И как счастлива была девушка, когда всё это, наконец, сбылось. Андрей сделал ей предложение.
О будущем Наташа пока не думала, но знала одно - впереди у них долгая и счастливая жизнь.
***
Несчастья начались почти сразу - когда Наташа очнулась в больничной палате (последнее, что она помнила - это как примеряла свадебное платье, а потом вдруг почувствовала нестерпимую боль в животе), когда услышала от врачей страшный диагноз - рак. От них же девушка узнала, что шансы на выздоровление очень слабые. Но всё-таки они есть, и уже это вселяло ей надежду. Андрей буквально не отходил от неё.
- Ты только не умирай, Наташ, - говорил он ей. - Ты только живи.
Девушка слабо улыбалась в ответ:
- Я постараюсь.
Соседки по палате, глядя на него, даже начинали завидовать.
- У тебя такой заботливый жених! - едва сдерживая вздох, говорила Лизавета, женщина лет тридцати пяти, выглядевшая из-за болезни чуть ли не на пятьдесят. - Мой бывший сразу пустился бы в загул - и чёрта с два пришёл бы хоть раз. Повезло тебе, Наташка, с женихом.
Сама Лизавета была уже лет восемь как разведена. Обычная история - муж ушёл к другой. Детей не нажили. Единственным человеком, который приходил навестить несчастную, была её сестра Зарема.
- Как? - переспросила Наташа, услышав странное имя.
- Зарема. Мы обе родом из Чечни. Меня вообще-то Эльза зовут - это уже потом, как вышла за Костю, стала Лизой. А Зарема осталась там. Недавно вот приехала. Там же просто жить стало невозможно - кругом стреляют. Война эта... А сколько людей без вести пропало! Не боевиков - их-то пристрелят - и слава тебе, Господи! - а мирных, которые хотят просто жить. Разве Ахмед, мой зять, эту войну начинал? Так его эти же федералы и убили. Потом ещё говорили - бандита уничтожили. А какой он бандит? Он за всю жизнь ни одного человека не убил. Уж я-то знаю, мы с ним по соседству жили... А потом у Заремы дочь убили - Малику. Двенадцать лет было девчонке. И тоже ведь не боевики - федералы. А до этого её трое по очереди насиловали, на глазах у матери. Один глумился, а двое держали Зарему, кричали: "Смотри, б... нерусская!". Потом один из них её шарфом задушил. Они ж её даже похоронить по-человечески не дали - бросили тело в пропасть - и доставай как хочешь.
То, что рассказала Эльза-Лизавета, у Наташи просто в голове не укладывалось. Чтоб русские солдаты убивали мирных жителей, а тем более детей! Это война, а на войне случайные жертвы просто неизбежны. Когда федеральные войска освобождали деревню от боевиков, то, отстреливаясь, конечно, могли ненароком попасть в кого-нибудь, в того же ребёнка. Но чтобы вот так нарочно глумиться над девочкой, а потом хладнокровно задушить, да ещё и на глазах у матери! Наташе казалось, что русский солдат на такое просто неспособен, что природное благородство и врождённая человечность никогда не позволят русскому человеку сотворить подобное. Бабушка покойная рассказывала, как у неё отец, Наташин прадедушка, воевал в Великую Отечественную, а когда наши войска заняли Берлин, ему встретились два голодных немецких мальчика. Прадед тут же вспомнил про свою маленькую дочку и дал этим детям кусок хлеба. "Я не фашист - я советский солдат", - говорил он. И, кстати сказать, имел на это право.
А можно ли назвать русскими солдатами тех, кто насилует и убивает беззащитную девочку? Можно ли их вообще за людей считать? Чтобы называться людьми, нужно иметь хоть каплю человеческого. А что человеческого может быть в таких выродках, Наташа не представляла.
Она вдруг поймала себя на том, что думает о Малике, да и вообще о чеченцах не как о бандитах, но как об обычных людях, таких же, как и русские, которые также умеют любить, также хотят жить и также страдают от этой войны. Они навсегда перестали в её глазах быть лютыми зверями.
