И всякий, даже ребёнок знает, что если луна пропала, то завтра-послезавтра она непременно вернётся. Вернётся ночь, вернётся день, зима, лето и осень. Только вот люди, ушедшие в мир иной, больше никогда не возвращаются.
Маша одиноко брела по ночному городу, вспоминая о тех счастливых днях, когда вот так же шла рядом с Митей, держала его руку в своей, слушала его голос, целовала его губы. Этих дней теперь тоже не вернуть.
Следователь, правда, утешал, обещал, что убийцу найдут и накажут по всей строгости, хотя наверняка знал, что, скорей всего, не найдут. Ну, а добровольно никто не признается. А если даже и найдут, и посадят, будет ли от этого легче? Кому-то, может, и будет, но Маше - ничуть. Найдут его, не найдут, а она больше никогда не увидит своего Митю.
"Вот и я как эта луна, - с тоской думала девушка. - Так же и у меня отняли половинку".
Нет, даже не половинку - Маша чувствовала, что отняли у неё гораздо больше. Притом, частичку отнял сам любимый. В тот самый день, когда замахнулся на неё. Не сделай он этого, Маша бы даже не задавалась вопросом: способен ли он ударить девушку? Она бы, пожалуй, решила, что Надежда Алексеевна всё это насочиняла. А так он, может быть, сам того не ведая, заставил Машу в нём усомниться, заподозрить в нехорошем.
Так, не разбирая дороги, она сама не заметила, как оказалась у вокзала. У того самого, на который много лет назад приехала из родной Сычёвки. Несмотря на поздний час, людей там было много. Какие-то счастливцы ехали к родственникам, либо возвращались из гостей, какие-то несчастные надолго провожали своих любимых и родных, какие-то путешественники стремились за новыми впечатлениями, какие-то туляки встречали приехавших к ним гостей. И никому из них не было дело до одинокой и несчастной девушки, только что потерявшей любимого человека.
Неожиданно Машино внимание привлекла одна женщина, шествующая с краю толпы. Несмотря на то, что на дворе стояла глубокая осень, одета она была в одно платье. Лёгкое, летнее, из-под которого выглядывали белые босоножки. От одного взгляда на неё становилось холодно.
Когда женщина подошла поближе, Маша с удивлением узнала её. Именно она стояла у доски, когда Маша, сидя за третьей партой, писала диктант или решала задачки. Она же строго спрашивала её: "Горчакова, почему не сделала домашнее задание?". Она же отбирала тетради и ставила двойки тем, кого застала за списыванием.
Как же она с тех пор изменилась! Вся бледная, замученная, двигается, как зомби? Когда-то молодая, она, казалось, постарела на целых сто лет.
- Юлия Павловна, это Вы? - окликнула её Маша.
Услышав своё имя-отчество, та подняла свои запавшие глаза. Всё, что угодно, ожидала увидеть в них Маша, но от ТАКОГО холода и озлобленности у неё просто волосы встали дыбом.
Сколько Маша её помнила, Юлия Павловна никогда не отличалась добротой. Оскорблять учеников, давать им разные обидные клички, бить указкой - всё это было вполне в характере её учительницы. Пожалуй, только к Вадику, своему сыну, она и относилась хорошо. Ему ставила одни пятёрки, ему одному разрешала списывать и даже придиралась к тем, кто не желал дать ему списать у себя. И даже если Вадик кого-то обидит, виноват всегда был тот, кто осмеливался дать ему сдачи. Остальные же ученики были для неё патологическими дебилами, которых она едва терпела.
Но никогда прежде Маша не видела, чтобы учительница глядела так, как сейчас. Так, словно в её жизни случилось какое-то большое горе, заставившее её возненавидеть весь свет.
- Юлия Павловна, это я, Маша! Раззява, - назвала она своё школьное прозвище, которое учительница и дала ей.
Юлия Павловна не ответила, по-прежнему продолжая смотреть сквозь неё. Потом вдруг резко развернулась и прошла мимо.
Долго Маша глядела ей вслед с недоумением, не решаясь больше окликнуть её, спросить, какими судьбами она здесь, в Туле, и как она сама живёт, работает ли в школе, и как Вадик, поступил ли в институт, женился ли...
