— Этот говнюк играется со мной, — говорю я , пока мой язык разбухает и становится малоподвижным, массивным куском мяса, а щеки проседают внутрь.
— Этот говнюк, — ворочаю я тем, что осталось от языка, — хочет прикончить меня.
В глазах начинает течь картинка, она расплывается, как мираж на жаре, она плавится, как сыр на бутерброде. Я плохо замечаю, как врач наклоняется ко мне, кладя ладонь на плечо, и говорит:
— Все хорошо, Тед, ты в безопасности. Тебя никто не хочет убить, ты в порядке Тед. Ты просто устал, тебе нужно поспать, ты должен расслабиться, ты должен разрешить всему быть. Тебе не будет больно, Тед, тебе не будет больно, Теди, — говорит мне голос и я вяло дергаю головой в ответ, мотая ослабленной рукой перед собой и мыча почти нечленораздельно, пока веки слипаются и перед глазами появляется непроходимый бурелом, погруженный в смоль ночи. Он окружает меня, подступает ближе, но белый луч разрывает сгущающуюся, затхлую мглу и я вижу размытый, склонившийся над моим лицом, силуэт, который трясет меня за плечо и говорит:
— Мистер Ирвин, Вы в безопасности, мы поможем Вам. Мистер Ирвин!, — но за его спиной стену пронзает дерево, вырастающее посреди моего дома. Оно дырявит ветками мебель, выползает в окна, проламывает крышу, а я рядом пушат колючи ветви ели. Они выстраиваются нестройным частоколом вокруг меня, сажный туман клубится у изогнутых корней, подползает к моим ногам и проглатывает их, он залезает в уши и ноздри, он заволакивает глаз, покрывая тело черным саваном и я слепну, пока скрип отполированных туфель приближается, с каждым шагом эхом зависая в моей голове и отдаваясь где-то в сердце пульсирующей, раздражающей болью.
Я валяюсь на земле под монотонное шествие туфель, я пытаюсь дергать ногами, капая пятками яму под собой и мыча под нос, истерически, истошно пытаясь заорать, но издаю только утробные звуки и фырчу носом, словно парнокопытное. Веки не слушаются меня, они слиплись, словно склеенные, а сквозь жалкую щель, покрытую занавесом ресниц, я вижу нависшую тень, которая приседает возле меня и показывает ладонь в которой от каждого поворота кисти поблескивает донышко стакана.
В право, влево, в право, влево, кисть двигается медленно, а я замираю, слыша только свое тяжелое сопящее дыхание. Он склоняется надо мной сильнее, его рука опускается к моей шее и осколок касается кожи. Меня простреливает холод, в горле что-то засвистело и хлюпнуло.
Я пытаюсь вскочить, но мое тело онемело и лежит, словно мясная кукла. Он нажимает на мою артерию, я чувствую, как острый шип стакана прорезает кожу. Он буравит, вдавливает, пока в мое правое ухо не вкрадывается лопающийся звук и следом щекотно стекающее на затылок мокрое тепло расползается по заледеневшей, липкой коже. Он давит еще и я слышу, как стекло врезается в кость и пронзает голову, оно скребет о шейные позвонки.
— Тед, ты меня не любишь? — говорит Джудит, садясь у другого моего бока, пока сукин сын выскребает на моем позвоночнике ямки. « Сукин археолог!»
Джудит гладит меня по лицу, ее рука касается моих впалых щек, а я пытаюсь разлепить веки и разглядеть через щели очертания ее фигуры. Скрип стекла стоит в моих ушах, он вибрирует в моей голове и спускается по позвоночнику, расползается по костям. Я перестаю чувствовать ноги и слышу ,как лопаются нервные волокна под куском стекла. Резкая, но далекая спускается к конечностям, у меня крутит живот и сводит судорогой кишки, я чувствую. Виски наполняются кровью, они опоясывают голову болью, я чувству, как кровь заполняет рот, ее металлический привкус заполняет меня до краев, когда Джудит ловко запрыгивает на меня и стягивает брюки.
— Тед, ты меня не хочешь? — говорит моя бывшая жена и берет в рот мой член, а я чувствую, как вслед за ногами исчезают руки и костный мозг начинает чавкать, собираясь на кайме стакана.