- Развяжи его! Пожалуйста! - умоляла девочка, бледными ручонками показывая на удушающий узел.
- Сейчас, Малика, - ласково увещевала её Наташа. - Потерпи немного. Сейчас.
И снова она тщетно пытается освободить бедную девочку, стирая в кровь пальцы, и снова ничего не получается.
- Развяжи! Или он тебя утащит!
Спрашивать, кто утащит и куда, не было ни времени, ни сил, но каким-то шестым чувством Наташа поняла, что её выздоровление зависит от того, сумеет ли она развязать этот узел. Если же не сумеет, то шарф утащит её на тот свет. Ведь в нём её сердце, её душа.
Она старалась, но узел по-прежнему не ослабевал. Наконец, страшно уставшая, девушка открыла глаза. Андрей сидел у её койки.
- Привет, любимый! Ты пришёл? Что ж ты меня не разбудил?
- Не посмел. Ты так сладко спала, что просто рука не поднялась.
- Да ладно, я и так сейчас много сплю.
О том, что ей опять приснилась эта странная девочка, Наташа не стала рассказывать Андрею. Слишком уж он занервничал, когда она в первый раз сказала ему про этот сон. "Дурацкий сон! Выбрось его из головы!". А у самого руки так и затряслись. "Должно быть, волнуется, - подумала Наташа. - Переживает, в чьи руки попал мой подарок".
Оттого сейчас она не сказала любимому ни про связь между шарфом и её болезнью, ни про то, как назвала девочку Маликой. Она и сама не знала, почему назвала её именно так. Своего имени девочка ей не открывала, но это, как показалось Наташе, было ей настолько к лицу, что назвать её как-то по-другому язык не поворачивался. Наверное, сказалось простое совпадение - Малике ведь тоже было двенадцать, и её тоже задушили шарфом. Кроме того, судя по внешности, девочка была не то с Кавказа, не то из Средней Азии, а Наташа не много знала их имён.
Вместо этого она принялась расспрашивать Андрея про его дела, про родителей, про друзей, как они живут-поживают, и как дела у его коллег. У них, по счастью, оказалось всё более-менее.
Когда Андрей уже собирался уходить, к Лизавете как раз пришла её сестра. Они столкнулись в дверях. Увидев его, Зарема внезапно побледнела и выронила сумку, принесённую для больной. Что-то стеклянное внутри с хрустом разбилось. Андрей удивлённо посмотрел на неё и прошёл мимо, а Зарема ещё долго провожала его взглядом, шепча что-то одними губами.
Наконец, обретя способность двигаться, она подняла сумку с пола и направилась к сестре с таким растерянным видом, словно только что увидела привидение.
- Зарема, ты чего? - удивилась Лизавета.
- Это он! Он...
Это всё, что она успела сказать, прежде чем безутешно зарыдала на сестрицыном плече.
Дальше сёстры говорили по-чеченски. Лизавета на своём родном языке утешала Зарему, а та быстро и взволнованно говорила что-то в ответ. Из всего того, что она говорила, Наташа поняла только одно слово - это было имя дочери.
Лизавета при этом время от времени косилась на Наташу, словно опасаясь, что та поймёт хотя бы часть их разговора. Дабы не смущать соседку, девушка решила на время выйти.
"Что же они от меня скрывают? - думала Наташа. - Почему Зарема так испугалась моего Андрея? Может, он ей чем-то напомнил кого-нибудь их тех уродов, что убили Малику?"
Хотя можно ли тут перепутать? Если на глазах у матери убивают ребёнка, то она, как девушке казалось, должна запомнить каждую чёрточку их лиц. Неужели кто-то из этих выродков так сильно похож на Андрея? Или же... Да нет, быть не может! Андрей, хоть и не любит чеченцев, и не любит очень сильно, но на такое он точно неспособен.
Через несколько минут Наташа сидела у койки рядом с тётей Юлей, в соседней палате. Женщина лет пятидесяти, с проседью в волосах, как обычно, сидела на койке и читала газету, которых в избытке приносил её сын.
