Перед глазами кружится перегнившая листва, изогнутые стволы деревьев, ободранные кусты,но я вижу как ко мне подходят лакированные туфли и ударяют в лицо. Нос противно хрустит, в ушах стоит звон и слезы градом сыпятся из глаз, а за ними приходит обжигающая, нестерпимая боль от которой я пытаюсь закричать, но в горле булькает кровь, а за туманом в глазах я вижу стоящей надо мной черный силуэт. Меня пронзает и парализует острый ужас, крупная дрожь бежит по моим нервам, пока тело валяется в мокрой траве и осклизлых листьях, а из месива на лице сочится кровь, застывающая и прилипающая жирными сгустками к земле. Опухшие больные глаза слипаются, я бессильно пытаюсь их открыть,пока один глаз запекается кровью , а второй невыносимо ноет от боли в носу, но дикий ужас, клокочущий на уровне выворочены кишек заставляет меня истерично дергаться, пока присохшие хлопья крови не поддаются и тогда я открываю глаза снова, и вижу Лейлу, спокойно пьющую чай над бухгалтерскими отчетами. Передо мной мой рабочий стол, а за цельным окном умиротворенный туманный парк.
Выйдя из конторы в районе четырех часов дня, я направился в булочную, где сел за привычный столик, заказав у какой-то толстой девчонки кофе и неизменно клубничные булки, гадая куда подевалась Мери и, возможно, она уже уехала в какой-нибудь Бостон или хотя бы в Портланд, поступила в колледж и нашла подработку в баре на углу, чтобы оплатить неплохую квартирку в центре города. Там она нашла себе молодого паренька или, возможно, она уехала с этим официантом, который нас обслуживал, а там, в новой квартире, прямо возле окна он снял с нее трусы, не успев распаковать вещи, и вошел в нее сзади, пока она смотрела в окно и обнажала свою грудь, а похотливый старикашка-сосед пялился на ее прыгающие соски и держал свой сморщенный хрен в такой же сморщенной ладони. Она облокачивалась на стекло так, что пепельно-малиновая помада размазалась и оставила след ее губ и слюней, пока по стройным ногам текло, как из ведра. Чертова Мери со своим молокососом! Меня обуяла такая ярость от которой хотелось вскочить, перевернуть стол, разбить витрину с булками и маленькими пакетами соков, ударить по кассе пока жирная девка кричит мне: "Придурок, убирайся отсюда, я вызываю копов!", а я ухожу, бросая через плечо: "Мне срать на твоих копов!".
Но я сидел спокойно, усмиряя свою возбужденную змею ревности и гнева, запивая ее горячим черным кофе и заедая хорошей порцией рафинированного сладкого и глютена, пока не увидел, как в булочную вошла она. Мери в кожаной куртке, с собранными в хвост волосами, в своей любимой пепельно-малиновой помаде и по-дьявольски облегающими джинсами, от которых ее округлый зад выделялся так хорошо, что я не мог оторвать своего взгляда. Я забыл, что ревновал ее минуту назад, зато прекрасно представлял как могу взять в свою ладонь ее попу, смять и в руке приятно застрянет упругая девичья плоть, она выгнется мне навстречу и я упаду лицом в ее грудь, вдыхая сладкий аромат кожи и облизывая ложбинку между грудей.
— Привет, — говорит Мери, присаживаясь напротив меня.
Я поднимаю на нее невразумительный взгляд, застревая на ее пышных розовых губах и не отвечаю, пока она мне не скажет:
— Я тебя разочаровала?
— Нет, — говорю я ее губам, чувственно приоткрытым, пока они приближаются к моим трусам и я поддаюсь бедрами вперед, а она достает мое достоинство и начинает раскрывать свой рот, между ее губ растягивается липкая слюна. Она не носит белье и ее груди смотрят сосками вверх, отчего я напрягаюсь и схожу с ума.
