— Никогда, слышишь, никогда не стой со зверем наедине, — его голос стал тише, но в нём зазвучала непреклонная сталь. — Одно неловкое движение, один случайный звук — и он разорвёт тебя на куски быстрее, чем ты успеешь вздохнуть. А теперь пошли отсюда. Немедленно.
Энтони, не в силах выдержать его взгляд, опустил голову и, не говоря ни слова, покорно поплёлся к выходу. Его сердце бешено колотилось — и от испуга, и от чувства досады, что этот странный, мистический момент был так грубо прерван.
Он уже почти вышел за дверь, когда услышал за спиной тихий, задумчивый голос Адама, обращённый, казалось, больше к самому себе, чем к кому-либо ещё:
— Странно... Впервые вижу, чтобы оборотень вёл себя так... смиренно. В присутствии человека.
Слова прозвучали как удар колокола. Энтони не обернулся, лишь ускорил шаг, почти побежав по тёмному коридору, стремясь уйти от этого взгляда, от этой догадки.
Как только дверь захлопнулась за ним, в каменной клетке вновь разразился ад. Раздался оглушительный рёв, полный уже не ярости, а какой-то невыразимой обиды и отчаяния. Последовал сокрушительный удар о прутья, от которого задрожали стены, затем второй, третий — яростный, безнадёжный штурм.
Адам не сразу вышел вслед за Энтони. Он остался стоять посреди комнаты, слушая этот концерт чистейшей звериной скорби. Его взгляд был прикован к массивной железной двери, за которой скрылся его подчинённый. На его обычно непроницаемом лице застыло выражение глубочайшей, неподдельной задумчивости. Он смотрел на дверь долго и пристально, словно пытаясь разглядеть сквозь толщу дерева и камня ответ на вопрос, который только что родился в его голове и который тревожил его куда сильнее, чем рычание запертого монстра.
День уже клонился к вечеру, растягивая тени в пыльных переулках между мастерскими и складами. Еще один день, еще одна поимка. Для Энтони такие дни стали привычным фоном жизни — грубым и неприглядным, как старая мозоль на ладони. Он шагал рядом со своим другом Аланом, возвращаясь с очередного задания.
Между ними, пошатываясь и ковыляя, брёл их улов — мелкий воришка по имени Жиль, известный в округе под прозвищем Хитрый Шильц. Его бледное, испуганное лицо было испачкано грязью, а из мясистой части правой ягодицы торчала короткая крепкая стрела. Почти каждый шаг бедняги сопровождался сдавленным стоном.
— Обязательно было стрелять? — сквозь зубы выдохнул Жиль, сгибаясь от очередной вспышки боли. — Я бы и так остановился...
Алан, невозмутимый, как скала, лишь покачал головой, даже не глядя на пленника.
— Бегать я не люблю, — равнодушно произнёс он. — На солнце, в этой амуниции... Гораздо проще остановить. Не хнычь, все живы будем. Ствол не задет, артерии целы. В лазарете тебе её аккуратно вытащат, рану почистят, зашьют. Отлежишься пару лун в камере, а там, может, одумаешься.
Энтони с нескрываемым восхищением покачал головой, глядя на друга.
— Всё забываю спросить: где ты так метко стрелять научился? Попасть в ногу так, чтобы не зацепить ничего лишнего...
Уголок рта Алана дрогнул в подобии улыбки.
— Отец говаривал: если идёшь на белку, нужно одним выстрелом попасть ей в глаз. Иначе шкуру испортишь. Привычка.
В этот момент их путь лежал мимо новой, незнакомой лавки. Вывеска была свежей, дерево притолоки ещё не потемнело от городской пыли. За стеклом теснились причудливые безделушки, и Энтони, словно магнитом, потянуло к витрине. Он замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, вглядываясь вглубь этого приюта диковин.
Алан вздохнул, слегка улыбаясь.
— Иди, разгляди. Наслаждайся. Я его сам до лазарета доведу. Встретимся в казарме.
Энтони кивнул с благодарностью и, отодвинув тяжёлую дверь с звенящим колокольчиком, переступил порог.