"А ведь это был её голос!" - сообразила вдруг Маша, когда Юлия Павловна скрылась из виду.
"Шакалов, ты умрёшь!"
"Опять ты, раззява, пропустила запятую!"
"Будь ты проклят, шакал паршивый!"
"Горчакова, ты что, оглохла? Я к тебе обращаюсь!"
"Умрё-о-о-ошь, проклятый!"
"Садись, два!"
Разные интонации, но голос тот же. Так вот почему он казался Маше таким знакомым. Вот где она уже слышала такой же.
Так что же получается - Юлия Павловна убила Митю? Глупость! Ей-то это зачем? Она, должно быть, его никогда и не знала. Он живёт в Туле, она в Сычёвке.
"Когда я была маленькой, мы с мамой ездили в Ясную Поляну. Вот там и жил Лев Толстой", - рассказывала она ученикам на уроке.
Тогда, будучи первоклассницей, Маша ещё не знала, не ведала, что Тула станет её родным домом, и та же Ясная Поляна будет до неё рукой подать. И, конечно, не знала, что в усадьбе Льва Николаевича она успеет побывать ещё не раз.
Да, Юлия Павловна была в Туле. Но была тогда, когда Митины мама и папа тоже были детьми. Даже если они как-то и пересеклись, что же за детская обида могла посеять в душе учительницы ТАКУЮ ненависть?
"Что за бредовые мысли, в самом деле? - оборвала Маша саму себя. - Уже из бывшей учительницы убийцу делаю. Да не могла она никого убить! Неспособна она на такое".
А голос? Должно быть, не более чем случайное совпадение.
"Привет, Машутка! Прочитала я твоё письмо. Как я тебе сочувствую! Но ты держись, Машутка! Знаю, какое это горе, сама чувствовала то же самое, когда у меня умер папа. Но надо жить дальше.
Я вот вчера со своим поругалась. Прикинь, вчера на остановке Ваську встретила. Помнишь, его? В школе за первой партой вместе с Сашкой Паниным сидел? Ну, мы разговорились, стали расспрашивать, что да как? А моему как вожжа под хвост - приревновал, значит, скандал устроил. В общем, веселуха ещё та! Сейчас не разговариваем.
А Васька, кстати, жениться уже успел. На Зойке Сидоровой, что ещё в школе за ним бегала, записки писала. Вот оно как бывает - в первом классе она для него пустое место, а потом получилось, что в один институт поступили, на один факультет, тут же и много общего нашлось. Сейчас он на заводе инженером работает, а Зойка в декрет ушла, маленького ждёт.
Я просто офигела, когда ты мне написала, что ты Юлию Павловну видела. Наверное, ты просто перепутала. Не могла ты её видеть на той неделе - она уже шесть лет как умерла. Разве я тебе не рассказывала - она у себя в ванной повесилась. Вадик в институт баллов недобрал - так его в армию забрали. А там дедки избили, прям забили до смерти. Говорят, заводилой был некий Шакал. В общем, жутко всё это.
Собираешься ли ты в Сычёвку на новогодние праздники? А то может, приедешь, на лыжах покатаемся, на коньках? У нас снегу навалило по пояс. Вон Катька со своими тоже собирается приехать.
Ладно, целую! Передавай привет родичам!
Пока. Таня".
Январь 2011 г.
Чудовище
Когда Зелимхан Абдулов поселился в четырёхэтажном доме номер пять, соседи были явно не в восторге.
- Вот Валерьевна дура набитая! - возмущалась пенсионерка Нина Павловна с четвёртого этажа. - Хватило ума сдать квартиру чеченцу! Они ж дикие: чуть что - сразу с ножом.
- И ещё хорошо, если не взорвут чего-нибудь, - вторила ей Марья Петровна, или просто баба Маня. - А то вон в Москве - метро взрывают, дома взрывают, как бы и у нас, в Петушках, где-нибудь не жахнуло.
- Да что у нас взрывать? - отозвалась Нина Павловна.