- Вот как нынче живём! - жаловалась Наташе тётя Юля. - Куда ни плюнь - везде хапают. И всё им мало. А чем люди дышать будут - никого не волнуют!
Причину своего негодования соседка объяснила тем, что в соседней области с согласия местной администрации собираются вырубать часть леса. Официальная причина - необходимость строить дорогу, но реальная (а в этом тётя Юля была уверена на все сто) - кому-то захотелось построить коттедж, и за это они щедро одарили главу администрации.
Ещё большее возмущение вызвало у тёти Юли сообщение о солдате-срочнике, которого насмерть забили свои же сослуживцы. А армейское командование так долго и тщательно скрывало этот факт, что его родственники только сейчас узнали о том, что произошло месяц назад.
- Вот, посмотри, какой красивый был парень! - вздыхала женщина, показывая цветную фотографию ещё живого молодого человека. - Чёрт бы побрал эту рекрутщину, когда молодых людей забирают в армию! Кабы не это призывное рабство, глядишь, парень бы жив остался!
- А если призыв отменял, кто же тогда будет Родину защищать? - удивилась Наташа.
- Те, которые пойдут в армию добровольно. Вон в Штатах призывом и не пахнет - а армия есть - и очень, кстати, боеспособная. А почему? Да потому, что те, кто идут в армию, идут туда сознательно - из патриотизма. А патриот - он и защищать Родину будет "не щадя живота своего".
Наташа не нашла, что возразить в ответ, умом понимая, что тётя Юля говорит здравые вещи. Кроме того, в душе она не раз думала то же самое. Не будь призыва, никто не послал бы на смерть её Андрея (то, что он вернулся - не заслуга военкомата), не было бы этой долгой разлуки и тревожных ожиданий. А может, она бы успела пожить с ним в браке и родить ребёнка?
- А в Чечне так и вовсе беспредел! - продолжала тётя Юля, мотая газетой перед носом у Наташи. - Это что ж делается!
- Вот! - прокомментировала тётя Юля, тыча пальцем в парочку фотографий. На одной из них девочка, живая и здоровая, стояла рядышком со своими родителями и улыбалась, видимо, уверенная, что два взрослых и любящих человека защитят её от всех невзгод. На другой она же, извлечённая из пропасти, с удавкой на шее... Увидев её, Наташа невольно вскрикнула.
- Да что ж я, идиотка! - тут же обругала себя тётя Юля. - Показываю тебе такие фотографии! Эх, ума нет, считай, калека!
Она, по всей видимости, подумала, что девушку испугал вид убитого ребёнка. Но нет - не это испугало её на самом деле. Она узнала этот шарф..."
- Чушь! - воскликнула Ирка.
- Маразм какой-то! - согласилась с ней Юлька, спешно закрывая тетрадь.
- Понапридумывает всякую фигню, а ещё и записывает, - покрутила Надька пальцем у виска.
В глубине души Каринэ была с ними согласна. Если уж Нине так нравится придумывать всякие сюжеты, писала бы о чём-нибудь светлом - о любви, например. Каким ведь многообещающим было начало! Так нет же - обязательно надо было понаписывать всяких ужасов, такой хороший сюжет испоганить.
Бросив тетрадь обратно на парту, одноклассницы принялись болтать о чём-то более интересным - о шмотках, о макияже, о мальчиках. Каринэ не принимала участия в их разговорах - по-прежнему скромно сидела за партой. Общение с ней, тихоней, никак не входило в их планы.
"Подглядывать в чужие тетради - это некрасиво", - хотела сказать им девушка, но не смела.
Кто они, думала она, и кто я? Они здесь, в Ярцеве, родились, живут, учатся вместе с первого класса. А что она, Каринэ? Приехавшая вместе с родителями из Армении и заканчивающая здесь вторую четверть десятого класса, она так и не стала для них своей. Возможно, она и вовсе превратилась бы в объект для травли, но таковой у одноклассниц уже имелся - и это Нинка-дурочка. Оттого, наверное, Каринэ и отделалась так легко, став всего лишь пустым местом.