— Нет, — повторяю я, растягивая слова,— Я немного... робею, — и сам удивляюсь от собственного признания, хмуро сведя брови на переносице и пытаясь привести себя в чувство, но вижу, как ее губы в жизни слегка улыбнулись, дрогнув на краях, а в моей фантазии раскрываются и обрамляют меня, расползаясь помадой по ее щекам, по моему животу, стекая слюной и пронзая дрожью под касаниями горячего, упругого языка. Она слизывает меня.
Я вижу, как в жизни она приближается ко мне, опираясь о стол локтями, а затем ее губы говорят мне:
— Тед, пошли к тебе, — и я замираю, не веря своим ушам. Мое лицо морщится, как от лимона, я смотрю ей прямо в черные точки зрачков, которые подрагивают, и переспрашиваю:
— Что?
— Пошли к тебе, — говорит она. Ее волосы падают на плечо, ее глаза остаются спокойными и сосредоточенными на моем лице, ее губы словно бесконечно повторяют: "Пошли к тебе, пошли к тебе..." и я вижу, как они же съезжают вниз-верх по мне, а ее тонкие пальцы расстегивают пуговицу на джинсах и пока ее задница манит меня округлыми формами — рука гуляет в трусах.
— Пошли, — отвечаю я, допивая залпом кофе и оставляя обкусанную булку недоеденной.
Она идет рядом со мной, покачивая бедрами, от которых я будто на расстоянии чувствую жар. Я веду ее мимо парка по привычному обходному пути, стараясь сторониться железного забора с живой изгородью за ним, но когда мы проходим мимо пешеходного перехода, ведущего прямиком к парковой калитке, она спрашивает:
— Где твой дом?, — а я ей отвечаю, указывая пальцем за ворота, через которую видно на той стороне крышу моего дома, плохо скрываемую за облезлыми березами.
— Вон ту крышу видишь?, — спрашиваю я, слегка склоняясь к ее плечу и совершенно не желая услышать ответа. В нос ударяет приятный пряно-сладкий аромат каких-то жгучих фруктов, а в щеку бьет жаром, отчего у меня пробегают мурашки от низа живот к гортани.
— Вот это и есть мой дом.
— Тогда почему не пойти через парк?, — спрашивает она. По спине пробегает озноб и я чувствую, как мурашки поднимают волоски на затылке. Я запинаюсь, не желая предстать перед ней больным инвалидом с отваливающейся печенью, тахикардией, нервными приступами и головокружением.
— Люблю прогуляться, — вру я, идя поодаль изгороди в обход, настойчиво прибавив шагу, и ей ничего не остается, кроме как последовать за мной, буравя взглядом мой затылок.
Подходя к дому, я достаю ключи и впускаю ее первой в свою пыльную, сырую конуру, пока парк пронизывает меня своим взглядом и давит в спину, но я закрываюсь от него входной дверью, и остаюсь наедине с молодой девушкой, которая осматривает темную прихожу и говорит:
— Уютно.