- Здесь-то и вправду нечего, - согласился Пётр Михалыч, живущий в квартире напротив Нины Павловны. - А до Москвы недалеко. Разве что там где-нибудь.
- И слава Богу, если в Москве, - перекрестилась баба Маня. - Только с ножом он будет кидаться на нас, соседей. И насиловать будет наших девок.
- Да ещё и утащит чего - они ж воруют как не знаю кто.
- А не утащит - так подожгёт. Просто так, из вредности. Они ж русских ненавидят до потери пульса.
- Это он на вид такой тихенький. В тихом омуте как раз-таки все черти водятся. Эх, беда будет, чует моё сердце.
Трудно сказать, слышал ли Зелимхан эти речи, но он не мог не видеть, как относятся к нему новые соседи. Правда, открыто с ним ссориться они не решались, но всем своим видом показывали, что он им неприятен.
Зелимхан тоже не шёл на конфликт, но и не особо старался завоевать их расположение. Пускай малость привыкнут к нему, а там, глядишь, их враждебность сама собой пройдёт. Может, они никогда не забудут ни про конфликт на Кавказе, ни про теракты, но, по крайней мере, будут думать о нём лучше.
Так они и жили: Зелимхан - с надеждой, а его соседи - с тревогой, что рано или поздно случится беда. И однажды она действительно пришла.
- Иваныч, откройте! - растрёпанная Евдокия Ильинична исступлённо молотила в дверь. - Иваныч, Вы дома?
Через минуту на пороге появился хозяин - седовласый ветеран войны, одетый в ночную пижаму.
- Чего шумишь, Ильинична? - спросил он, протирая заспанные глаза.
- У Вас сарай горит!
Вскоре соседи, включая Иваныча, стояли во дворе с вёдрами, наполненными водой. А Ильинична на ходу рассказывала:
- Голова заболела - просто жуть. Заснуть не могу. Дай, думаю, таблетку выпью. Иду на кухню, гляжу в окно, вижу, у Иваныча сарай горит...
Что ни говори, а спохватилась Ильинична очень вовремя. Пламя ещё не успело заняться как следует, поэтому пожар быстро удалось потушить.
Слава Богу! Теперь можно вздохнуть свободно.
- Пойду-ка гляну, - сказал Иваныч, заходя за сарай, где находилась дверь. - Ничего ли не спёрли, шаромыжники проклятые?
Но тут же вернулся белее снега.
- Что там, Иваныч? - наперебой спрашивали соседи.
- Там... труп. Светкин.
- Батюшки! Господи помилуй! - послышались со всех сторон испуганные возгласы.
- Надо звонить в милицию.
- Как же она здесь оказалась?
- Бедная Светочка!
- В такое-то время...
Подробности выяснились на следующий день, когда медицинская экспертиза установила, что Светлана Кузьмина из восьмой квартиры погибла не от огня. Ещё до этого её горло было перерезано. А ещё раньше, если верить той же экспертизе, девушку изнасиловали. Кто это сделал, ни у кого не возникло сомнений.
- Вот я же говорила, я же говорила, - напомнила баба Маня, - что ни к чему хорошему это не приведёт. Валерьевну ещё предупреждала: не надо, говорю, сдавать квартиру чеченцу. Так нет же - упёрлась.
- И ведь специально ж поджёг, зараза, - покачала головой Нина Павловна, - чтоб никаких отпечатков. Сволочь!
- Придушил бы эту гниду своими руками! - пригрозил Михалыч, сжав кулаки и помахав ими перед собой. - Да только сидеть не хочется.
- Ещё как бы на кого-нибудь из наших это не повесили. У нас же милиция...
При этих словах соседи как-то все поутихли - склонили головы и стали напряжённо обдумывать, как быть? Как выпутаться из этого положения?
- Значит, так, - взяла шефство в свои руки баба Маня. - Будут что-то спрашивать про этого Абдулова, говорите: скандалил, угрожал и за нож хватался.
- Так он же не угрожал, - возразил было Иваныч.
- Ну, и что из того?
- А ведь Маня права, - поддержал её Михалыч. - Милиция ж иначе не почешется.
- Так это как-то не по-людски, - робко начал Иваныч, но другие соседи его перебили:
- Ишь ты, человечный тут нашёлся!
