***
Посмотреть на казнь "отравительницы" собралось полгорода. Сам король, восседая на почётном месте, не отказал себе в удовольствии полюбоваться этим зрелищем. Донья Соледад глядела на толпу безропотно, по-видимому, смирившись со своей участью.
Толпа, неистовствуя, уже готова была обрушить на несчастную поток ругательств и гнилые фрукты, как вдруг на помост выскочил Теодоро.
- Оставьте её! - крикнул он, загораживая хозяйку своим телом. - Капитана Костанеду отравил я!
Вопли изумления огласили городскую площадь.
- Донья Соледад ни о чём не знала, - продолжал тем временем повар. - Я подсыпал яд втайне от неё. Зачем я это сделал? Так слушайте...
Толпа взирала на парня кто с удивлением, кто с жалостью, а кто и с нескрываемым гневом.
- Теперь, когда вы всё знаете, - закончил Теодоро свою горькую историю, - можете рубить мне голову.
- Пощадите, Ваше Величество! - взмолилась донья Соледад.
- Пощады! - крикнул из толпы мальчик лет десяти.
Черты его лица показались Теодоро смутно знакомыми.
Но король оставался непреклонен:
- Убийца моего лучшего бойца должен быть наказан!
Крики, унижения, позорный столб... Недолгая жизнь проносилась в мозгу парня с бешеной скоростью. Как жаль, что так рано приходится с ней прощаться! Хоть одно утешение - скоро погибшую родню увидит...
Когда голова лежала на плахе, и палач уже занёс над ним топор, Теодоро в последний раз посмотрел на собравшихся. Лицо доньи Соледад было мокрым от слёз. Мальчик, просивший для него пощады, тоже плакал. Последнее, что он увидел, прежде чем его голова слетела с плеч, было бездонное голубое небо.
***
Очнувшись, Теодоро не сразу понял, что происходит. Он лежал в яме среди груды человеческих тел. Одни были совсем свежими, другие отдавали гнилью. Наконец, он увидел своё собственное. Оно было без головы.
"Странно! Неужели я ещё живой? Как такое возможно?".
Руки с трудом нащупали голову, приподняли, выбрасывая прочь из ямы. Следом, подтянувшись, вылезло и само тело. Полная луна равнодушно взирала на это действо с ночного неба.
Всё ещё не веря в реальность происходящего, Теодоро схватил голову в охапку и, держа её перед собой, побрёл к дому...
Донья Соледад, увидев его, несказанно обрадовалась:
- Теодорито! Родной! Слава тебе, Господи! Проходи же, пока никто не увидел!
И ни капли удивления или страха не проскользнуло в её голосе.
- Видно, переборщил сеньор Оливарес с настойкой! - проговорила хозяйка, когда повар, умытый и накормленный, сидел подле неё.
- Вы его знали? - удивился Теодоро.
- Не то чтобы очень хорошо. Но как сейчас помню тот день, когда он зашёл ко мне в таверну. Я ему тогда эту самую настойку и подарила.
- Хорошая оказалась настойка! Я после неё, кстати, ни разу не болел... Только как бы теперь голову к туловищу примотать?
- Этого делать не придётся, - утешила парня донья Соледад. - Потерпи месяц-другой, пока новая не отрастёт. Но потом тебе придётся бежать из города...
***
В таверне Рохелио Гомеса, лучшего в городе повара, столики опустели. На кухне хозяйка мыла посуду, хозяин на пару с семилетним Теодорито убирали со столов остатки чужого пиршества. Увлечённые этим, они не сразу заметили, как вошёл припозднившийся посетитель. Взглянув на него, хозяин так и застыл на месте.
- Сеньор Оливарес?!
Гость обернулся. Глаза его вдруг сделались совсем круглыми. Однако в следующий момент он, взяв себя в руки, сказал:
- Зовите меня "камарада" - как и моего отца.
"Боже, как же Антонио на него похож! Как две капли воды!"
- Кстати, Вы очень напоминаете мне Теодоро Санчеса, - сказал молодой Оливарес, пристально разглядывая хозяина таверны. - Ему отрубили голову на моих глазах.