Воздух внутри был густым и спёртым, пахнувшим воском, деревом и пылью. На тесных полках, занимавших все стены, теснился целый мир, вырезанный из камня и дерева. Люди, животные, мифические создания — каждый со своей историей, застывшей в причудливых позах. Энтони медленно шёл вдоль стеллажей, и его взгляд зацепился за одну из фигур.
Оборотень. Высеченный из тёмного, почти чёрного сланца. Мускулы напряглись под грубой шкурой, когтистые лапы впились в землю, оскаленная пасть застыла в беззвучном рыке. Детализация была пугающей — до дрожи реалистичной. Словно мастер работал с натуры, уговаривая чудовище немного потерпеть и попозировать.
Пока Энтони разглядывал оборотня, он заметил в дальнем углу лавки ещё одного посетителя. Высокий, подтянутый, с узнаваемой осанкой — это был Джонатан. Он не просто смотрел на одну из фигурок — он благоговел перед ней, затаив дыхание, с немым восхищением в обычно строгих глазах.
В его руках была статуэтка молодой девушки. Она сидела верхом на метле, зажав в руках раскрытую книгу. На ней был резной плащ и широкая шляпа с длинным, слегка загнутым кончиком. Яркий, длинный шарф обвивал её шею, а сама шляпа была искусно смята мастером так, что издали её складки напоминали очертания лица.
Джонатан заметил Энтони, кивнул ему приветственно, но взгляд его снова утонул в изящных линиях дерева.
— Правда, она чудесна? — произнёс он почти шепотом, и его голос звучал тепло и задушевно. — Посмотри на эти складки на плаще — будто их оставил сам ветер. На каждую страничку в этой книге... Кажется, вот-вот перелистнёт. А выражение лица... Сосредоточенное, умное. Не просто игрушка, а целая история.
Он на мгновение замолчал, всё так же бережно поворачивая фигурку в руках.
— Да, работа искусная, — произнёс Энтони. — Увлекаешься таким?
— Скорее воспоминаниями, которые за ними стоят, — поправил его Джонатан. — В детстве у меня была одна книга — потрёпанная, зачитанная до дыр. Старая сказка про школу магии, спрятанную от глаз обычных людей. Детей туда приглашали волшебные птицы, а учили там… всему. Летать на метлах, варить зелья, творить чудеса одной лишь волей и маленькой палочкой. — Он тихо рассмеялся, и в этом смехе слышалась лёгкая грусть. — Каждый вечер, ложась спать, я подходил к окну и смотрел на луну, надеясь увидеть на её фоне сову с моим письмом. А если в дом случайно залетал голубь или ворона, я устраивал настоящий обыск, уверенный, что он выронил моё заветное приглашение. — Джонатан грустно улыбнулся. — С годами, конечно, понимаешь, что это всего лишь сказки. Что мир держится на стали и законе, а не на заклинаниях. Но иногда… иногда видишь что-то настолько совершенное, что забываешь об этом. На мгновение снова веришь, что чудеса возможны. Эта фигурка — как кусочек той мечты. Осязаемое доказательство, что фантазия может быть столь же реальной, как этот камень. — на секунду он замолчал, словно вернувшись в своё детство. — Я беру её, — сказал он продавцу, направившись к прилавку, и в его голосе звучала не просьба, а приговор. Сделка была мгновенной.
Направляясь к выходу, он нёс свою добычу с чрезвычайной осторожностью — словно священный артефакт, боясь не то что споткнуться, а даже сделать неверный вдох. Его пальцы уже обхватили холодную дверную ручку, когда он внезапно замер, не сводя глаз с улицы. Не оборачиваясь, он произнёс тихо, но чётко, так, чтобы каждое слово было отчеканено в тихом воздухе лавки:
— Осмотрись, Энтони. Может, и ты найдёшь здесь что-то из своей мечты.
И только тогда, сказав это, он решительно шагнул за порог, унося с собой обретённое сокровище.
Энтони ещё долго бродил меж полок, вглядываясь в лики фантастических существ и героев. Но ничто не отзывалось в его душе эхом детских грёз. Его мечты были проще, земнее, и для них не было места среди этих диковин.