А я отмечаю, что у нее странное чувство эстетики, если для нее старое барахло кажется уютным, но избавиться от него у меня не хватает душевных сил. Накопленный мусор остается со мной как дань памяти о прошлой жизни, возможно, поэтому у меня не получается начать все сначала, как рекомендуют психологические статьи в современных журналах. Нужно выкинуть старое, чтобы было место новому, как обучают в ток-шоу специалисты по фен-шую, но все это не работает, если каждая деталь здесь носит отпечатки ее пальцев, касалось ее тела. Старый диван на котором еще есть следы ее круглой попы, ковер с отпечатками ее мокрых ног, зеркала с памятью о ее миловидном личике, которое примеряет сережки и спрашивает: "Мне идет? Ты бы хотел сорвать эти сережки в страстном сексе или они бы тебя возбуждали?", а я не находил что ответить, кроме: "Я бы хотел сорвать с тебя только трусики" и она отвечает мне: "Извращенец! Аксессуары из женщины делают женщину". Для меня же женщиной ее делало то, кем она была. За долгое время этот дом впервые увидел другие женские бедра, которые покачивались передо мной, и она смотрела на меня особенно пристально, задерживаясь взглядом на мне после каждой новой осмотренной вещицы, пока я не провел ее в жилую комнату, а там она вцепилась в меня своими губами и я ответил на ее поцелуй. Она прижималась грудью ко мне. Мои руки дрогнули и в сознании проплыл образ Джудит, надувающий губки в недовольстве, но настойчивость Мери прогнала видение моей бывшей жены и я положил свои ладони на тонкую талию молодой девчонки, которая наваливалась на меня, пока я не сел на диван. Она целовалась особенно страстно, запуская язык в мой рот и смешивая наши слюни, а когда оторвалась от меня между нами пролегла зыбкая нить влаги и ее взгляд, поддернутый поволокой, прошелся по мне сверху вниз. Она медленно расстегивала свою блузку, пока я смотрел на нее, напрягаясь от бугорков груди, вываливающихся из тонкой ткани, сжимая ее крупные бедра в своих ладонях и удивляясь тому, что сейчас на мне сидит женщина и снимает с себя одежду. Ее грудь появилась передо мной в розовом бюстгальтере, который она все-таки носит, но я видел очертания ее сосков через эластичную ткань и мой член набух, прижимаясь к ее бедрам, обтянутым в джинсы. Она расстегнула нижнее белье, слегка постанывая, а ее темные соски вырвались наружу и смотрели прямо вверх, как в моей фантазии. Я видел ее перекатывающиеся мышцы на животе, подрагивающую грудь, вздымающуюся от дыхания, приоткрытые влажные губы с размазанной помадой и пузырящейся слюной, отпечатавшуюся тушь на веках, мне даже кажется, что в носу защекотал терпкий запах женского возбуждения, пока она не встала передо мной на колени, а я не смел пошевелиться. Мне казалось, я ломаю ее жизнь. Прямо сейчас лишаю ее достойного парня, который увезет ее в Портланд, устроится в банк и будет приносить ей розы каждый день, но не хотел остановить ее, поддаваясь бедрами вперед, пока она снимала ремень с моих джинс и доставала член, который взяла в рот. Моя совесть кричала мне о том, что я должен остановить ее, поговорить и наставить на путь истинный, но этот город давно лишил надежды всех живущих, как лишал он и мою жену, пока она не решилась убраться отсюда в Бостон, забрав с собой свои вещи и мое будущее, а сейчас я забираю будущее Мери, если она влюбится в меня. Или женщина снова бросит меня в конуре с древней рухлядью и апатией, но я не остановил Мери. Напротив, я свысока, подрагивая, смотрел на ее покачивающуюся задницу, слюни, тянущиеся по моему члену, и руки, утопающие в ее трусах. Мне было слишком хорошо, чтобы отпустить ее сейчас.
Я распустил ее хвост, когда она была на полу, и ее волосы рассыпались по плечам, отчего я на секунду вспомнил Джудит с ее ослепительно светлой головой, но Мери поднялась с колен и приспустила штаны, открывая мне черные трусики и моя бывшая жена убралась в Бостон из моей головы, а Мери осталась возле меня с длинными ногами, плавными бедрами и запахом женщины в окружении моего сырого, грязного дома. Она на минуту замялась, подцепляя пальцами трусы, пока я не шепнул: "Снимай" и Мери покорно скинула нижнее белье, оставаясь в обличье Евы, а я притянул ее за ноги к себе, настойчиво, не отрываясь взглядом от обнаженного лобка молодой девчушки, манящего, испускающего терпкий, острый аромат возбуждения и лоснящегося влагой, и она опустилась на меня, пока я ловил языком ее соски. Я чувствовал ее солоноватый пот, учащенное дыхание и мягкие стоны мне в ухо, волосы щекотали мои щеки, я опускал ее бедра своими руками. Ее грудь прыгала и цеплялась твердыми, стоящими сосками моей груди, я чувствовал ее напряжение так же, как свое. Мне казалось, она стала моей частью от которой я готов был уйти в эйфорию, экстаз удовольствия, которого не получал уже давно. Моя жена всплывала где-то в подсознании, но на ее мести возникали размазанные розовые губы и шептали мне: "Я хочу тебя...", а потом раскрывались и стонали, с уголков губ стекала слюна, зубы дырявили слой помады, оставляя щели, а глаза растекались черной тушью по векам. И среди всего этого размыто вырисовывались бедра с небольшим островком курчавых волос на лобке, которые с хлюпаньем прыгали на мне, и белесые капли сверкали и переливались на ногах, бедрах и стекали тянущимися лентами в черную пустоту, а потом ее губы появляются и говорят: "Дай мне это, дай еще!" и я слышу, как она вскрикнула и растеклась в стоне, а меня сжала так крепко, что я растерялся в ощущениях экстаза и ноющей болезненности. Но когда она обмякла и легла на меня, упершись грудью и обмазывая тяжело дышавшими губами с остатками съеденной помады мою шею, я разрядился прямо в нее.