- Леночку бы твою - небось, не так бы заговорил!
- Пока мы тут будем по-человечески, он ещё кого-нибудь!
- С волками только так и надо!
Под напором таких "разумных" речей ветеран как-то призадумался, умолк.
Нина Павловна, обычно такая активная и разговорчивая, в этот раз отчего-то молчала. Должно быть, обдумывала: стоит ли грешить против истины, пусть даже в благих целях? А впрочем, разве от неё решения что-то изменится? Ведь все скажут: да, скандалил, да, приставал, да, с ножом кидался. Что решит её одинокий голос?
Впрочем, слова Нины Павловны, как и следовало ожидать, не оказали никакого влияния на судьбу Зелимхана. К своему несчастью, парень говорил, что был в тот вечер дома, смотрел телевизор. Никто не мог подтвердить его алиби. (Ну, не скажет же он, в самом деле, что насиловал и убивал бедную девушку - надо ж как-то отбиться.)
Следствие очень даже приняло во внимание показания соседей, как он "к Светке клеился" и как грозился "перетрахать русских девок". И неважно, что пенсионерка Жукова Н.П. ничего такого не видела, не слышала, неважно, что сам гражданин Аблудов З.М. клялся Аллахом, что не делал и не говорил ничего подобного. У следователя, который вёл это дело, брат в Чечне погиб, поэтому церемониться с Зелимханом в его планах не значилось.
После недолгой и задушевной беседы со следователем и его сослуживцами парень признался, что приставал к гражданке Кузьминой, та ему отказала, и тогда он решился на крайние меры: изнасиловал, зарезал, а труп спрятал за соседским сараем и поджёг, чтобы уничтожить доказательства.
На следующий день после признания Зелимхан повесился в камере. Соседи сперва восприняли его смерть с облегчением. Валерьевна, сдававшая ему квартиру, каялась, обещала, что отныне пустит к себе на порог только русского. Родители Светы проклинали её на чём свет стоит, а Нину Павловну обвиняли в предательстве за то, что, видите ли, соврать не решилась.
Но всё это были ещё цветочки в сравнении с тем, что в доме стало происходить по ночам. На третьи сутки после кончины Зелимхана появились какие-то тени. Они двигались по дому, проходили сквозь стены, мелькали в ночных зеркалах, обдавая жильцов страхом и могильным холодом.
- Это Светкина душа всё никак не успокоится, - говорили одни жильцы.
- Это чеченец мстит, - говорили другие.
Приглашали священника, чтоб дом освятил да нечисть изгнал. На какое-то время видения прекращались, но через неделю-другую всё начиналось по новой. Доверие жильцов к священнику постепенно пропадало. Тогда обитатели дома перестали гасить на ночь свет. А при свете тени их не тревожили. Так и жили почти целый год.
Однажды вечером весь дом номер пять превратился в растревоженный муравейник. Жильцы забегали, засуетились, лихорадочно ища свечи, фонарики, старые керосинки - словом, всё, что можно было зажечь без электричества. Свет вырубили внезапно, когда меньше всего этого ожидали. А на дворе уже стояла темень.
- Да где же этот чёртов фонарь? - ругался Михалыч, переворачивая вверх дном собственную квартиру.
Но упрямая вещь никак не хотела находиться. Тогда Михалыч отправился за спасением к соседке напротив.
Из квартиры Нины Павловны пробивался слабый уютный свет. То, что нужно!
Оттолкнув хозяйку в сторону, Михалыч прошмыгнул в квартиру и устремился на кухню. Вскоре он вышел оттуда, неся в руке подсвечник с горящими свечами.
- Эй, Михалыч, ты чего это? - соседка явно обалдела от такой наглости.
Он ничего не ответил - молча отодвинул её и вышел на лестничную клетку. И тут же грязно выругался - споткнувшись, он едва успел ухватиться за перилла обеими руками. Подсвечник вместе со всем содержимым рухнул вниз, в темноту.
- Эх ты, горе луковое! - обругала неосторожного соседа Нина Павловна. - Смотреть же надо, куда идёшь! Не ушибся?