Единственное, что он унёс с собой, был маленький деревянный кулон — фигурка орла с гордо поднятой головой. Простой, грубоватой работы, без изысков и волшебства. Но твёрдый и настоящий, как сама жизнь.
Ночь опускалась на столицу — медленная и неумолимая, словно черная бархатная пелена, вытканная самим мракобесием. Она душила город, пропитывая его запахами дыма очагов, влажного камня и далекой, едкой речной тины. Узкие, кривые улочки, вымощенные вековым, отполированным тысячами ног булыжником, тонули в сизой, почти осязаемой дымке. Лишь редкие факелы, закреплённые в скобах у ворот богатых особняков, мерцали тревожными оранжевыми точками, словно глаза спящих драконов, приоткрывшиеся на мгновение, чтобы оценить ничтожность копошащихся внизу людей.
Энтони шагал по мостовой, и каждый удар его сапог по холодному камню отдавался в нём самом глухим эхом, будто удары молота о наковальню его собственной судьбы. Он не видел города вокруг. Его взгляд, остекленевший от ужаса, был прикован к собственной ладони — бледной и исчерченной тонкими линиями, напоминавшей старую, измятую пергаментную карту, на которой он тщетно пытался найти путь к спасению.
Где шрам?
Он сжал пальцы в кулак до белизны костяшек, ощущая под кожей навязчивую, мощную пульсацию. Рана — глубокий и точный порез, нанесённый себе, — исчезла. Бесследно. Будто её и не было. Не осталось ни рубца, ни следа — лишь чистая, целая кожа, лгущая ему своим здоровым видом.
Мысли кружились в голове, сбиваясь в клубки, как осенние листья в предзимнем вихре. Воспоминания о лезвии, рассекающем плоть. Алая струя — горячая и солёная. Нечеловеческая сила, вливающаяся в жилы с каждым новым загубленным дыханием, пьянящая, как самый крепкий хмельной мёд. И самое чудовищное, самое постыдное — дикое, первобытное наслаждение, что пожирало его изнутри, жгло, как запретный эликсир, от которого не было противоядия. И те, кого с шепотом называли порождениями тьмы, обходили его стороной, чуя в нём не добычу, а сородича, признавая своим.
— О чем задумался? — прошелестел внутри него Голос. Он был тихим, как скольжение змеи по камню, и таким же холодным.
Энтони стиснул зубы, пытаясь загнать обратно слова, рвущиеся наружу.
— Что со мной происходит? — его собственный шепот сорвался с губ и затерялся в спёртом ночном воздухе, не в силах противостоять гулу города. — Я убиваю. И… мне это нравится.
Голос рассмеялся — низко, глубоко, будто звук, рождающийся не в голове, а в самой глубине его души, в самой чёрной её пещере.
— Каждая отнятая жизнь делает тебя крепче. Каждая пролитая капля крови — быстрее, острее. Теперь ты нечто большее, чем просто человек. Разве это не восхитительно?
Энтони зажмурился, и перед ним всплыли картины: перерезанные глотки разбойников; их предсмертные хрипы, что казались ему сладкой музыкой; животный страх, который он впитывал, делая его своим горючим. Как его собственные мускулы наполнялись стальной силой, будто кузнец вливал раскалённый металл прямо в его вены.
— Ты слышишь, как бьётся твоё сердце? Раньше оно стучало, как перепуганное сердце кролика. А теперь…
Энтони инстинктивно приложил ладонь к груди, поверх кожи и тонкой рубахи. Удары. Медленные. Глухие. Мощные. Как барабанный бой в руках исполина, отмеряющий шаги неумолимой судьбы.
— Теперь оно бьётся в такт чему-то великому.
— Все эти жизни…
— Они всего лишь ступеньки на твоём пути. Всё, что с тобой происходит, это…
— Ужасно, — выдохнул Энтони, поднимая глаза к бездушному, усыпанному холодными звёздами небу.
— Прекрасно, — поправил Голос и умолк, оставив его в гнетущей тишине.