— Я твое сокровище, Тед, — говорит она, поднимая на меня свое личико, я вижу, через дрожащую пелену ресниц, ее чарующую , светловолосую головку, расположившуюся возле моего паха, — Ты не помнишь? Я твое сокровище!»
И пока ее взъерошенные кудри двигаются в моих бедрах я вижу растекающийся свет.
Джудит стоит среди поля, заросшего васильками и ромашками, ее белоснежное платье развивается от теплого летнего ветра, мимо пробегает журчащий ручей и она смеется над моими шутками, собирая букет на недавно обустроенную кухню. Ее еще украшает румянец молодости, застывший на скулах персиковыми пятнами, плечи обгорели на солнце и она поправляет бретельки платья, болезненно восклицая. Я подхожу к ней, прильнув губами к плечам , отчего она вздрагивает и я стягиваю бретельки платья, оставляя их висеть по рукам.
—Это выглядит некрасиво!, — возмущается она, но я подаю ей сорванный василек, который она вставляет в букет, и говорю:
—Ты мое сокровище.
—Я твое сокровище, Тед, — шепчет мне Джудит, облизывая выделения. Она садится на меня и двигает бедрами, пока мой шейный позвонок истончается и переламывается пополам; перед глазами тухнет черный лес, и только Джудит успевает захохотать, выгибаясь на мне напряженной дугой и запрокидывая голову.
— Да, — стонет она, — Да, Тед. Я твое сокровище, ты любишь меня?
Я очнулся на кровати и у меня нестерпимо раскалывалась голова. На потолке занимался паутиной паук и я наблюдал за его налитым пузом. Во рту пересохло, тело казалось избитым, оно лежало вялым мешком, налитым тяжестью. Мери возилась на кухне, я слышал, как она постукивает чашками и просто ждал, сил пошевелиться не было. Она пришла спустя пару минут, села на край кровати, протянув мне стакан воды. Я уставился в потолок на жирного паука, упрямо игнорировал ее, пока она, помолчав, не заговорила:
— Тед, я хотела помочь, — она протягивает стакан, — возьми, тебе нужно.
Паук подтягивается на паутине и опускается ,как на лифте, вниз. Я чувствую, как меня удушает ее жалобный голос.
— Тебе нужна была помощь, Тед.
— Ты мне не поверишь, Мери, — я сажусь и забираю стакан из ее рук, голос хрип, горло саднит, я выливаю жидкость себе в рот и она охлаждает пульсирующую голову. Поморщившись , поднимаюсь с кровати.
— Скажи мне, Тед, — говорит Мери, — Расскажи мне!
Я натягиваю брюки, бросая быстрый взгляд в сторону окна. Стены стоят на своих местах, стекло и рама там же, где и должны быть, потолок цельный, корни не валяются на полу. Серое утро затягивает пейзаж белой поволокой и верхушки деревьев, почти лысые, утопают в нем. На прикроватном столике лежит лафетка с таблетками, Мери в ожидании застыла и следит за мной, ее рот приоткрыт и помада уже с ямкой от зубов. Я покачал головой, словно проверяя держится ли еще шея или висит на лоскуте кожи, провел рукой по правой стороне - совершенно цельной. Небрежно, нервно растрепал волосы и подошел к Мери вплотную.
— Притащила старикашку в мой дом, чтобы он напичкал меня таблетками, — я склонился над сидящей Мери, ее лицо было так близко. Я чувствовал сладко-пряный аромат ее духов и жевательной резинки, — по твоему, я допившийся до безумия алкоголик, да ,Мери?
Мери положила свою ладонь мне на грудь, ее брови скривились вместе с подрагивающими уголками рта.
— Нет, Тед, ты не так понимаешь.
— А он накачал, Мери, — говорю я, не глядя указывая на таблетки, — Чертовы таблетки для больного, спятившего алкаша, да, Мери? — чертовка Мери, я чувствовал, как поскрипывают зубы, когда я замолкаю, но вместе с тем ее миловидное личико было таким ослепительно приятным.
— Тед, — Мери потянулась руками к моей шее, — Тед, расскажи мне все!