- Проклятые ступеньки, чёрт бы их подрал! Ну, какого лешего их сделали близко к двери?
Маша одиноко брела по ночному городу, вспоминая о тех счастливых днях, когда вот так же шла рядом с Митей, держала его руку в своей, слушала его голос, целовала его губы. Этих дней теперь тоже не вернуть.
Следователь, правда, утешал, обещал, что убийцу найдут и накажут по всей строгости, хотя наверняка знал, что, скорей всего, не найдут. Ну, а добровольно никто не признается. А если даже и найдут, и посадят, будет ли от этого легче? Кому-то, может, и будет, но Маше - ничуть. Найдут его, не найдут, а она больше никогда не увидит своего Митю.
"Вот и я как эта луна, - с тоской думала девушка. - Так же и у меня отняли половинку".
Нет, даже не половинку - Маша чувствовала, что отняли у неё гораздо больше. Притом, частичку отнял сам любимый. В тот самый день, когда замахнулся на неё. Не сделай он этого, Маша бы даже не задавалась вопросом: способен ли он ударить девушку? Она бы, пожалуй, решила, что Надежда Алексеевна всё это насочиняла. А так он, может быть, сам того не ведая, заставил Машу в нём усомниться, заподозрить в нехорошем.
Так, не разбирая дороги, она сама не заметила, как оказалась у вокзала. У того самого, на который много лет назад приехала из родной Сычёвки. Несмотря на поздний час, людей там было много. Какие-то счастливцы ехали к родственникам, либо возвращались из гостей, какие-то несчастные надолго провожали своих любимых и родных, какие-то путешественники стремились за новыми впечатлениями, какие-то туляки встречали приехавших к ним гостей. И никому из них не было дело до одинокой и несчастной девушки, только что потерявшей любимого человека.
Неожиданно Машино внимание привлекла одна женщина, шествующая с краю толпы. Несмотря на то, что на дворе стояла глубокая осень, одета она была в одно платье. Лёгкое, летнее, из-под которого выглядывали белые босоножки. От одного взгляда на неё становилось холодно.
Когда женщина подошла поближе, Маша с удивлением узнала её. Именно она стояла у доски, когда Маша, сидя за третьей партой, писала диктант или решала задачки. Она же строго спрашивала её: "Горчакова, почему не сделала домашнее задание?". Она же отбирала тетради и ставила двойки тем, кого застала за списыванием.
Как же она с тех пор изменилась! Вся бледная, замученная, двигается, как зомби? Когда-то молодая, она, казалось, постарела на целых сто лет.
- Юлия Павловна, это Вы? - окликнула её Маша.
Услышав своё имя-отчество, та подняла свои запавшие глаза. Всё, что угодно, ожидала увидеть в них Маша, но от ТАКОГО холода и озлобленности у неё просто волосы встали дыбом.
Сколько Маша её помнила, Юлия Павловна никогда не отличалась добротой. Оскорблять учеников, давать им разные обидные клички, бить указкой - всё это было вполне в характере её учительницы. Пожалуй, только к Вадику, своему сыну, она и относилась хорошо. Ему ставила одни пятёрки, ему одному разрешала списывать и даже придиралась к тем, кто не желал дать ему списать у себя. И даже если Вадик кого-то обидит, виноват всегда был тот, кто осмеливался дать ему сдачи. Остальные же ученики были для неё патологическими дебилами, которых она едва терпела.
Но никогда прежде Маша не видела, чтобы учительница глядела так, как сейчас. Так, словно в её жизни случилось какое-то большое горе, заставившее её возненавидеть весь свет.
- Юлия Павловна, это я, Маша! Раззява, - назвала она своё школьное прозвище, которое учительница и дала ей.
Юлия Павловна не ответила, по-прежнему продолжая смотреть сквозь неё. Потом вдруг резко развернулась и прошла мимо.
Долго Маша глядела ей вслед с недоумением, не решаясь больше окликнуть её, спросить, какими судьбами она здесь, в Туле, и как она сама живёт, работает ли в школе, и как Вадик, поступил ли в институт, женился ли...
"А ведь это был её голос!" - сообразила вдруг Маша, когда Юлия Павловна скрылась из виду.