Гладя ее по спине шершавей ладонью, я думал о том, не окажусь ли я в скором времени новоявленным папашей, пока она встала и ушла на кухню набирать воду в кружку, а по ее ногам текли густые белые капли, которые Мери словно игнорировала, а я не понимал напряжен ли или мне безразлично. Мне казалось, что я даже готов заволноваться о ней, но стоило ей покачнуть упругой обнаженной задницей и мое сознание начинало волновать не ее будущее, а ее тело, доступное мне прямо сейчас в любой момент.
Она вернулась ко мне на диван со стаканом воды и села рядом, поджав ноги под себя, а я заправил ее взъерошенные локоны за ухо.
— Я сделаю аборт, если что, — сказала она мне, а я ничего не ответил, не зная как мне реагировать, но я не хотел думать сейчас об этом. Мне доставляло особое удовольствие видеть ее обнаженной и грязной. Эта сексуальная красавица сидела рядом со мной с полной, налитой грудью, уже расслабленными сосками и завитками волос на лобке, и я не мог думать о будущем, пока она была рядом и от нее пахло духами, потом и возбуждением. Я притянул ее к себе, когда она отпивала воду и поцеловал, отчего она поперхнулась и закашлялась, обливая мою майку водой из своего рта, а я запустил язык в него и ей пришлось поддаться. Меня возбуждала эта юная девчонка, которую я уложил на диван и придавил своим весом, пока она стонала от моих прикосновений между ее ног и вода выливалась из кружки на пол. Она вцепилась ногтями в мою спину и у меня по позвоночнику прошла волна электрического тока, а перед глазами раскрылся солнечный жаркий день и лес, в которой преют елочные иголки.
"Господи, эти комары", возмущается Джудит, убивая еще одного на своей руке, а затем еще одного на шее, а я подхожу к ней сзади и обнимаю за талию, покусывая шею под собранными вверх волосами.
"Мне эти мелких комаров хватает, отстань, Тед", раздражается Джудит, но я лезу рукой ей в штаны и она вырывается от меня, правда не слишком настойчиво. А потом я прижимаю ее к ближайшей сосне и занимаюсь с ней страстным сексом, она впивается в меня ногтями, прямо как Мери, которая сейчас лежала подо мной и ее голос стал звучней.
Я уже не знаю, кто подо мной — моя бывшая жена из воспоминаний или Мери, и меня начинает съедать раздражение и животное возбуждение. Мери распахивает глаза и широко раскрывает рот, она словно стонет и рычит одновременно, чувствуя как все движения становятся резкими, грубыми и хаотичными, а я дергаюсь между ее ног так, будто вижу женщину в последний раз и перед моими глазами появляется лицо Флойда, который говорит мне: "Я забрал твою жену и трахаю ее каждый день", а затем молокосос-официант входит в Мери, которая извивается и улыбается, она стонет под его бедрами, а он говорит мне, усмехаясь: "Я трахаю эту детку, старый пердун" и в своих фантазиях я переворачиваю стол, разбиваю окна, вдребезги крошу витрины и посуду, под моими руками хрустят деревянные ножки стульев. Я вижу, как Мери закатывает глаза и ее влагалище истошно хлюпает и сочится соками, а белоснежная кудрявая голова Джудит у моего уха нежно стонет под Флойдом, который мнет ее задницу, пока покачивается между ее ног. Я разбиваю стойки, столы превращаются в щепки, я бью мягкие седалища диванов, вырывая лоскутами поролон и раздираю ткань, трещащую под моей яростью, я пинаю ножки стола на котором Мери входит в оргазм, а в жизни кончаю в нее, пока она сходит с ума подо мной и стонет мне: "Тед,Господи, Тед!".