Но сейчас девушка поймала себя на том, что ни капельки не огорчается. Сейчас ей было ровным счётом всё равно, как относятся к ней в школе. Главное - она любит и любима, главное, что она небезразлична Ему. Пусть они познакомились только вчера, пусть он старше Каринэ лет на пятнадцать. Разве всё это важно, когда тебе кажется, будто знаешь этого человека всю жизнь? А какие слова говорил ей вчера Андрей! Девушка никогда не думала, что её глаза сверкают ярче звёзд, а её фигура, слегка полноватая, может показаться шедевром - самым лучшим их тех, что создала природа. Тогда, вчера она с удовольствием узнала, что может нравиться.
После большой перемены последовала математика, а после неё - ещё одна перемена. Девчонки вовсю потешались над Ниной, вкрадчиво интересуясь: а чем там дело кончилось? Она же, казалось, не замечала насмешки, рассказывая, что главная героиня сбежала из больницы и, терзаемая жестоким разочарованием, а также страхом перед ужасной болезнью и смутным чувством вины перед Маликой (она же, как-никак, связала этот шарф), утопилась в озере, написав перед этим своему жениху: прощай, после того, что ты сделал, я не могу быть твоей, не ищи меня. А главный герой после гибели своей невесты начал пить...
Вскоре перемена сменилась ужасно скучным и длинным уроком истории. Благо, что последним.
И вот, наконец, долгожданный звонок. Ученики, жаждущие поскорее покинуть школу и разбрестись по своим делам, нетерпеливо кидали вещи в сумки. Каринэ не была исключением. Пять минут - и она уже неслась прочь от школьного двора. К нему, к любимому.
- Привет, красавица! - ласково обняв Каринэ, Андрей поцеловал её в смуглую щеку. - Я так скучал по тебе!
- И я скучала! - ответила девушка. - С трудом дождалась, когда уроки кончатся.
- Может, пойдём в парк? Погуляем. Или в кафешке посидим? Ты как?
- Давай в парк...
- Вот иду я рядом с тобой и думаю: как я только жил без тебя целых тридцать лет? Ведь я не жил - только существовал. А вот как тебя увидел, понял, что жить начинаю.
То же самое чувствовала и Каринэ. Всё, что было раньше, без Андрея, казалось ей сейчас глупым сном, иллюзией. Настоящая жизнь началась только вчера, с той минуты, как она встретила Его.
- Я люблю тебя, Каринушка! - прошептал он над самым ухом девушки.
Его губы медленно приближались к её лицу, обещая сладкий поцелуй, первый в её жизни, и такой желанный, что Каринэ чуть было не забыла об осторожности. Но вовремя спохватилась - отстранилась от него, тревожно оглядываясь.
- Нет, не надо! Вдруг кто-нибудь увидит.
- Ну и что? Пусть все видят, как мы любим друг друга.
- Нет, у меня папа строгий. Вдруг кто-нибудь увидит, расскажет.
- А хочешь, я отвезу тебя туда, где нас никто не увидит? Твой папа ничего не узнает. Хочешь?
Каринэ в ответ только кивнула.
- Тогда пошли, солнышко.
Серенькая "Мазда" петляла вдоль густых зарослей травы, перемешанной с кустами и редкими деревцами, резко сворачивала то вправо, то влево, подчиняясь капризам жёлтой ленты дороги. По обеим сторонам виднелся лес, впереди, то скрываясь за поворотом, а то открываясь во всей красе, мелькала голубая озёрная гладь. Место действительно было тихим - вокруг не стояло ни одной машины, никто не купался и не загорал на берегу.
Андрей остановил машину почти у самого озера и открыл дверь. Запахло свежими майскими травами.
Неожиданно его лицо исказилось злобой. Быстрыми шагами подошёл он к той двери, где сидела девушка и резко распахнул её настежь.
О будущем Наташа пока не думала, но знала одно - впереди у них долгая и счастливая жизнь.