"Шакалов, ты умрёшь!"
"Опять ты, раззява, пропустила запятую!"
"Будь ты проклят, шакал паршивый!"
"Горчакова, ты что, оглохла? Я к тебе обращаюсь!"
"Умрё-о-о-ошь, проклятый!"
"Садись, два!"
Разные интонации, но голос тот же. Так вот почему он казался Маше таким знакомым. Вот где она уже слышала такой же.
Так что же получается - Юлия Павловна убила Митю? Глупость! Ей-то это зачем? Она, должно быть, его никогда и не знала. Он живёт в Туле, она в Сычёвке.
"Когда я была маленькой, мы с мамой ездили в Ясную Поляну. Вот там и жил Лев Толстой", - рассказывала она ученикам на уроке.
Тогда, будучи первоклассницей, Маша ещё не знала, не ведала, что Тула станет её родным домом, и та же Ясная Поляна будет до неё рукой подать. И, конечно, не знала, что в усадьбе Льва Николаевича она успеет побывать ещё не раз.
Да, Юлия Павловна была в Туле. Но была тогда, когда Митины мама и папа тоже были детьми. Даже если они как-то и пересеклись, что же за детская обида могла посеять в душе учительницы ТАКУЮ ненависть?
"Что за бредовые мысли, в самом деле? - оборвала Маша саму себя. - Уже из бывшей учительницы убийцу делаю. Да не могла она никого убить! Неспособна она на такое".
А голос? Должно быть, не более чем случайное совпадение.
***
"Привет, Машутка! Прочитала я твоё письмо. Как я тебе сочувствую! Но ты держись, Машутка! Знаю, какое это горе, сама чувствовала то же самое, когда у меня умер папа. Но надо жить дальше.
Я вот вчера со своим поругалась. Прикинь, вчера на остановке Ваську встретила. Помнишь, его? В школе за первой партой вместе с Сашкой Паниным сидел? Ну, мы разговорились, стали расспрашивать, что да как? А моему как вожжа под хвост - приревновал, значит, скандал устроил. В общем, веселуха ещё та! Сейчас не разговариваем.
А Васька, кстати, жениться уже успел. На Зойке Сидоровой, что ещё в школе за ним бегала, записки писала. Вот оно как бывает - в первом классе она для него пустое место, а потом получилось, что в один институт поступили, на один факультет, тут же и много общего нашлось. Сейчас он на заводе инженером работает, а Зойка в декрет ушла, маленького ждёт.
Я просто офигела, когда ты мне написала, что ты Юлию Павловну видела. Наверное, ты просто перепутала. Не могла ты её видеть на той неделе - она уже шесть лет как умерла. Разве я тебе не рассказывала - она у себя в ванной повесилась. Вадик в институт баллов недобрал - так его в армию забрали. А там дедки избили, прям забили до смерти. Говорят, заводилой был некий Шакал. В общем, жутко всё это.
Собираешься ли ты в Сычёвку на новогодние праздники? А то может, приедешь, на лыжах покатаемся, на коньках? У нас снегу навалило по пояс. Вон Катька со своими тоже собирается приехать.
Ладно, целую! Передавай привет родичам!
Пока. Таня".
Январь 2011 г.
Чудовище
Когда Зелимхан Абдулов поселился в четырёхэтажном доме номер пять, соседи были явно не в восторге.
- Вот Валерьевна дура набитая! - возмущалась пенсионерка Нина Павловна с четвёртого этажа. - Хватило ума сдать квартиру чеченцу! Они ж дикие: чуть что - сразу с ножом.
- И ещё хорошо, если не взорвут чего-нибудь, - вторила ей Марья Петровна, или просто баба Маня. - А то вон в Москве - метро взрывают, дома взрывают, как бы и у нас, в Петушках, где-нибудь не жахнуло.
- Да что у нас взрывать? - отозвалась Нина Павловна.
- Здесь-то и вправду нечего, - согласился Пётр Михалыч, живущий в квартире напротив Нины Павловны. - А до Москвы недалеко. Разве что там где-нибудь.
