бича. — Седрик, от тебя я ожидал всяких глупостей, но ты, Эдмонт… — он сделал паузу, давая каждому слову обжигающий вес. — От тебя я ждал благоразумия. Ума. Я считал тебя тем, кто способен удержать этого осла от самоубийственных идей. А вместо этого я вижу тебя здесь. В самом что ни на есть жалком виде.
Оба гвардейца стояли, не в силах вынести тяжесть его взгляда. Головы их были безнадёжно опущены, взоры устремлены в грязные камни мостовой. Седрик сгребал пыль кончиками пальцев ног, пытаясь скрыть дрожь в коленях. Эдмонт же замер в неподвижности, застыл в позе, выражавшей всепоглощающий стыд, и казалось, ещё мгновение — и он провалится сквозь землю. Они выглядели не как воины, а как мальчишки, пойманные на откровенном, постыдном вранье.
— Десять кругов вокруг столицы, — продолжил Адам. — В полном обмундировании, со щитами и мечами. Завтра на рассвете. А теперь — бегом в казарму. Пока своим бледным видом не опозорили весь отряд гвардейцев.
Седрик и Эдмонт рванули прочь без лишних слов, перемахнули через невысокую ограду академического сада и скрылись в темноте, словно их и не было. Адам медленно повернулся к Энтони. Его лицо было каменным.
— Завтра присоединишься к ним.
— Что?! — Энтони остолбенел. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Сэр, я же…
— Ты согласился скрыть их проступок, — голос Адама не допускал возражений. — Значит, разделишь с ними и наказание. Безропотно. В дисциплине нет места двойным стандартам.
Глаза командира были холоднее зимнего неба.
— Бегом в казаому. Завтра у тебя будет очень долгий и тяжёлый день.
***
Рассвет разливался по столице бледным, жидким золотом, окрашивая острые шпили башен и покатые крыши домов в холодные оттенки янтаря и свинца. Воздух был свеж и резок, словно отточённое лезвие, а земля, ещё не прогретая поднимающимся солнцем, отдавала сыростью и горечью прошедшей ночи. Энтони стоял на стартовой черте у главных ворот, сжимая и разжимая кулаки в кожаных перчатках. Его доспехи — стальная кольчуга, нагрудник, поножи — казались сегодня невыносимо тяжёлыми, будто отлитыми из его собственных грехов и лжи. Они лязгали при каждом движении, зловеще перекликаясь с лязгом доспехов его товарищей. Рядом, ссутулившись, переминались с ноги на ногу Седрик и Эдмонт. Их лица были землистыми, глаза запавшими и красными от бессонницы и стыда.
— Десять кругов, — пробормотал Седрик, потирая переносицу. — Если выживу, клянусь всеми святыми, больше ни одной колоды карт в руки не возьму.
Эдмонт молчал, застёгивая наручи, но его пальцы, обычно такие ловкие, нервно дрожали. Он понимал лучше других: это не просто наказание — это испытание на прочность. Десять кругов вокруг всего города в полном боевом снаряжении могли сломать даже самого закалённого бойца, отняв у него последние силы.
Энтони закрыл глаза. Внутри него что-то шевелилось — тёмное, живое, могучее. Оно наполняло его жилы пульсирующим теплом, будто вливая в них расплавленную сталь, обещая невероятное.
— Ты больше не тот слабый, сомневающийся мальчишка, — прошептал Голос, и в его тоне была непоколебимая уверенность.
— Старт! — раздался резкий, не терпящий возражений крик дежурного.
Седрик и Эдмонт рванули вперёд; их первые шаги были тяжёлыми, сразу же понёсшими на себе груз предстоящего испытания. Дыхание стало прерывистым уже через сотню ярдов. Энтони же двинулся следом, но его бег был иным — лёгким, почти невесомым, пружинистым. Его ноги едва касались земли, словно он бежал не по жёсткому, неровному булыжнику, а по упругому дерну тренировочного поля.
Первый круг. Город просыпался, лениво и нехотя. Торговцы сонно раскладывали товары на рыночных лотках, служанки, зевая, выносили вёдра с помоями. Энтони обогнал товарищей уже на первом круге. Седрик, красный как варёный рак, выругался ему вслед, пытаясь экономить воздух:
— Чёрт тебя подери, да ты летишь, как демон из преисподней!
Энтони не ответил. Его тело работало, как идеально отлаженный часовой механизм — мышцы сокращались и расслаблялись в безупречном ритме, сердце билось ровно, мощно, без единого сбоя, перекачивая не кровь, а саму силу.