***
Несчастья начались почти сразу - когда Наташа очнулась в больничной палате (последнее, что она помнила - это как примеряла свадебное платье, а потом вдруг почувствовала нестерпимую боль в животе), когда услышала от врачей страшный диагноз - рак. От них же девушка узнала, что шансы на выздоровление очень слабые. Но всё-таки они есть, и уже это вселяло ей надежду. Андрей буквально не отходил от неё.
- Ты только не умирай, Наташ, - говорил он ей. - Ты только живи.
Девушка слабо улыбалась в ответ:
- Я постараюсь.
Соседки по палате, глядя на него, даже начинали завидовать.
- У тебя такой заботливый жених! - едва сдерживая вздох, говорила Лизавета, женщина лет тридцати пяти, выглядевшая из-за болезни чуть ли не на пятьдесят. - Мой бывший сразу пустился бы в загул - и чёрта с два пришёл бы хоть раз. Повезло тебе, Наташка, с женихом.
Сама Лизавета была уже лет восемь как разведена. Обычная история - муж ушёл к другой. Детей не нажили. Единственным человеком, который приходил навестить несчастную, была её сестра Зарема.
- Как? - переспросила Наташа, услышав странное имя.
- Зарема. Мы обе родом из Чечни. Меня вообще-то Эльза зовут - это уже потом, как вышла за Костю, стала Лизой. А Зарема осталась там. Недавно вот приехала. Там же просто жить стало невозможно - кругом стреляют. Война эта... А сколько людей без вести пропало! Не боевиков - их-то пристрелят - и слава тебе, Господи! - а мирных, которые хотят просто жить. Разве Ахмед, мой зять, эту войну начинал? Так его эти же федералы и убили. Потом ещё говорили - бандита уничтожили. А какой он бандит? Он за всю жизнь ни одного человека не убил. Уж я-то знаю, мы с ним по соседству жили... А потом у Заремы дочь убили - Малику. Двенадцать лет было девчонке. И тоже ведь не боевики - федералы. А до этого её трое по очереди насиловали, на глазах у матери. Один глумился, а двое держали Зарему, кричали: "Смотри, б... нерусская!". Потом один из них её шарфом задушил. Они ж её даже похоронить по-человечески не дали - бросили тело в пропасть - и доставай как хочешь.
То, что рассказала Эльза-Лизавета, у Наташи просто в голове не укладывалось. Чтоб русские солдаты убивали мирных жителей, а тем более детей! Это война, а на войне случайные жертвы просто неизбежны. Когда федеральные войска освобождали деревню от боевиков, то, отстреливаясь, конечно, могли ненароком попасть в кого-нибудь, в того же ребёнка. Но чтобы вот так нарочно глумиться над девочкой, а потом хладнокровно задушить, да ещё и на глазах у матери! Наташе казалось, что русский солдат на такое просто неспособен, что природное благородство и врождённая человечность никогда не позволят русскому человеку сотворить подобное. Бабушка покойная рассказывала, как у неё отец, Наташин прадедушка, воевал в Великую Отечественную, а когда наши войска заняли Берлин, ему встретились два голодных немецких мальчика. Прадед тут же вспомнил про свою маленькую дочку и дал этим детям кусок хлеба. "Я не фашист - я советский солдат", - говорил он. И, кстати сказать, имел на это право.
А можно ли назвать русскими солдатами тех, кто насилует и убивает беззащитную девочку? Можно ли их вообще за людей считать? Чтобы называться людьми, нужно иметь хоть каплю человеческого. А что человеческого может быть в таких выродках, Наташа не представляла.
Она вдруг поймала себя на том, что думает о Малике, да и вообще о чеченцах не как о бандитах, но как об обычных людях, таких же, как и русские, которые также умеют любить, также хотят жить и также страдают от этой войны. Они навсегда перестали в её глазах быть лютыми зверями.
***
- Развяжи его! Пожалуйста! - умоляла девочка, бледными ручонками показывая на удушающий узел.
- Сейчас, Малика, - ласково увещевала её Наташа. - Потерпи немного. Сейчас.