- И слава Богу, если в Москве, - перекрестилась баба Маня. - Только с ножом он будет кидаться на нас, соседей. И насиловать будет наших девок.
- Да ещё и утащит чего - они ж воруют как не знаю кто.
- А не утащит - так подожгёт. Просто так, из вредности. Они ж русских ненавидят до потери пульса.
- Это он на вид такой тихенький. В тихом омуте как раз-таки все черти водятся. Эх, беда будет, чует моё сердце.
Трудно сказать, слышал ли Зелимхан эти речи, но он не мог не видеть, как относятся к нему новые соседи. Правда, открыто с ним ссориться они не решались, но всем своим видом показывали, что он им неприятен.
Зелимхан тоже не шёл на конфликт, но и не особо старался завоевать их расположение. Пускай малость привыкнут к нему, а там, глядишь, их враждебность сама собой пройдёт. Может, они никогда не забудут ни про конфликт на Кавказе, ни про теракты, но, по крайней мере, будут думать о нём лучше.
Так они и жили: Зелимхан - с надеждой, а его соседи - с тревогой, что рано или поздно случится беда. И однажды она действительно пришла.
***
- Иваныч, откройте! - растрёпанная Евдокия Ильинична исступлённо молотила в дверь. - Иваныч, Вы дома?
Через минуту на пороге появился хозяин - седовласый ветеран войны, одетый в ночную пижаму.
- Чего шумишь, Ильинична? - спросил он, протирая заспанные глаза.
- У Вас сарай горит!
Вскоре соседи, включая Иваныча, стояли во дворе с вёдрами, наполненными водой. А Ильинична на ходу рассказывала:
- Голова заболела - просто жуть. Заснуть не могу. Дай, думаю, таблетку выпью. Иду на кухню, гляжу в окно, вижу, у Иваныча сарай горит...
Что ни говори, а спохватилась Ильинична очень вовремя. Пламя ещё не успело заняться как следует, поэтому пожар быстро удалось потушить.
Слава Богу! Теперь можно вздохнуть свободно.
- Пойду-ка гляну, - сказал Иваныч, заходя за сарай, где находилась дверь. - Ничего ли не спёрли, шаромыжники проклятые?
Но тут же вернулся белее снега.
- Что там, Иваныч? - наперебой спрашивали соседи.
- Там... труп. Светкин.
- Батюшки! Господи помилуй! - послышались со всех сторон испуганные возгласы.
- Надо звонить в милицию.
- Как же она здесь оказалась?
- Бедная Светочка!
- В такое-то время...
***
Подробности выяснились на следующий день, когда медицинская экспертиза установила, что Светлана Кузьмина из восьмой квартиры погибла не от огня. Ещё до этого её горло было перерезано. А ещё раньше, если верить той же экспертизе, девушку изнасиловали. Кто это сделал, ни у кого не возникло сомнений.
- Вот я же говорила, я же говорила, - напомнила баба Маня, - что ни к чему хорошему это не приведёт. Валерьевну ещё предупреждала: не надо, говорю, сдавать квартиру чеченцу. Так нет же - упёрлась.
- И ведь специально ж поджёг, зараза, - покачала головой Нина Павловна, - чтоб никаких отпечатков. Сволочь!
- Придушил бы эту гниду своими руками! - пригрозил Михалыч, сжав кулаки и помахав ими перед собой. - Да только сидеть не хочется.
- Ещё как бы на кого-нибудь из наших это не повесили. У нас же милиция...
При этих словах соседи как-то все поутихли - склонили головы и стали напряжённо обдумывать, как быть? Как выпутаться из этого положения?
- Значит, так, - взяла шефство в свои руки баба Маня. - Будут что-то спрашивать про этого Абдулова, говорите: скандалил, угрожал и за нож хватался.
- Так он же не угрожал, - возразил было Иваныч.
- Ну, и что из того?
- А ведь Маня права, - поддержал её Михалыч. - Милиция ж иначе не почешется.
- Так это как-то не по-людски, - робко начал Иваныч, но другие соседи его перебили:
- Ишь ты, человечный тут нашёлся!
- Леночку бы твою - небось, не так бы заговорил!