Выйдя из конторы в районе четырех часов дня, я направился в булочную, где сел за привычный столик, заказав у какой-то толстой девчонки кофе и неизменно клубничные булки, гадая куда подевалась Мери и, возможно, она уже уехала в какой-нибудь Бостон или хотя бы в Портланд, поступила в колледж и нашла подработку в баре на углу, чтобы оплатить неплохую квартирку в центре города. Там она нашла себе молодого паренька или, возможно, она уехала с этим официантом, который нас обслуживал, а там, в новой квартире, прямо возле окна он снял с нее трусы, не успев распаковать вещи, и вошел в нее сзади, пока она смотрела в окно и обнажала свою грудь, а похотливый старикашка-сосед пялился на ее прыгающие соски и держал свой сморщенный хрен в такой же сморщенной ладони. Она облокачивалась на стекло так, что пепельно-малиновая помада размазалась и оставила след ее губ и слюней, пока по стройным ногам текло, как из ведра. Чертова Мери со своим молокососом! Меня обуяла такая ярость от которой хотелось вскочить, перевернуть стол, разбить витрину с булками и маленькими пакетами соков, ударить по кассе пока жирная девка кричит мне: "Придурок, убирайся отсюда, я вызываю копов!", а я ухожу, бросая через плечо: "Мне срать на твоих копов!".
Но я сидел спокойно, усмиряя свою возбужденную змею ревности и гнева, запивая ее горячим черным кофе и заедая хорошей порцией рафинированного сладкого и глютена, пока не увидел, как в булочную вошла она. Мери в кожаной куртке, с собранными в хвост волосами, в своей любимой пепельно-малиновой помаде и по-дьявольски облегающими джинсами, от которых ее округлый зад выделялся так хорошо, что я не мог оторвать своего взгляда. Я забыл, что ревновал ее минуту назад, зато прекрасно представлял как могу взять в свою ладонь ее попу, смять и в руке приятно застрянет упругая девичья плоть, она выгнется мне навстречу и я упаду лицом в ее грудь, вдыхая сладкий аромат кожи и облизывая ложбинку между грудей.
— Привет, — говорит Мери, присаживаясь напротив меня.
Я поднимаю на нее невразумительный взгляд, застревая на ее пышных розовых губах и не отвечаю, пока она мне не скажет:
— Я тебя разочаровала?
— Нет, — говорю я ее губам, чувственно приоткрытым, пока они приближаются к моим трусам и я поддаюсь бедрами вперед, а она достает мое достоинство и начинает раскрывать свой рот, между ее губ растягивается липкая слюна. Она не носит белье и ее груди смотрят сосками вверх, отчего я напрягаюсь и схожу с ума.
— Нет, — повторяю я, растягивая слова,— Я немного... робею, — и сам удивляюсь от собственного признания, хмуро сведя брови на переносице и пытаясь привести себя в чувство, но вижу, как ее губы в жизни слегка улыбнулись, дрогнув на краях, а в моей фантазии раскрываются и обрамляют меня, расползаясь помадой по ее щекам, по моему животу, стекая слюной и пронзая дрожью под касаниями горячего, упругого языка. Она слизывает меня.
Я вижу, как в жизни она приближается ко мне, опираясь о стол локтями, а затем ее губы говорят мне:
— Тед, пошли к тебе, — и я замираю, не веря своим ушам. Мое лицо морщится, как от лимона, я смотрю ей прямо в черные точки зрачков, которые подрагивают, и переспрашиваю:
— Что?