Впереди, в конце улицы, высилась Академия; её готические шпили впивались в подбрюшье ночи, словно клыки древнего каменного зверя. Ища уединения, Энтони свернул в узкий переулок, где тени сгущались, становясь почти живыми, а воздух пах затхлостью и разложением. И здесь, среди грубых стен, он почувствовал движение — мелькнувшую тень, едва уловимый шорох грубой ткани. Инстинкт, обострившийся до звериной остроты, заставил его мгновенно прижаться к стене, слившись с мраком.
Переулок был тесным, тупиковым. В самом его конце, нервно озираясь по сторонам, стояли двое мужчин. Абсолютно голые, за исключением грязных набедренных повязок и уродливых масок из мешковины, скрывавших их лица.
«Извращенцы Рамфорда».
Те самые, с кем он столкнулся во время патруля.
— Прекрасная возможность испытать новые силы, — прошептал Голос, и в его шепоте сквозило неподдельное, хищное предвкушение.
Дыхание Энтони оставалось ровным, медленным. Мышцы напряглись до предела, но не дрогнули, застыв в готовности к броску. Он наблюдал, изучая их. Они обменивались краткими, отрывистыми жестами, не подозревая, что за ними наблюдает хищник.
— Не теряй времени.
Энтони позволил себе улыбнуться. Холодная, безрадостная улыбка.
Рывок. Первый удар был стремительным и точным — нога взметнулась вверх, словно спущенная тетива арбалета. Пятка со всей силой врезалась в челюсть ближайшего из них, того, что покрупнее. Тот издал короткий, захлёбывающийся хрип, бессмысленно отлетая назад и грузно шлёпнувшись в грязь. Второй резко развернулся, и его глаза, видимые в прорезях маски, расширились от шока, но Энтони уже не стоял на месте.
Сальто через плечо. Мягкое приземление на руки. Резкий толчок — и колено сокрушительной силой вогналось в солнечное сплетение. Противник согнулся пополам, захлёбываясь воздухом, но, видимо, не лишённый бойцовской ярости, рванулся вперёд, пытаясь схватить Энтони в медвежьи объятия. Тот ушёл вбок, плавно, как вода между пальцев, и нанёс короткий, рубящий удар ребром ладони по шее.
— Закончи это! — настойчиво, почти повелительно прокричал Голос.
Первый уже поднимался, пошатываясь; из его разбитого рта капала алая слюна, пропитывая маску. Энтони бросился к нему, оттолкнулся от стены двумя ногами и в полёте, используя всю массу своего тела, ударил противника в грудь. Тот рухнул навзничь, с хрипом выдыхая из лёгких последний воздух.
Второй, оправившись, попытался зайти сзади. Энтони почувствовал движение у себя за спиной — присел, пропустил слепой кулак над головой, развернулся на каблуке, вцепился в шею нападавшего. Локоть с силой вжался в основание черепа. Пальцы впились в нервные точки, готовые одним движением сломать хребет.
И тут…
— Энтони… — прохрипел под ним человек, и этот голос прозвучал как удар колокола.
Наступила внезапная, оглушительная тишина. Пальцы сами разжались. Человек рухнул на колени, давясь мучительным кашлем. Энтони узнал этот голос. Он сорвал с него маску, и из-под грубой мешковины на него смотрело бледное, перекошенное болью знакомое лицо.
Эдмонт. Его товарищ. Вторым, кряхтя и постанывая, оказался Седрик.
— Ты нас… ты нас чуть не убил, чёрт возьми! — Эдмонт поднялся, потирая покрасневшую шею, на которой уже проступали синеватые следы от пальцев.
— Что вы тут делаете?! — Энтони смотрел на них, не в силах понять. Его разум отказывался складывать картину. — Так это ВЫ и есть те самые «извращенцы Рамфорда»?
Седрик, всё ещё лежа плашмя на пыльной земле и глядя в безразличное небо, издал не то смешок, не то стон. Звук был горьким и усталым, лишённым даже намёка на веселье.
— Звучит идиотски, знаю. Но мы не для утех это делаем... А ты знаешь, что самое мерзкое во всём этом? — выдохнул он, обращаясь скорее к вселенной, чем к Энтони. — Что это даже не дико, а... привычно. Как церковная служба, только унизительнее.