И снова она тщетно пытается освободить бедную девочку, стирая в кровь пальцы, и снова ничего не получается.
- Развяжи! Или он тебя утащит!
Спрашивать, кто утащит и куда, не было ни времени, ни сил, но каким-то шестым чувством Наташа поняла, что её выздоровление зависит от того, сумеет ли она развязать этот узел. Если же не сумеет, то шарф утащит её на тот свет. Ведь в нём её сердце, её душа.
Она старалась, но узел по-прежнему не ослабевал. Наконец, страшно уставшая, девушка открыла глаза. Андрей сидел у её койки.
- Привет, любимый! Ты пришёл? Что ж ты меня не разбудил?
- Не посмел. Ты так сладко спала, что просто рука не поднялась.
- Да ладно, я и так сейчас много сплю.
О том, что ей опять приснилась эта странная девочка, Наташа не стала рассказывать Андрею. Слишком уж он занервничал, когда она в первый раз сказала ему про этот сон. "Дурацкий сон! Выбрось его из головы!". А у самого руки так и затряслись. "Должно быть, волнуется, - подумала Наташа. - Переживает, в чьи руки попал мой подарок".
Оттого сейчас она не сказала любимому ни про связь между шарфом и её болезнью, ни про то, как назвала девочку Маликой. Она и сама не знала, почему назвала её именно так. Своего имени девочка ей не открывала, но это, как показалось Наташе, было ей настолько к лицу, что назвать её как-то по-другому язык не поворачивался. Наверное, сказалось простое совпадение - Малике ведь тоже было двенадцать, и её тоже задушили шарфом. Кроме того, судя по внешности, девочка была не то с Кавказа, не то из Средней Азии, а Наташа не много знала их имён.
Вместо этого она принялась расспрашивать Андрея про его дела, про родителей, про друзей, как они живут-поживают, и как дела у его коллег. У них, по счастью, оказалось всё более-менее.
Когда Андрей уже собирался уходить, к Лизавете как раз пришла её сестра. Они столкнулись в дверях. Увидев его, Зарема внезапно побледнела и выронила сумку, принесённую для больной. Что-то стеклянное внутри с хрустом разбилось. Андрей удивлённо посмотрел на неё и прошёл мимо, а Зарема ещё долго провожала его взглядом, шепча что-то одними губами.
Наконец, обретя способность двигаться, она подняла сумку с пола и направилась к сестре с таким растерянным видом, словно только что увидела привидение.
- Зарема, ты чего? - удивилась Лизавета.
- Это он! Он...
Это всё, что она успела сказать, прежде чем безутешно зарыдала на сестрицыном плече.
Дальше сёстры говорили по-чеченски. Лизавета на своём родном языке утешала Зарему, а та быстро и взволнованно говорила что-то в ответ. Из всего того, что она говорила, Наташа поняла только одно слово - это было имя дочери.
Лизавета при этом время от времени косилась на Наташу, словно опасаясь, что та поймёт хотя бы часть их разговора. Дабы не смущать соседку, девушка решила на время выйти.
"Что же они от меня скрывают? - думала Наташа. - Почему Зарема так испугалась моего Андрея? Может, он ей чем-то напомнил кого-нибудь их тех уродов, что убили Малику?"
Хотя можно ли тут перепутать? Если на глазах у матери убивают ребёнка, то она, как девушке казалось, должна запомнить каждую чёрточку их лиц. Неужели кто-то из этих выродков так сильно похож на Андрея? Или же... Да нет, быть не может! Андрей, хоть и не любит чеченцев, и не любит очень сильно, но на такое он точно неспособен.
Через несколько минут Наташа сидела у койки рядом с тётей Юлей, в соседней палате. Женщина лет пятидесяти, с проседью в волосах, как обычно, сидела на койке и читала газету, которых в избытке приносил её сын.
- Вот как нынче живём! - жаловалась Наташе тётя Юля. - Куда ни плюнь - везде хапают. И всё им мало. А чем люди дышать будут - никого не волнуют!