— Пошли к тебе, — говорит она. Ее волосы падают на плечо, ее глаза остаются спокойными и сосредоточенными на моем лице, ее губы словно бесконечно повторяют: "Пошли к тебе, пошли к тебе..." и я вижу, как они же съезжают вниз-верх по мне, а ее тонкие пальцы расстегивают пуговицу на джинсах и пока ее задница манит меня округлыми формами — рука гуляет в трусах.
— Пошли, — отвечаю я, допивая залпом кофе и оставляя обкусанную булку недоеденной.
Она идет рядом со мной, покачивая бедрами, от которых я будто на расстоянии чувствую жар. Я веду ее мимо парка по привычному обходному пути, стараясь сторониться железного забора с живой изгородью за ним, но когда мы проходим мимо пешеходного перехода, ведущего прямиком к парковой калитке, она спрашивает:
— Где твой дом?, — а я ей отвечаю, указывая пальцем за ворота, через которую видно на той стороне крышу моего дома, плохо скрываемую за облезлыми березами.
— Вон ту крышу видишь?, — спрашиваю я, слегка склоняясь к ее плечу и совершенно не желая услышать ответа. В нос ударяет приятный пряно-сладкий аромат каких-то жгучих фруктов, а в щеку бьет жаром, отчего у меня пробегают мурашки от низа живот к гортани.
— Вот это и есть мой дом.
— Тогда почему не пойти через парк?, — спрашивает она. По спине пробегает озноб и я чувствую, как мурашки поднимают волоски на затылке. Я запинаюсь, не желая предстать перед ней больным инвалидом с отваливающейся печенью, тахикардией, нервными приступами и головокружением.
— Люблю прогуляться, — вру я, идя поодаль изгороди в обход, настойчиво прибавив шагу, и ей ничего не остается, кроме как последовать за мной, буравя взглядом мой затылок.
Подходя к дому, я достаю ключи и впускаю ее первой в свою пыльную, сырую конуру, пока парк пронизывает меня своим взглядом и давит в спину, но я закрываюсь от него входной дверью, и остаюсь наедине с молодой девушкой, которая осматривает темную прихожу и говорит:
— Уютно.
А я отмечаю, что у нее странное чувство эстетики, если для нее старое барахло кажется уютным, но избавиться от него у меня не хватает душевных сил. Накопленный мусор остается со мной как дань памяти о прошлой жизни, возможно, поэтому у меня не получается начать все сначала, как рекомендуют психологические статьи в современных журналах. Нужно выкинуть старое, чтобы было место новому, как обучают в ток-шоу специалисты по фен-шую, но все это не работает, если каждая деталь здесь носит отпечатки ее пальцев, касалось ее тела. Старый диван на котором еще есть следы ее круглой попы, ковер с отпечатками ее мокрых ног, зеркала с памятью о ее миловидном личике, которое примеряет сережки и спрашивает: "Мне идет? Ты бы хотел сорвать эти сережки в страстном сексе или они бы тебя возбуждали?", а я не находил что ответить, кроме: "Я бы хотел сорвать с тебя только трусики" и она отвечает мне: "Извращенец! Аксессуары из женщины делают женщину". Для меня же женщиной ее делало то, кем она была. За долгое время этот дом впервые увидел другие женские бедра, которые покачивались передо мной, и она смотрела на меня особенно пристально, задерживаясь взглядом на мне после каждой новой осмотренной вещицы, пока я не провел ее в жилую комнату, а там она вцепилась в меня своими губами и я ответил на ее поцелуй. Она прижималась грудью ко мне. Мои руки дрогнули и в сознании проплыл образ Джудит, надувающий губки в недовольстве, но настойчивость Мери прогнала видение моей бывшей жены и я положил свои ладони на тонкую талию молодой девчонки, которая наваливалась на меня, пока я не сел на диван. Она целовалась особенно страстно, запуская язык в мой рот и смешивая наши слюни, а когда оторвалась от меня между нами пролегла зыбкая нить влаги и ее взгляд, поддернутый поволокой, прошелся по мне сверху вниз. Она медленно расстегивала свою блузку, пока я смотрел