Он с трудом перекатился на бок; его мышцы кричали от боли, но на лице была не злоба, а лишь глубокая, выстраданная усталость.
— У каждого месяца есть своё число.
Энтони, не в силах выдержать его взгляд, опустил голову и, не говоря ни слова, покорно поплёлся к выходу. Его сердце бешено колотилось — и от испуга, и от чувства досады, что этот странный, мистический момент был так грубо прерван.
Он уже почти вышел за дверь, когда услышал за спиной тихий, задумчивый голос Адама, обращённый, казалось, больше к самому себе, чем к кому-либо ещё:
— Странно... Впервые вижу, чтобы оборотень вёл себя так... смиренно. В присутствии человека.
Слова прозвучали как удар колокола. Энтони не обернулся, лишь ускорил шаг, почти побежав по тёмному коридору, стремясь уйти от этого взгляда, от этой догадки.
Как только дверь захлопнулась за ним, в каменной клетке вновь разразился ад. Раздался оглушительный рёв, полный уже не ярости, а какой-то невыразимой обиды и отчаяния. Последовал сокрушительный удар о прутья, от которого задрожали стены, затем второй, третий — яростный, безнадёжный штурм.
Адам не сразу вышел вслед за Энтони. Он остался стоять посреди комнаты, слушая этот концерт чистейшей звериной скорби. Его взгляд был прикован к массивной железной двери, за которой скрылся его подчинённый. На его обычно непроницаемом лице застыло выражение глубочайшей, неподдельной задумчивости. Он смотрел на дверь долго и пристально, словно пытаясь разглядеть сквозь толщу дерева и камня ответ на вопрос, который только что родился в его голове и который тревожил его куда сильнее, чем рычание запертого монстра.
Глава 22. Витрина с мечтой
День уже клонился к вечеру, растягивая тени в пыльных переулках между мастерскими и складами. Еще один день, еще одна поимка. Для Энтони такие дни стали привычным фоном жизни — грубым и неприглядным, как старая мозоль на ладони. Он шагал рядом со своим другом Аланом, возвращаясь с очередного задания.
Между ними, пошатываясь и ковыляя, брёл их улов — мелкий воришка по имени Жиль, известный в округе под прозвищем Хитрый Шильц. Его бледное, испуганное лицо было испачкано грязью, а из мясистой части правой ягодицы торчала короткая крепкая стрела. Почти каждый шаг бедняги сопровождался сдавленным стоном.
— Обязательно было стрелять? — сквозь зубы выдохнул Жиль, сгибаясь от очередной вспышки боли. — Я бы и так остановился...
Алан, невозмутимый, как скала, лишь покачал головой, даже не глядя на пленника.
— Бегать я не люблю, — равнодушно произнёс он. — На солнце, в этой амуниции... Гораздо проще остановить. Не хнычь, все живы будем. Ствол не задет, артерии целы. В лазарете тебе её аккуратно вытащат, рану почистят, зашьют. Отлежишься пару лун в камере, а там, может, одумаешься.
Энтони с нескрываемым восхищением покачал головой, глядя на друга.
— Всё забываю спросить: где ты так метко стрелять научился? Попасть в ногу так, чтобы не зацепить ничего лишнего...
Уголок рта Алана дрогнул в подобии улыбки.
— Отец говаривал: если идёшь на белку, нужно одним выстрелом попасть ей в глаз. Иначе шкуру испортишь. Привычка.
В этот момент их путь лежал мимо новой, незнакомой лавки. Вывеска была свежей, дерево притолоки ещё не потемнело от городской пыли. За стеклом теснились причудливые безделушки, и Энтони, словно магнитом, потянуло к витрине. Он замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, вглядываясь вглубь этого приюта диковин.
Алан вздохнул, слегка улыбаясь.
— Иди, разгляди. Наслаждайся. Я его сам до лазарета доведу. Встретимся в казарме.
Энтони кивнул с благодарностью и, отодвинув тяжёлую дверь с звенящим колокольчиком, переступил порог.
Воздух внутри был густым и спёртым, пахнувшим воском, деревом и пылью. На тесных полках, занимавших все стены, теснился целый мир, вырезанный из камня и дерева. Люди, животные, мифические создания — каждый со своей историей, застывшей в причудливых позах. Энтони медленно шёл вдоль стеллажей, и его взгляд зацепился за одну из фигур.