Так вот кто это был - тот мальчик, что просил пощадить несчастного! Недаром лицо показалось тогда повару таким знакомым. Растроганный, он пожал молодому человеку руку.
- Спасибо тебе, Антонио, за твою доброту! И отцу твоему спасибо! Если бы не настойка, которой он со мной поделился, не быть бы мне сейчас живым!.. Кстати, подожди-ка минутку, есть у меня для тебя подарок!
Не дав гостю опомниться, Теодоро-Рохелио быстрыми шагами устремился на кухню. Там он извлёк из дальнего шкафа пузырёк с зелёной жидкостью. Спасибо донье Соледад, научила готовить настойку "Изгоняющую смерть"!
ПРОСТО ЯГОДА
К приезду Иры на дачу я подготовилась основательно. Суп из кабачков с макаронами, перцем и морковью на курином бульоне, салат "Шапка Мономаха" с куриной грудкой, яйцами, сыром и грецкими орехами, украшенный сверху зёрнами граната. Не забыла, конечно же, и про десерт. Разложила по тарелкам клубнику - в этом году её уродилось много - спасибо, Настюха помогала за ней ухаживать - взбила в пышную пену сливки, посыпала шоколадом, что Настя потёрла, и завершила всё это дело листиком мяты.
Суп и салат девчонки съели с удовольствием. Но к нежившейся под "снегом" клубнике Ира так и не притронулась.
- Спасибо, тётя Катя, но я клубнику не ем.
Однако по глазам девочки я видела, что ей ужасно хотелось попробовать хотя бы кусочек, хоть капельку того лакомства. Какая же я недотёпа! Совсем не подумала, что у ребёнка может быть аллергия!
Настёна из солидарности с подругой тоже не стала есть - так что пришлось мне наслаждаться десертом в одиночестве. Обидно, но что поделаешь?
Вечером позвонила Аня, спросила: как там наши девчонки? А подружки, надо сказать, время на свежем воздухе проводили весело: болтали без умолку, играли в прятки-догонялки, дурачились вовсю. Я не стала умалчивать о том, как по незнанию чуть не накормила Иру клубникой. И чтобы снова не попасть впросак, спросила: на что у неё ещё аллергия?
- Да нет у неё никакой аллергии! - ответила Аня. - До школы она эту клубнику уплетала только так. А потом как отрезало. Капризничает, воду варит!
Конечно, такой каприз как: хочется, но не буду! - для меня остался непонятным. Но не заставлять же девочку есть клубнику насильно.
На следующий день я полола огород. Настя с Ирой спросили: может, помочь? Но я ответила: спасибо, сама справлюсь. Пусть поиграют девчонки - успеют ещё наработаться.
В этот момент мимо участка проходила Трофимовна с внуками: Лёшей и Костей. Со мной даже не поздоровалась - обиделась, что я не проявляю к ней, такой болезной и несчастной, должного сострадания. Здоровая баба - а вечно на что-то жалуется! Вот и сейчас она выговаривала внукам:
- Не нужна я вам совсем! Не бережёте вы меня, в гроб загоняете!
И тут Ира начала плакать. Просто ни с того ни с сего. Только что была весёлой, скакала, как козочка, и вдруг - слёзы градом.
- Ира, ты чего? - в один голос спросили мы с Настёной. - Что случилось?
- Она меня обманула! - почти прокричала девочка.
- Кто обманул?
- Мама. Она мне в пять лет говорила то же самое. Говорила: ты меня не слушаешься, огорчаешь. Вот возьму и умру - и никто тебя любить не будет, раз ты маму так не любишь. А я поверила! Я всегда ей верила!
Дальше из её сбивчивых речей я узнала, что оказывается, всё это время она очень боялась потерять маму. Конечно, все дети этого боятся, да и взрослые тоже. Сама я тоже не исключение. Но я не представляю, чтобы моей маме пришло в голову специально меня этим пугать. Да и мне подобные методы добиться от ребёнка послушания видятся какими-то совершенно уж извращёнными. Вроде того, как отрубить ребёнку пальцы, чтобы не лез в розетку. Или ударить со всей дури головой об стенку, чтобы не плакал, а спокойно спал. Аня же, по рассказам дочери, использовала это: возьму и умру - и в хвост, и в гриву. Поэтому неудивительно, что Ира боялась.