Причину своего негодования соседка объяснила тем, что в соседней области с согласия местной администрации собираются вырубать часть леса. Официальная причина - необходимость строить дорогу, но реальная (а в этом тётя Юля была уверена на все сто) - кому-то захотелось построить коттедж, и за это они щедро одарили главу администрации.
Ещё большее возмущение вызвало у тёти Юли сообщение о солдате-срочнике, которого насмерть забили свои же сослуживцы. А армейское командование так долго и тщательно скрывало этот факт, что его родственники только сейчас узнали о том, что произошло месяц назад.
- Вот, посмотри, какой красивый был парень! - вздыхала женщина, показывая цветную фотографию ещё живого молодого человека. - Чёрт бы побрал эту рекрутщину, когда молодых людей забирают в армию! Кабы не это призывное рабство, глядишь, парень бы жив остался!
- А если призыв отменял, кто же тогда будет Родину защищать? - удивилась Наташа.
- Те, которые пойдут в армию добровольно. Вон в Штатах призывом и не пахнет - а армия есть - и очень, кстати, боеспособная. А почему? Да потому, что те, кто идут в армию, идут туда сознательно - из патриотизма. А патриот - он и защищать Родину будет "не щадя живота своего".
Наташа не нашла, что возразить в ответ, умом понимая, что тётя Юля говорит здравые вещи. Кроме того, в душе она не раз думала то же самое. Не будь призыва, никто не послал бы на смерть её Андрея (то, что он вернулся - не заслуга военкомата), не было бы этой долгой разлуки и тревожных ожиданий. А может, она бы успела пожить с ним в браке и родить ребёнка?
- А в Чечне так и вовсе беспредел! - продолжала тётя Юля, мотая газетой перед носом у Наташи. - Это что ж делается!
Частью царившего там беспредела являлась заметка о том, как со дна пропасти достали тело двенадцатилетнего ребёнка, задушенного шарфом. По словам соседей, эту девочку задушили никто иной, как солдаты федеральных войск. А перед этим они её зверски насиловали на глазах у родителей.
- Вот! - прокомментировала тётя Юля, тыча пальцем в парочку фотографий. На одной из них девочка, живая и здоровая, стояла рядышком со своими родителями и улыбалась, видимо, уверенная, что два взрослых и любящих человека защитят её от всех невзгод. На другой она же, извлечённая из пропасти, с удавкой на шее... Увидев её, Наташа невольно вскрикнула.
- Да что ж я, идиотка! - тут же обругала себя тётя Юля. - Показываю тебе такие фотографии! Эх, ума нет, считай, калека!
Она, по всей видимости, подумала, что девушку испугал вид убитого ребёнка. Но нет - не это испугало её на самом деле. Она узнала этот шарф..."
***
- Чушь! - воскликнула Ирка.
- Маразм какой-то! - согласилась с ней Юлька, спешно закрывая тетрадь.
- Понапридумывает всякую фигню, а ещё и записывает, - покрутила Надька пальцем у виска.
В глубине души Каринэ была с ними согласна. Если уж Нине так нравится придумывать всякие сюжеты, писала бы о чём-нибудь светлом - о любви, например. Каким ведь многообещающим было начало! Так нет же - обязательно надо было понаписывать всяких ужасов, такой хороший сюжет испоганить.
Бросив тетрадь обратно на парту, одноклассницы принялись болтать о чём-то более интересным - о шмотках, о макияже, о мальчиках. Каринэ не принимала участия в их разговорах - по-прежнему скромно сидела за партой. Общение с ней, тихоней, никак не входило в их планы.
"Подглядывать в чужие тетради - это некрасиво", - хотела сказать им девушка, но не смела.
Кто они, думала она, и кто я? Они здесь, в Ярцеве, родились, живут, учатся вместе с первого класса. А что она, Каринэ? Приехавшая вместе с родителями из Армении и заканчивающая здесь вторую четверть десятого класса, она так и не стала для них своей. Возможно, она и вовсе превратилась бы в объект для травли, но таковой у одноклассниц уже имелся - и это Нинка-дурочка. Оттого, наверное, Каринэ и отделалась так легко, став всего лишь пустым местом.