Оборотень. Высеченный из тёмного, почти чёрного сланца. Мускулы напряглись под грубой шкурой, когтистые лапы впились в землю, оскаленная пасть застыла в беззвучном рыке. Детализация была пугающей — до дрожи реалистичной. Словно мастер работал с натуры, уговаривая чудовище немного потерпеть и попозировать.
Пока Энтони разглядывал оборотня, он заметил в дальнем углу лавки ещё одного посетителя. Высокий, подтянутый, с узнаваемой осанкой — это был Джонатан. Он не просто смотрел на одну из фигурок — он благоговел перед ней, затаив дыхание, с немым восхищением в обычно строгих глазах.
В его руках была статуэтка молодой девушки. Она сидела верхом на метле, зажав в руках раскрытую книгу. На ней был резной плащ и широкая шляпа с длинным, слегка загнутым кончиком. Яркий, длинный шарф обвивал её шею, а сама шляпа была искусно смята мастером так, что издали её складки напоминали очертания лица.
Джонатан заметил Энтони, кивнул ему приветственно, но взгляд его снова утонул в изящных линиях дерева.
— Правда, она чудесна? — произнёс он почти шепотом, и его голос звучал тепло и задушевно. — Посмотри на эти складки на плаще — будто их оставил сам ветер. На каждую страничку в этой книге... Кажется, вот-вот перелистнёт. А выражение лица... Сосредоточенное, умное. Не просто игрушка, а целая история.
Он на мгновение замолчал, всё так же бережно поворачивая фигурку в руках.
— Да, работа искусная, — произнёс Энтони. — Увлекаешься таким?
— Скорее воспоминаниями, которые за ними стоят, — поправил его Джонатан. — В детстве у меня была одна книга — потрёпанная, зачитанная до дыр. Старая сказка про школу магии, спрятанную от глаз обычных людей. Детей туда приглашали волшебные птицы, а учили там… всему. Летать на метлах, варить зелья, творить чудеса одной лишь волей и маленькой палочкой. — Он тихо рассмеялся, и в этом смехе слышалась лёгкая грусть. — Каждый вечер, ложась спать, я подходил к окну и смотрел на луну, надеясь увидеть на её фоне сову с моим письмом. А если в дом случайно залетал голубь или ворона, я устраивал настоящий обыск, уверенный, что он выронил моё заветное приглашение. — Джонатан грустно улыбнулся. — С годами, конечно, понимаешь, что это всего лишь сказки. Что мир держится на стали и законе, а не на заклинаниях. Но иногда… иногда видишь что-то настолько совершенное, что забываешь об этом. На мгновение снова веришь, что чудеса возможны. Эта фигурка — как кусочек той мечты. Осязаемое доказательство, что фантазия может быть столь же реальной, как этот камень. — на секунду он замолчал, словно вернувшись в своё детство. — Я беру её, — сказал он продавцу, направившись к прилавку, и в его голосе звучала не просьба, а приговор. Сделка была мгновенной.
Направляясь к выходу, он нёс свою добычу с чрезвычайной осторожностью — словно священный артефакт, боясь не то что споткнуться, а даже сделать неверный вдох. Его пальцы уже обхватили холодную дверную ручку, когда он внезапно замер, не сводя глаз с улицы. Не оборачиваясь, он произнёс тихо, но чётко, так, чтобы каждое слово было отчеканено в тихом воздухе лавки:
— Осмотрись, Энтони. Может, и ты найдёшь здесь что-то из своей мечты.
И только тогда, сказав это, он решительно шагнул за порог, унося с собой обретённое сокровище.
Энтони ещё долго бродил меж полок, вглядываясь в лики фантастических существ и героев. Но ничто не отзывалось в его душе эхом детских грёз. Его мечты были проще, земнее, и для них не было места среди этих диковин.
Единственное, что он унёс с собой, был маленький деревянный кулон — фигурка орла с гордо поднятой головой. Простой, грубоватой работы, без изысков и волшебства. Но твёрдый и настоящий, как сама жизнь.