на нее, напрягаясь от бугорков груди, вываливающихся из тонкой ткани, сжимая ее крупные бедра в своих ладонях и удивляясь тому, что сейчас на мне сидит женщина и снимает с себя одежду. Ее грудь появилась передо мной в розовом бюстгальтере, который она все-таки носит, но я видел очертания ее сосков через эластичную ткань и мой член набух, прижимаясь к ее бедрам, обтянутым в джинсы. Она расстегнула нижнее белье, слегка постанывая, а ее темные соски вырвались наружу и смотрели прямо вверх, как в моей фантазии. Я видел ее перекатывающиеся мышцы на животе, подрагивающую грудь, вздымающуюся от дыхания, приоткрытые влажные губы с размазанной помадой и пузырящейся слюной, отпечатавшуюся тушь на веках, мне даже кажется, что в носу защекотал терпкий запах женского возбуждения, пока она не встала передо мной на колени, а я не смел пошевелиться. Мне казалось, я ломаю ее жизнь. Прямо сейчас лишаю ее достойного парня, который увезет ее в Портланд, устроится в банк и будет приносить ей розы каждый день, но не хотел остановить ее, поддаваясь бедрами вперед, пока она снимала ремень с моих джинс и доставала член, который взяла в рот. Моя совесть кричала мне о том, что я должен остановить ее, поговорить и наставить на путь истинный, но этот город давно лишил надежды всех живущих, как лишал он и мою жену, пока она не решилась убраться отсюда в Бостон, забрав с собой свои вещи и мое будущее, а сейчас я забираю будущее Мери, если она влюбится в меня. Или женщина снова бросит меня в конуре с древней рухлядью и апатией, но я не остановил Мери. Напротив, я свысока, подрагивая, смотрел на ее покачивающуюся задницу, слюни, тянущиеся по моему члену, и руки, утопающие в ее трусах. Мне было слишком хорошо, чтобы отпустить ее сейчас.
Я распустил ее хвост, когда она была на полу, и ее волосы рассыпались по плечам, отчего я на секунду вспомнил Джудит с ее ослепительно светлой головой, но Мери поднялась с колен и приспустила штаны, открывая мне черные трусики и моя бывшая жена убралась в Бостон из моей головы, а Мери осталась возле меня с длинными ногами, плавными бедрами и запахом женщины в окружении моего сырого, грязного дома. Она на минуту замялась, подцепляя пальцами трусы, пока я не шепнул: "Снимай" и Мери покорно скинула нижнее белье, оставаясь в обличье Евы, а я притянул ее за ноги к себе, настойчиво, не отрываясь взглядом от обнаженного лобка молодой девчушки, манящего, испускающего терпкий, острый аромат возбуждения и лоснящегося влагой, и она опустилась на меня, пока я ловил языком ее соски. Я чувствовал ее солоноватый пот, учащенное дыхание и мягкие стоны мне в ухо, волосы щекотали мои щеки, я опускал ее бедра своими руками. Ее грудь прыгала и цеплялась твердыми, стоящими сосками моей груди, я чувствовал ее напряжение так же, как свое. Мне казалось, она стала моей частью от которой я готов был уйти в эйфорию, экстаз удовольствия, которого не получал уже давно. Моя жена всплывала где-то в подсознании, но на ее мести возникали размазанные розовые губы и шептали мне: "Я хочу тебя...", а потом раскрывались и стонали, с уголков губ стекала слюна, зубы дырявили слой помады, оставляя щели, а глаза растекались черной тушью по векам. И среди всего этого размыто вырисовывались бедра с небольшим островком курчавых волос на лобке, которые с хлюпаньем прыгали на мне, и белесые капли сверкали и переливались на ногах, бедрах и стекали тянущимися лентами в черную пустоту, а потом ее губы появляются и говорят: "Дай мне это, дай еще!" и я слышу, как она вскрикнула и растеклась в стоне, а меня сжала так крепко, что я растерялся в ощущениях экстаза и ноющей болезненности. Но когда она обмякла и легла на меня, упершись грудью и обмазывая тяжело дышавшими губами с остатками съеденной помады мою шею, я разрядился прямо в нее.