- Пока мы тут будем по-человечески, он ещё кого-нибудь!
- С волками только так и надо!
Под напором таких "разумных" речей ветеран как-то призадумался, умолк.
Нина Павловна, обычно такая активная и разговорчивая, в этот раз отчего-то молчала. Должно быть, обдумывала: стоит ли грешить против истины, пусть даже в благих целях? А впрочем, разве от неё решения что-то изменится? Ведь все скажут: да, скандалил, да, приставал, да, с ножом кидался. Что решит её одинокий голос?
***
Впрочем, слова Нины Павловны, как и следовало ожидать, не оказали никакого влияния на судьбу Зелимхана. К своему несчастью, парень говорил, что был в тот вечер дома, смотрел телевизор. Никто не мог подтвердить его алиби. (Ну, не скажет же он, в самом деле, что насиловал и убивал бедную девушку - надо ж как-то отбиться.)
Следствие очень даже приняло во внимание показания соседей, как он "к Светке клеился" и как грозился "перетрахать русских девок". И неважно, что пенсионерка Жукова Н.П. ничего такого не видела, не слышала, неважно, что сам гражданин Аблудов З.М. клялся Аллахом, что не делал и не говорил ничего подобного. У следователя, который вёл это дело, брат в Чечне погиб, поэтому церемониться с Зелимханом в его планах не значилось.
После недолгой и задушевной беседы со следователем и его сослуживцами парень признался, что приставал к гражданке Кузьминой, та ему отказала, и тогда он решился на крайние меры: изнасиловал, зарезал, а труп спрятал за соседским сараем и поджёг, чтобы уничтожить доказательства.
На следующий день после признания Зелимхан повесился в камере. Соседи сперва восприняли его смерть с облегчением. Валерьевна, сдававшая ему квартиру, каялась, обещала, что отныне пустит к себе на порог только русского. Родители Светы проклинали её на чём свет стоит, а Нину Павловну обвиняли в предательстве за то, что, видите ли, соврать не решилась.
Но всё это были ещё цветочки в сравнении с тем, что в доме стало происходить по ночам. На третьи сутки после кончины Зелимхана появились какие-то тени. Они двигались по дому, проходили сквозь стены, мелькали в ночных зеркалах, обдавая жильцов страхом и могильным холодом.
- Это Светкина душа всё никак не успокоится, - говорили одни жильцы.
- Это чеченец мстит, - говорили другие.
Приглашали священника, чтоб дом освятил да нечисть изгнал. На какое-то время видения прекращались, но через неделю-другую всё начиналось по новой. Доверие жильцов к священнику постепенно пропадало. Тогда обитатели дома перестали гасить на ночь свет. А при свете тени их не тревожили. Так и жили почти целый год.
***
Однажды вечером весь дом номер пять превратился в растревоженный муравейник. Жильцы забегали, засуетились, лихорадочно ища свечи, фонарики, старые керосинки - словом, всё, что можно было зажечь без электричества. Свет вырубили внезапно, когда меньше всего этого ожидали. А на дворе уже стояла темень.
- Да где же этот чёртов фонарь? - ругался Михалыч, переворачивая вверх дном собственную квартиру.
Но упрямая вещь никак не хотела находиться. Тогда Михалыч отправился за спасением к соседке напротив.
Из квартиры Нины Павловны пробивался слабый уютный свет. То, что нужно!
Оттолкнув хозяйку в сторону, Михалыч прошмыгнул в квартиру и устремился на кухню. Вскоре он вышел оттуда, неся в руке подсвечник с горящими свечами.
- Эй, Михалыч, ты чего это? - соседка явно обалдела от такой наглости.
Он ничего не ответил - молча отодвинул её и вышел на лестничную клетку. И тут же грязно выругался - споткнувшись, он едва успел ухватиться за перилла обеими руками. Подсвечник вместе со всем содержимым рухнул вниз, в темноту.
- Эх ты, горе луковое! - обругала неосторожного соседа Нина Павловна. - Смотреть же надо, куда идёшь! Не ушибся?
- Проклятые ступеньки, чёрт бы их подрал! Ну, какого лешего их сделали близко к двери?