Глава 23. Голые истины
Ночь опускалась на столицу — медленная и неумолимая, словно черная бархатная пелена, вытканная самим мракобесием. Она душила город, пропитывая его запахами дыма очагов, влажного камня и далекой, едкой речной тины. Узкие, кривые улочки, вымощенные вековым, отполированным тысячами ног булыжником, тонули в сизой, почти осязаемой дымке. Лишь редкие факелы, закреплённые в скобах у ворот богатых особняков, мерцали тревожными оранжевыми точками, словно глаза спящих драконов, приоткрывшиеся на мгновение, чтобы оценить ничтожность копошащихся внизу людей.
Энтони шагал по мостовой, и каждый удар его сапог по холодному камню отдавался в нём самом глухим эхом, будто удары молота о наковальню его собственной судьбы. Он не видел города вокруг. Его взгляд, остекленевший от ужаса, был прикован к собственной ладони — бледной и исчерченной тонкими линиями, напоминавшей старую, измятую пергаментную карту, на которой он тщетно пытался найти путь к спасению.
Где шрам?
Он сжал пальцы в кулак до белизны костяшек, ощущая под кожей навязчивую, мощную пульсацию. Рана — глубокий и точный порез, нанесённый себе, — исчезла. Бесследно. Будто её и не было. Не осталось ни рубца, ни следа — лишь чистая, целая кожа, лгущая ему своим здоровым видом.
Мысли кружились в голове, сбиваясь в клубки, как осенние листья в предзимнем вихре. Воспоминания о лезвии, рассекающем плоть. Алая струя — горячая и солёная. Нечеловеческая сила, вливающаяся в жилы с каждым новым загубленным дыханием, пьянящая, как самый крепкий хмельной мёд. И самое чудовищное, самое постыдное — дикое, первобытное наслаждение, что пожирало его изнутри, жгло, как запретный эликсир, от которого не было противоядия. И те, кого с шепотом называли порождениями тьмы, обходили его стороной, чуя в нём не добычу, а сородича, признавая своим.
— О чем задумался? — прошелестел внутри него Голос. Он был тихим, как скольжение змеи по камню, и таким же холодным.
Энтони стиснул зубы, пытаясь загнать обратно слова, рвущиеся наружу.
— Что со мной происходит? — его собственный шепот сорвался с губ и затерялся в спёртом ночном воздухе, не в силах противостоять гулу города. — Я убиваю. И… мне это нравится.
Голос рассмеялся — низко, глубоко, будто звук, рождающийся не в голове, а в самой глубине его души, в самой чёрной её пещере.
— Каждая отнятая жизнь делает тебя крепче. Каждая пролитая капля крови — быстрее, острее. Теперь ты нечто большее, чем просто человек. Разве это не восхитительно?
Энтони зажмурился, и перед ним всплыли картины: перерезанные глотки разбойников; их предсмертные хрипы, что казались ему сладкой музыкой; животный страх, который он впитывал, делая его своим горючим. Как его собственные мускулы наполнялись стальной силой, будто кузнец вливал раскалённый металл прямо в его вены.
— Ты слышишь, как бьётся твоё сердце? Раньше оно стучало, как перепуганное сердце кролика. А теперь…
Энтони инстинктивно приложил ладонь к груди, поверх кожи и тонкой рубахи. Удары. Медленные. Глухие. Мощные. Как барабанный бой в руках исполина, отмеряющий шаги неумолимой судьбы.
— Теперь оно бьётся в такт чему-то великому.
— Все эти жизни…
— Они всего лишь ступеньки на твоём пути. Всё, что с тобой происходит, это…
— Ужасно, — выдохнул Энтони, поднимая глаза к бездушному, усыпанному холодными звёздами небу.
— Прекрасно, — поправил Голос и умолк, оставив его в гнетущей тишине.
Впереди, в конце улицы, высилась Академия; её готические шпили впивались в подбрюшье ночи, словно клыки древнего каменного зверя. Ища уединения, Энтони свернул в узкий переулок, где тени сгущались, становясь почти живыми, а воздух пах затхлостью и разложением. И здесь, среди грубых стен, он почувствовал движение — мелькнувшую тень, едва уловимый шорох грубой ткани. Инстинкт, обострившийся до звериной остроты, заставил его мгновенно прижаться к стене, слившись с мраком.