Третий круг. Солнце поднялось выше, повесив над городом раскалённый медный щит. Жара начала давить, становясь таким же противником, как и расстояние. Седрик и Эдмонт еле переставляли ноги, их спины согнулись под тяжестью амуниции, рты были раскрыты в беззвучных хрипах, как у рыб, выброшенных на берег. Энтони пробегал мимо них во второй раз, и на его лице не было ни капли пота, лишь лёгкий румянец.
— Как… как он это делает? — хрипел Эдмонт, спотыкаясь о выступающий камень.
— Не человек… — выдавил из себя Седрик, на мгновение останавливаясь и падая руками на колени. — Это… нечестно…
Пятый круг. Полдень. Энтони уже потерял счёт времени и кругам. Его сознание отключилось, уступив власть телу — сильному, ненасытному, жаждущему движения, жаждущему доказать свою мощь. Он бежал, и город мелькал вокруг смазанным пятном красок и звуков, как кадры из лихорадочного сна.
Десятый круг. Когда он вновь пересёк финишную черту у главных ворот, солнце ещё не достигло зенита. Дежурный от изумления уронил тяжёлую грифельную доску, на которой скрупулёзно отмечал каждый их круг. Дерево треснуло с сухим щелчком.
— Ты… ты уже закончил? — дежурный ошарашенно уставился на Энтони, не веря своим глазам. — Но это… невозможно. Этого не может быть…
Энтони лишь молча кивнул, снимая шлем. Его волосы были почти сухими, кожа — прохладной на ощупь. Ни единого признака изнурительной усталости, будто он только что вышел на утреннюю пробежку.
— Ты даже не запыхался, — прошептал дежурный, и в его голосе читался уже не просто испуг, а суеверный страх.
Вдали, измазанные пылью и потом, показались Седрик и Эдмонт. Они еле волокли ноги, их доспехи звенели, как кандалы на приговорённом к казни. Увидев стоявшего ровно и спокойно Энтони, Седрик издал какой-то невнятный звук и рухнул на землю.
— Не-воз-мож-но… — он закашлялся, но сквозь кашель пробивался истошный, истеричный смех, и в его затёкших глазах горел не просто восторг, а настоящее благоговение. — Да ты… да ты бежишь, будто сам ветер тебя несёт! Я за всю свою службу не видел ничего подобного! Да королевские гонцы отдыхают!
Эдмонт молча, с трудом опустился рядом, тяжело дыша. Он не смеялся. Он просто смотрел на Энтони, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто усталость — глубочайшее уважение, смешанное с щемящей, холодной завистью и лёгкой, неосознанной боязнью.
Энтони отвернулся от них и посмотрел на свои руки в перчатках. Ни дрожи, ни слабости, ни мышечной боли. Только всепоглощающая, упоительная сила. Чистая, нечеловеческая, пугающая сила.
— Я иду в казармы, — сказал он тихо, почти беззвучно, но дежурный услышал. — У меня ещё много дел.
Тот лишь молча кивнул, не в силах найти слов для возражений. И когда Энтони уже скрывался за поворотом, дежурный будто очнулся, обернулся к двум полуживым гвардейцам и прохрипел, срываясь на крик:
— А вы чего тут разлеглись, а? Картины с меня писать? А ну поднялись! Ещё даже половину не пробежали!
Глава 24. Иллюзия героя
Энтони медленно шёл по мостовой, вдыхая свежий летний воздух и пытаясь отогнать мрачные мысли о ночной схватке и предстоящем отчёте перед Адамом. Его разум был занят рутинными планами, но вдруг он замер, словно вкопанный, и все посторонние мысли развеялись в одно мгновение.
Впереди, озарённая полуденным солнцем и окружённая подругами, словно свитой, шла Кирия.
Её походка была лёгкой, почти воздушной, будто она не ступала по грубому камню, а парила на полтора дюйма над землёй. Она несла в руках стопку книг, бережно прижатых к груди, словно это были величайшие сокровища. Солнечные лучи играли в её волосах, превращая их в сияющий ореол, а её улыбка — мягкая, искренняя, лишённая всякой фальши — казалось, озаряла светом всё вокруг. Она что-то оживлённо рассказывала подругам, и её голос, смешанный с серебристым, мелодичным смехом, долетел до Энтони, заставив его сердце сжаться от болезненного, но сладкого укола.