Гладя ее по спине шершавей ладонью, я думал о том, не окажусь ли я в скором времени новоявленным папашей, пока она встала и ушла на кухню набирать воду в кружку, а по ее ногам текли густые белые капли, которые Мери словно игнорировала, а я не понимал напряжен ли или мне безразлично. Мне казалось, что я даже готов заволноваться о ней, но стоило ей покачнуть упругой обнаженной задницей и мое сознание начинало волновать не ее будущее, а ее тело, доступное мне прямо сейчас в любой момент.
Она вернулась ко мне на диван со стаканом воды и села рядом, поджав ноги под себя, а я заправил ее взъерошенные локоны за ухо.
— Я сделаю аборт, если что, — сказала она мне, а я ничего не ответил, не зная как мне реагировать, но я не хотел думать сейчас об этом. Мне доставляло особое удовольствие видеть ее обнаженной и грязной. Эта сексуальная красавица сидела рядом со мной с полной, налитой грудью, уже расслабленными сосками и завитками волос на лобке, и я не мог думать о будущем, пока она была рядом и от нее пахло духами, потом и возбуждением. Я притянул ее к себе, когда она отпивала воду и поцеловал, отчего она поперхнулась и закашлялась, обливая мою майку водой из своего рта, а я запустил язык в него и ей пришлось поддаться. Меня возбуждала эта юная девчонка, которую я уложил на диван и придавил своим весом, пока она стонала от моих прикосновений между ее ног и вода выливалась из кружки на пол. Она вцепилась ногтями в мою спину и у меня по позвоночнику прошла волна электрического тока, а перед глазами раскрылся солнечный жаркий день и лес, в которой преют елочные иголки.
"Господи, эти комары", возмущается Джудит, убивая еще одного на своей руке, а затем еще одного на шее, а я подхожу к ней сзади и обнимаю за талию, покусывая шею под собранными вверх волосами.
"Мне эти мелких комаров хватает, отстань, Тед", раздражается Джудит, но я лезу рукой ей в штаны и она вырывается от меня, правда не слишком настойчиво. А потом я прижимаю ее к ближайшей сосне и занимаюсь с ней страстным сексом, она впивается в меня ногтями, прямо как Мери, которая сейчас лежала подо мной и ее голос стал звучней.
Я уже не знаю, кто подо мной — моя бывшая жена из воспоминаний или Мери, и меня начинает съедать раздражение и животное возбуждение. Мери распахивает глаза и широко раскрывает рот, она словно стонет и рычит одновременно, чувствуя как все движения становятся резкими, грубыми и хаотичными, а я дергаюсь между ее ног так, будто вижу женщину в последний раз и перед моими глазами появляется лицо Флойда, который говорит мне: "Я забрал твою жену и трахаю ее каждый день", а затем молокосос-официант входит в Мери, которая извивается и улыбается, она стонет под его бедрами, а он говорит мне, усмехаясь: "Я трахаю эту детку, старый пердун" и в своих фантазиях я переворачиваю стол, разбиваю окна, вдребезги крошу витрины и посуду, под моими руками хрустят деревянные ножки стульев. Я вижу, как Мери закатывает глаза и ее влагалище истошно хлюпает и сочится соками, а белоснежная кудрявая голова Джудит у моего уха нежно стонет под Флойдом, который мнет ее задницу, пока покачивается между ее ног. Я разбиваю стойки, столы превращаются в щепки, я бью мягкие седалища диванов, вырывая лоскутами поролон и раздираю ткань, трещащую под моей яростью, я пинаю ножки стола на котором Мери входит в оргазм, а в жизни кончаю в нее, пока она сходит с ума подо мной и стонет мне: "Тед,Господи, Тед!".