Но сейчас девушка поймала себя на том, что ни капельки не огорчается. Сейчас ей было ровным счётом всё равно, как относятся к ней в школе. Главное - она любит и любима, главное, что она небезразлична Ему. Пусть они познакомились только вчера, пусть он старше Каринэ лет на пятнадцать. Разве всё это важно, когда тебе кажется, будто знаешь этого человека всю жизнь? А какие слова говорил ей вчера Андрей! Девушка никогда не думала, что её глаза сверкают ярче звёзд, а её фигура, слегка полноватая, может показаться шедевром - самым лучшим их тех, что создала природа. Тогда, вчера она с удовольствием узнала, что может нравиться.
После большой перемены последовала математика, а после неё - ещё одна перемена. Девчонки вовсю потешались над Ниной, вкрадчиво интересуясь: а чем там дело кончилось? Она же, казалось, не замечала насмешки, рассказывая, что главная героиня сбежала из больницы и, терзаемая жестоким разочарованием, а также страхом перед ужасной болезнью и смутным чувством вины перед Маликой (она же, как-никак, связала этот шарф), утопилась в озере, написав перед этим своему жениху: прощай, после того, что ты сделал, я не могу быть твоей, не ищи меня. А главный герой после гибели своей невесты начал пить...
Вскоре перемена сменилась ужасно скучным и длинным уроком истории. Благо, что последним.
И вот, наконец, долгожданный звонок. Ученики, жаждущие поскорее покинуть школу и разбрестись по своим делам, нетерпеливо кидали вещи в сумки. Каринэ не была исключением. Пять минут - и она уже неслась прочь от школьного двора. К нему, к любимому.
***
- Привет, красавица! - ласково обняв Каринэ, Андрей поцеловал её в смуглую щеку. - Я так скучал по тебе!
- И я скучала! - ответила девушка. - С трудом дождалась, когда уроки кончатся.
- Может, пойдём в парк? Погуляем. Или в кафешке посидим? Ты как?
- Давай в парк...
***
- Вот иду я рядом с тобой и думаю: как я только жил без тебя целых тридцать лет? Ведь я не жил - только существовал. А вот как тебя увидел, понял, что жить начинаю.
То же самое чувствовала и Каринэ. Всё, что было раньше, без Андрея, казалось ей сейчас глупым сном, иллюзией. Настоящая жизнь началась только вчера, с той минуты, как она встретила Его.
- Я люблю тебя, Каринушка! - прошептал он над самым ухом девушки.
Его губы медленно приближались к её лицу, обещая сладкий поцелуй, первый в её жизни, и такой желанный, что Каринэ чуть было не забыла об осторожности. Но вовремя спохватилась - отстранилась от него, тревожно оглядываясь.
- Нет, не надо! Вдруг кто-нибудь увидит.
- Ну и что? Пусть все видят, как мы любим друг друга.
- Нет, у меня папа строгий. Вдруг кто-нибудь увидит, расскажет.
- А хочешь, я отвезу тебя туда, где нас никто не увидит? Твой папа ничего не узнает. Хочешь?
Каринэ в ответ только кивнула.
- Тогда пошли, солнышко.
***
Серенькая "Мазда" петляла вдоль густых зарослей травы, перемешанной с кустами и редкими деревцами, резко сворачивала то вправо, то влево, подчиняясь капризам жёлтой ленты дороги. По обеим сторонам виднелся лес, впереди, то скрываясь за поворотом, а то открываясь во всей красе, мелькала голубая озёрная гладь. Место действительно было тихим - вокруг не стояло ни одной машины, никто не купался и не загорал на берегу.
Андрей остановил машину почти у самого озера и открыл дверь. Запахло свежими майскими травами.
Неожиданно его лицо исказилось злобой. Быстрыми шагами подошёл он к той двери, где сидела девушка и резко распахнул её настежь.