Он не мог пошевелиться, не в силах отвести от неё взгляда. Кровь застучала в висках, сметая всю ярость и усталость, оставляя лишь щемящее, нежное чувство.
— Она и впрямь прекрасна, — прошептал Голос, и в его тоне, лишённом злобы и сарказма, сквозило почти физическое наслаждение.
Энтони молча наблюдал, как она смеётся, как слегка наклоняет голову набок, внимательно слушая одну из подруг, и в этот миг его охватило острое, непреодолимое желание. Он захотел сделать для неё что-то по-настоящему особенное. Что-то, что заставит её улыбнуться так же светло и радостно, как сейчас, но только из-за него.
— Я хочу сделать ей подарок, — тихо выдохнул он, словно боясь, что даже ветер услышит его сокровенную мысль. — Но что? Что ей можно подарить? — обратился он к своему вечному спутнику.
Голос замер на мгновение, явно удивлённый такой мягкостью и неуверенностью.
— Ты просишь моего совета в вопросах сердца? — наконец отозвался он, и в его интонации сквозила лёгкая, почти человеческая ирония. — Что ж, это неожиданно... Ладно, давай подумаем. Что она любит больше всего?
Голос замолк, будто перебирая в памяти обрывки прошлого.
— Помнишь, на последней ярмарке? То яблоко в карамели? Её глаза сияли, как две настоящие звезды. Возможно, стоит начать с этого? Просто и... мило.
Энтони задумался. Да, он помнил тот момент в мельчайших деталях. Она выглядела так, словно попробовала не простую сладость, а нечто волшебное, запретное. В её улыбке, в сиянии глаз было что-то такое чистое и детское, что заставило его собственное, израненное сердце сжаться от нежности.
— У меня есть идея, — сказал он наконец, и его голос вновь обрёл твёрдость. Он решительно развернулся и направился в сторону шумного центра столицы, где располагались лучшие лавки кондитеров.
— Я заинтригован, — отозвался Голос, и в его тоне впервые слышалось неподдельное, лишённое злобы любопытство.
Спустя некоторое время Энтони стоял у тяжёлой дубовой двери городского лазарета. В пальцах он слегка сжимал ручку аккуратной плетёной корзинки, накрытой чистым белым полотенцем. Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, прежде чем толкнуть массивную створку. Внутри его встретил прохладный, насыщенный ароматами целебных трав, спирта и сушеных корений воздух.
Приёмная была небольшой, но поразительно уютной. На стенах, заставленных книгами и свитками, висели аккуратные полки с бесчисленными склянками, бутылочками и связками сушеных растений. В углу, за массивным столом, заваленным бумагами, сидел престарелый лекарь. Его белый халат был слегка помят, а круглые очки из слюды сползли на самый кончик носа. Услышав скрип двери, он поднял голову и устало посмотрел на вошедшего; его взгляд на мгновение задержался на загадочной корзинке.
— По какому поводу беспокоить изволите, юноша? — спросил он хриплым, но добродушным голосом, откладывая в сторону перо.
Энтони слегка смутился, почувствовав, как тепло разливается по его щекам.
— Я к Кирии, сэр, — наконец выдавил он, стараясь звучать уверенно.
Лекарь едва заметно закатил глаза, словно такие визиты были для него привычной рутиной, и, не вставая с места, громко крикнул вглубь коридора:
— Кирия! К тебе гонец!
Затем он снова погрузился в изучение свитка, пробормотав себе под нос что-то невнятное про «молодость» и «головокружение от успехов». Энтони почувствовал, как его сердце начало биться чаще и громче, когда в дверном проёме появилась она. На ней был такой же белый халат, но сидел он на ней совершенно иначе, подчёркивая стройность стана. Волосы были аккуратно убраны, а на руках виднелись лёгкие следы земли и трав — свидетельства недавней работы.
— Энтони? — её лицо озарила удивлённая, но тёплая улыбка, однако в глазах тут же мелькнула тень тревоги. — Что-то случилось? Ты в порядке?
— Нет-нет, всё в полном порядке, — поспешно заверил он, чувствуя, как слова норовят запутаться у него на языке. — Просто... я проходил мимо и решил занести тебе небольшой гостинец.
Он протянул ей корзинку, сдернув с неё покрывало. Внутри, аккуратно уложенные на мягкой ткани, лежали несколько идеальных яблок, щедро покрытых блестящей, золотистой карамелью, искрящейся под мягким светом ламп. Кирия слегка ахнула, и её глаза расширились от неподдельного, детского восторга.