Однажды в школе, когда Елена Петровна, у которой с первого по третьей класс она училась с моей Настюхой, рассказывала историю про Золушку, Ира взяла и расплакалась. На переменке учительница её спросила: почему на уроке плакала? Та ей и рассказала: мол, у девочки умерла мама, и я боюсь, что моя тоже может умереть. Тогда Елена Петровна, которая недавно решила стать верующей - до этого она была ярой комсомолкой - посоветовала ей: сходи в церковь, поставь Боженьки свечку и попроси, чтобы уберёг маму от беды. Только за это, конечно, надо отказаться от чего-нибудь, что тебе очень-очень нравится. Ира возьми да скажи: мне очень нравится клубника со сливками! "От неё и откажись", - сказала Елена Петровна. "То есть как отказаться?", - не сразу поняла Ира. "Пообещай, что никогда не возьмёшь в рот клубнику со сливками". "Никогда!?" - испугалась девочка. "Выбирай сама, что тебе важнее: мама или клубника?". Конечно, жизнь и здоровье родной матери оказались для Иры важнее. Дав такой зарок, она перестала бояться за маму - теперь она не сомневалась, что Боженька защитит её от любой беды.
- Я думала, маме действительно угрожает опасность. А она, оказывается, морочила мне голову!
Я не знала, как утешить девочку. Бормотала: да мама же не нарочно, если бы она знала, то наверное бы так не сказала, и всё в этом духе. Но мои слова не возымели действия: Ира то успокаивалась, а то вдруг принималась рыдать с удвоенной силой. К вечеру у неё поднялась температура до тридцати восьми. Напуганная, я позвонила Ане и попросила срочно приехать. Услышав, что ребёнок заболел, она, конечно же, примчалась.
Ира была совсем никакая. Когда я пыталась её накормить, она наотрез отказывалась есть - просила клубнику со сливками. Я обрадовалась было, что хоть чем-то могу её утешить - принесла целую тарелку. Но она, вместо того, чтобы жадно наброситься, отвернулась - сказала:
- Не буду! Это убьёт маму!
Временами она плакала, звала маму, но стоило только Ане прикоснуться к дочери, как та изо всех сил её отталкивала. Врач, которого нам пришлось вызывать, сказал, что у девочки сильное нервное потрясение, и настоял на немедленной госпитализации.
В больнице девочка по-прежнему отказывалась от еды, и врач сказал: необходимо психиатрическое вмешательство. Опасаясь, что ребёнок уморит себя голодом, Аня подписала согласие. Когда мы с Настей её навещали, Ира поначалу едва нас узнавала. Но мало-помалу заново привыкла и к своей лучшей подруге, и ко мне, её маме. Свою собственную она уже не отталкивала, но никакой радости от её прихода на лице девочки не читалось. Потом Аня забрала дочь домой под расписку. Ира снова стала ходить в школу. Правда, за месяцы лечения в психиатрической больнице она отстала в учёбе - пришлось оставаться на второй год. Моя дочь теперь оказалась на класс старше, но это ничуть не мешало им оставаться лучшими подругами. Напротив, испытание горем и болью сделало девочек ещё ближе друг к другу. Только Ира уже не была прежней: вместо задорного блеска в глазах поселилась тихая грусть, из козочки-егозы она превратилась в степенную барышню, слишком взрослую для своих тринадцати лет. Если прежде она болтала без умолку, то теперь говорила мало и прежде чем дать волю языку, тщательно обдумывала. Видимо, пострадав от неосторожных речей матери, понимала, какое это мощное оружие - слово. И клубнику, кстати, ела спокойно. Ведь не то Боженьке важно, чтобы человек от чего-то отказывался, а чтобы душа его была чиста, и помыслы светлы.