Переулок был тесным, тупиковым. В самом его конце, нервно озираясь по сторонам, стояли двое мужчин. Абсолютно голые, за исключением грязных набедренных повязок и уродливых масок из мешковины, скрывавших их лица.
«Извращенцы Рамфорда».
Те самые, с кем он столкнулся во время патруля.
— Прекрасная возможность испытать новые силы, — прошептал Голос, и в его шепоте сквозило неподдельное, хищное предвкушение.
Дыхание Энтони оставалось ровным, медленным. Мышцы напряглись до предела, но не дрогнули, застыв в готовности к броску. Он наблюдал, изучая их. Они обменивались краткими, отрывистыми жестами, не подозревая, что за ними наблюдает хищник.
— Не теряй времени.
Энтони позволил себе улыбнуться. Холодная, безрадостная улыбка.
Рывок. Первый удар был стремительным и точным — нога взметнулась вверх, словно спущенная тетива арбалета. Пятка со всей силой врезалась в челюсть ближайшего из них, того, что покрупнее. Тот издал короткий, захлёбывающийся хрип, бессмысленно отлетая назад и грузно шлёпнувшись в грязь. Второй резко развернулся, и его глаза, видимые в прорезях маски, расширились от шока, но Энтони уже не стоял на месте.
Сальто через плечо. Мягкое приземление на руки. Резкий толчок — и колено сокрушительной силой вогналось в солнечное сплетение. Противник согнулся пополам, захлёбываясь воздухом, но, видимо, не лишённый бойцовской ярости, рванулся вперёд, пытаясь схватить Энтони в медвежьи объятия. Тот ушёл вбок, плавно, как вода между пальцев, и нанёс короткий, рубящий удар ребром ладони по шее.
— Закончи это! — настойчиво, почти повелительно прокричал Голос.
Первый уже поднимался, пошатываясь; из его разбитого рта капала алая слюна, пропитывая маску. Энтони бросился к нему, оттолкнулся от стены двумя ногами и в полёте, используя всю массу своего тела, ударил противника в грудь. Тот рухнул навзничь, с хрипом выдыхая из лёгких последний воздух.
Второй, оправившись, попытался зайти сзади. Энтони почувствовал движение у себя за спиной — присел, пропустил слепой кулак над головой, развернулся на каблуке, вцепился в шею нападавшего. Локоть с силой вжался в основание черепа. Пальцы впились в нервные точки, готовые одним движением сломать хребет.
И тут…
— Энтони… — прохрипел под ним человек, и этот голос прозвучал как удар колокола.
Наступила внезапная, оглушительная тишина. Пальцы сами разжались. Человек рухнул на колени, давясь мучительным кашлем. Энтони узнал этот голос. Он сорвал с него маску, и из-под грубой мешковины на него смотрело бледное, перекошенное болью знакомое лицо.
Эдмонт. Его товарищ. Вторым, кряхтя и постанывая, оказался Седрик.
— Ты нас… ты нас чуть не убил, чёрт возьми! — Эдмонт поднялся, потирая покрасневшую шею, на которой уже проступали синеватые следы от пальцев.
— Что вы тут делаете?! — Энтони смотрел на них, не в силах понять. Его разум отказывался складывать картину. — Так это ВЫ и есть те самые «извращенцы Рамфорда»?
Седрик, всё ещё лежа плашмя на пыльной земле и глядя в безразличное небо, издал не то смешок, не то стон. Звук был горьким и усталым, лишённым даже намёка на веселье.
— Звучит идиотски, знаю. Но мы не для утех это делаем... А ты знаешь, что самое мерзкое во всём этом? — выдохнул он, обращаясь скорее к вселенной, чем к Энтони. — Что это даже не дико, а... привычно. Как церковная служба, только унизительнее.
Он с трудом перекатился на бок; его мышцы кричали от боли, но на лице была не злоба, а лишь глубокая, выстраданная усталость.
— У каждого месяца есть своё число.