От нее исходит жар, она целует меня в щеку, как-то наивно.
— Пожалуйста.
— Этот говнюк, — ворочаю я тем, что осталось от языка, — хочет прикончить меня.
В глазах начинает течь картинка, она расплывается, как мираж на жаре, она плавится, как сыр на бутерброде. Я плохо замечаю, как врач наклоняется ко мне, кладя ладонь на плечо, и говорит:
— Все хорошо, Тед, ты в безопасности. Тебя никто не хочет убить, ты в порядке Тед. Ты просто устал, тебе нужно поспать, ты должен расслабиться, ты должен разрешить всему быть. Тебе не будет больно, Тед, тебе не будет больно, Теди, — говорит мне голос и я вяло дергаю головой в ответ, мотая ослабленной рукой перед собой и мыча почти нечленораздельно, пока веки слипаются и перед глазами появляется непроходимый бурелом, погруженный в смоль ночи. Он окружает меня, подступает ближе, но белый луч разрывает сгущающуюся, затхлую мглу и я вижу размытый, склонившийся над моим лицом, силуэт, который трясет меня за плечо и говорит:
— Мистер Ирвин, Вы в безопасности, мы поможем Вам. Мистер Ирвин!, — но за его спиной стену пронзает дерево, вырастающее посреди моего дома. Оно дырявит ветками мебель, выползает в окна, проламывает крышу, а я рядом пушат колючи ветви ели. Они выстраиваются нестройным частоколом вокруг меня, сажный туман клубится у изогнутых корней, подползает к моим ногам и проглатывает их, он залезает в уши и ноздри, он заволакивает глаз, покрывая тело черным саваном и я слепну, пока скрип отполированных туфель приближается, с каждым шагом эхом зависая в моей голове и отдаваясь где-то в сердце пульсирующей, раздражающей болью.
Я валяюсь на земле под монотонное шествие туфель, я пытаюсь дергать ногами, капая пятками яму под собой и мыча под нос, истерически, истошно пытаясь заорать, но издаю только утробные звуки и фырчу носом, словно парнокопытное. Веки не слушаются меня, они слиплись, словно склеенные, а сквозь жалкую щель, покрытую занавесом ресниц, я вижу нависшую тень, которая приседает возле меня и показывает ладонь в которой от каждого поворота кисти поблескивает донышко стакана.
В право, влево, в право, влево, кисть двигается медленно, а я замираю, слыша только свое тяжелое сопящее дыхание. Он склоняется надо мной сильнее, его рука опускается к моей шее и осколок касается кожи. Меня простреливает холод, в горле что-то засвистело и хлюпнуло.
Я пытаюсь вскочить, но мое тело онемело и лежит, словно мясная кукла. Он нажимает на мою артерию, я чувствую, как острый шип стакана прорезает кожу. Он буравит, вдавливает, пока в мое правое ухо не вкрадывается лопающийся звук и следом щекотно стекающее на затылок мокрое тепло расползается по заледеневшей, липкой коже. Он давит еще и я слышу, как стекло врезается в кость и пронзает голову, оно скребет о шейные позвонки.
— Тед, ты меня не любишь? — говорит Джудит, садясь у другого моего бока, пока сукин сын выскребает на моем позвоночнике ямки. « Сукин археолог!»
Джудит гладит меня по лицу, ее рука касается моих впалых щек, а я пытаюсь разлепить веки и разглядеть через щели очертания ее фигуры. Скрип стекла стоит в моих ушах, он вибрирует в моей голове и спускается по позвоночнику, расползается по костям. Я перестаю чувствовать ноги и слышу ,как лопаются нервные волокна под куском стекла. Резкая, но далекая спускается к конечностям, у меня крутит живот и сводит судорогой кишки, я чувствую. Виски наполняются кровью, они опоясывают голову болью, я чувству, как кровь заполняет рот, ее металлический привкус заполняет меня до краев, когда Джудит ловко запрыгивает на меня и стягивает брюки.
— Тед, ты меня не хочешь? — говорит моя бывшая жена и берет в рот мой член, а я чувствую, как вслед за ногами исчезают руки и костный мозг начинает чавкать, собираясь на кайме стакана.