Ане я в тот же вечер рассказала про "каприз" дочери. Правильно ли я сделала или нет - не знаю, но мне показалось, что она как мать имеет право знать такие вещи. Я не могла бы сказать, насколько случившееся изменило её саму, задумалась ли она о чём-то или со свойственной ей инфантильностью спрашивает Боженьку: за что же мне, такой хорошей и замечательной, такое несчастье с ребёнком? Я ведь никогда особо тесно с ней не общалась. Но однажды, встретившись на улице - а тогда уже прошло полгода, как Иру выписали домой - мы разговорились о детях. Аня рассказала, что её дочь, кажется, влюбилась: стала тщательно следить за собой, краситься, хоть прежде как-то не особенно этим заморачивалась, иногда вдруг начинает загадочно улыбаться, пишет в тетрадку стихи полные нежности. Но кто этот Прекрасный Принц - неизвестно. Аня, понятное дело, беспокоится: что за человек нравится её дочери? Вдруг он какой-то непутёвый: окрутит девчонку и разобьёт ей сердце? Или научит чему-то плохому?
- А у самой Иринки не спросишь. Она со мной вообще не разговаривает. А задаю какой-то вопрос - уходит к себе в комнату. Я не понимаю - неужели из-за какой-то клубники...
- Причём здесь клубника? - не выдержала я. - Надо дорожить доверием близких. И ценить их любовь. А клубника - это просто ягода.
ВДОВА АДМИРАЛА
В подземелье пахло сыростью и отчаянием. Казалось, сами стены были насквозь пропитаны ожиданием скорой смерти.
Девушка в мужской одежде лежала на соломе, истощённая до крайности. Рядом стояла нетронутая миска с кашей и стакан воды. Я осторожно приблизилась. Она даже не пошевелилась. Лишь едва заметное дыхание говорило о том, что она ещё жива.
- Эсперанса!
Девушка открыла глаза. Слабая улыбка тронула её бледные губы.
- Алисия?! - прошептала она. - Как ты здесь?
Действительно, увидеть меня в таком месте было странным. Добропорядочная леди, вдова почтенного адмирала Гарольда Эшби. Никаких безумств за мной сроду не водилось. В отличие от Эсперансы.
Я знала её с детства. Своевольная, упрямая сумасбродка, она обожала скакать во весь опор по пустошам, прекрасно стреляла из лука, ловко, словно кошка, могла вскарабкаться на самое высокое дерево и вспугнуть прохожего разбойничьим свистом. Опасные приключения, при одном упоминании которых порядочные сеньориты падают в обморок, только будоражили её горячую кровь. Вышивки и балы она воспринимала как пустые бесполезные занятия и откровенно скучала, когда её заставляли "путать нитки" или, нацепив платье с оборками и корсетом, двигаться под музыку с напыщенными франтами. Стоит ли удивляться, что, когда началась война, эта неугомонная сеньорита бросилась с оружием в руках на защиту своей родины? Той самой родины, которая до моего замужества была нашей общей.
Когда меня выдавали замуж за лорда Эшби, моего согласия никто не спрашивал. Эсперанса бы в этом случае протестовала. Мне же, благовоспитанной барышни, и в голову не могло прийти, что дочь может ослушаться отца с матерью. Нельзя сказать, что за годы брака я безумно влюбилась в Гарольда, но я нисколько не жалею, что именно этот человек стал моим мужем. Человек высокой порядочности и благороднейших качеств. Когда мой супруг скоропостижно скончался, я долго не могла смириться, что Гарольда больше нет. Нелегко мне было научиться жить без него.
Теперь мой дом здесь, и родина моего мужа - моя родина. Та самая, которая начала эту проклятую войну. Не приведи Господь увидеть, как солдаты родины мужа и родины отца идут убивать друг друга, как друзья и родные, которых обрела здесь, и те, с которыми вместе выросла, становятся врагами! Да и сама я теперь тоже враг. Для тех, кто знали меня с детства, я уже не Алисия Линарес, а Элисон Эшби из страны, которая на них напала. Мои нынешние соотечественники косятся на меня как на потенциального предателя - потому что я не знаю, о чьей победе молить Господа.
Решение навестить Эсперансу пришло ко мне не сразу. Прежде было много мучительных раздумий. Амазонка, попавшая в плен, теперь, без сомнения, враг моему отечеству.