— Я твое сокровище, Тед, — говорит она, поднимая на меня свое личико, я вижу, через дрожащую пелену ресниц, ее чарующую , светловолосую головку, расположившуюся возле моего паха, — Ты не помнишь? Я твое сокровище!»
И пока ее взъерошенные кудри двигаются в моих бедрах я вижу растекающийся свет.
Джудит стоит среди поля, заросшего васильками и ромашками, ее белоснежное платье развивается от теплого летнего ветра, мимо пробегает журчащий ручей и она смеется над моими шутками, собирая букет на недавно обустроенную кухню. Ее еще украшает румянец молодости, застывший на скулах персиковыми пятнами, плечи обгорели на солнце и она поправляет бретельки платья, болезненно восклицая. Я подхожу к ней, прильнув губами к плечам , отчего она вздрагивает и я стягиваю бретельки платья, оставляя их висеть по рукам.
—Это выглядит некрасиво!, — возмущается она, но я подаю ей сорванный василек, который она вставляет в букет, и говорю:
—Ты мое сокровище.
—Я твое сокровище, Тед, — шепчет мне Джудит, облизывая выделения. Она садится на меня и двигает бедрами, пока мой шейный позвонок истончается и переламывается пополам; перед глазами тухнет черный лес, и только Джудит успевает захохотать, выгибаясь на мне напряженной дугой и запрокидывая голову.
— Да, — стонет она, — Да, Тед. Я твое сокровище, ты любишь меня?
********
Я очнулся на кровати и у меня нестерпимо раскалывалась голова. На потолке занимался паутиной паук и я наблюдал за его налитым пузом. Во рту пересохло, тело казалось избитым, оно лежало вялым мешком, налитым тяжестью. Мери возилась на кухне, я слышал, как она постукивает чашками и просто ждал, сил пошевелиться не было. Она пришла спустя пару минут, села на край кровати, протянув мне стакан воды. Я уставился в потолок на жирного паука, упрямо игнорировал ее, пока она, помолчав, не заговорила:
— Тед, я хотела помочь, — она протягивает стакан, — возьми, тебе нужно.
Паук подтягивается на паутине и опускается ,как на лифте, вниз. Я чувствую, как меня удушает ее жалобный голос.
— Тебе нужна была помощь, Тед.
— Ты мне не поверишь, Мери, — я сажусь и забираю стакан из ее рук, голос хрип, горло саднит, я выливаю жидкость себе в рот и она охлаждает пульсирующую голову. Поморщившись , поднимаюсь с кровати.
— Скажи мне, Тед, — говорит Мери, — Расскажи мне!
Я натягиваю брюки, бросая быстрый взгляд в сторону окна. Стены стоят на своих местах, стекло и рама там же, где и должны быть, потолок цельный, корни не валяются на полу. Серое утро затягивает пейзаж белой поволокой и верхушки деревьев, почти лысые, утопают в нем. На прикроватном столике лежит лафетка с таблетками, Мери в ожидании застыла и следит за мной, ее рот приоткрыт и помада уже с ямкой от зубов. Я покачал головой, словно проверяя держится ли еще шея или висит на лоскуте кожи, провел рукой по правой стороне - совершенно цельной. Небрежно, нервно растрепал волосы и подошел к Мери вплотную.
— Притащила старикашку в мой дом, чтобы он напичкал меня таблетками, — я склонился над сидящей Мери, ее лицо было так близко. Я чувствовал сладко-пряный аромат ее духов и жевательной резинки, — по твоему, я допившийся до безумия алкоголик, да ,Мери?
Мери положила свою ладонь мне на грудь, ее брови скривились вместе с подрагивающими уголками рта.
— Нет, Тед, ты не так понимаешь.
— А он накачал, Мери, — говорю я, не глядя указывая на таблетки, — Чертовы таблетки для больного, спятившего алкаша, да, Мери? — чертовка Мери, я чувствовал, как поскрипывают зубы, когда я замолкаю, но вместе с тем ее миловидное личико было таким ослепительно приятным.
— Тед, — Мери потянулась руками к моей шее, — Тед, расскажи мне все!
От нее исходит жар, она целует меня в щеку, как-то наивно.
— Пожалуйста.
