Этот дом был не только убежищем для наших с Оливией «игр в счастливую семью», но и попыткой уйти из-под всеобъемлющего контроля отца – Мариссэна Аваджо. Он владел слишком многим и уверился в собственной бесконечной власти. Над деньгами, над рабочими золотых копей, над семьей. И верил, что может играть людьми, как фигурками на шахматной доске. Что каждое его появление на публике – сродни появлению солнца после долгого хмурого сезона. Поэтому он не пришел на выставку, устроенную в собственном родовом поместье. Много чести непослушному сынку.
Бессонница. Не в силах больше находиться в душной комнате, я оставил поцелуй на оголенном плече любимой и вышел в коридор. Скорее бы свершилась свадьба, чтобы, мы наконец, перестали скрываться и все эти пересуды прекратились.
Темная звездная ночь погрузила всех обитателей коттеджа в глубокий сон. Спустившись по тихо поскрипывающей лестнице на первый этаж, завернул в сторону кухни. Там на узкой скамейке спала чумазая девчушка, дочь кухарки. В камине догорали угольки, отбрасывая бледный красновато-багровый свет на неровный деревянный настил. Наполнив стакан чистой холодной водой со льдом, я пошел дальше бродить по дому.
В большой гостиной на столике в углу стоял вставленный в рамку портрет Оливии, который я позапрошлой зимой набросал углем. Я долго рассматривал его, неосознанно тепло улыбаясь накатившим воспоминаниям. Тогда у нас все только начиналось. Оливия с подругой Викандрой фон Хайген слишком быстро гнали на санях по занесенным снегом дорогам Района Правителей и ожидаемо перевернулись. Мы со слугами помогли им с транспортом, обогрели и даже предложили вызвать Друида-лекаря. Я впервые взглянул на знакомую с детства соседку по-новому. Раскрасневшаяся и веселая, она не переставала щебетать и шутить, отказалась от целебных друидских настоек и в благодарность за «спасение» пригласила в гости на чай. Заглянув напоследок в ее серые, как дождливое небо глаза, я понял, что захочу их увидеть снова. И не один раз.
– А какой сейчас свет в мастерской? – спросил я сам себя. Внезапно в голову пришла мысль, что я никогда еще не рисовал ночью. Чего уж там – даже не заходил туда после захода солнца. И ноги сами понесли меня в мастерскую.
В окно, отбрасывая по стенам блики глубокого синего цвета, заглядывала большая круглая луна. В ее свете качались ветки, наполненные жизнью и силой лета. Я стоял перед мольбертом. В руке покоилась буковая палитра, в другой – кисть из волос редкого туроватого кота. Тонкий холст, лучшей работы мастеров Вольного берега…
Зеленый… Как бы смотрелся на этом холсте зеленый?
Что я тогда рисовал? Не знаю, мне просто хотелось выплеснуть мысли наружу и непременно сделать это в изумрудно-зеленом тоне… Я не чувствовал времени, оно шло мимо меня. Теперь в этом мире существовали только я, холст и глаза цвета летней листвы, проникающие внутрь…
Месяц, заглядывавший в окно, скорбно опускался к горизонту и скоро скрылся за крышами домов. Теплые розово-фиолетовые лучи раннего солнца готовились к дневной работе – освещению мира, но не было в то утро более занятого человека, чем я. Смешивая краски изумрудов, трав и священной бабочки альфис, я создавал, как мне казалось, свой шедевр. То, что закрепит мое имя в веках…
Кроме Оливии в моей жизни больше нет ничего значительного. Зачем нужен талант, если не можешь сделать что-то великое?
– Ариэн, ты здесь! – тихо прошлепав босыми ногами по полу, ко мне подошла Оливия. Она только проснулась и говорила чуть заспанным голосом. – А я решила, что ты опять укатил вместе с Оболтусами. Я рада, что ты дома.
– Ты уже проснулась? – спросил, не оборачиваясь, улыбаясь любимой глазами, перед которыми плясал мольберт. – Как спалось?
– Чудесно! А ты? Совсем не спал? – зевая поинтересовалась Оливия. Я бросил быстрый взгляд через плечо – даже с растрепанными золотыми волосами и следом от подушки на лице, она была прекрасна.
– Я, кажется, решился.
– Решился на что? – из голоса невесты моментально пропала сонливость, уступив место настороженности. Глаза распахнулись и тут же сузились.
– Кажется, я буду рисовать этот портрет, – признался, широко улыбнувшись. – Может, задержишься сегодня? Мне потребуется все мое вдохновение…
– Ты же знаешь, что я не могу! – воскликнула Оливия, расстроенно сдвинув бровки и нахмурив губы. – Еще пара лишних минут, и солнце взойдет слишком высоко… А там и родители спохватятся.
– Я понимаю… Но попытаться удержать тебя стоило…
– Стоило! А то, кто еще бы сказал тебе, что у нее тут глаза раскосые! – Оливия хихикнула. – Ты смотри, только не влюбись в нее ненароком! Ведь я тебя с ней делить не буду – ни за что не отдам, – промурлыкала девушка, крепко обнимая меня сзади, утыкаясь носиком в спину.
– Этого и не требуется, любовь моя.
Развернувшись, я чмокнул Оливию в лоб.
Решение принято. И оно далось мне на удивление легко.
Мелодия: Aaron Zigman Ensemble, Jean-Yves Thibaudet – Zigman Mirror
В тот же день я заказал у караванщиков дюжину холстов цвета кости из Мирктара. Они лучше всего передают цвет кожи и каждый стоит не меньше двух золотых монтари* (Монтари (мет. золото) – золотая монета, распространенная в городах-государствах Великого Болота), но разве портрет богини не достоин лучшего? Лиджев Сарботти, к которому я направил свои пожелания, немного удивился количеству заказанных листов, но в обычной для него деликатной манере пообещал, что все будет доставлено в положенный срок. И я с нетерпением ждал объявления об отходе каравана. Как юная Друидка, предвкушающая первый поцелуй.
А пока приходилось довольствоваться более простым набором красок и холстов. И каждый раз, как я вставал перед мольбертом, ощущение счастья возрастало, а необычайное вдохновение накрывало с головой. Тот факт, что богиню никто никогда не видел, даже Друиды, совершенно не пугал меня, ведь я не они, я – художник. А творческим натурам всегда дано больше, чем простым обывателям. Даже Друидам.
В детстве нам рассказывали, что в древние-древние времена, когда первые Друиды пробудились и почувствовали свою связь с Природой, Она ходила меж них. Я пытался представить, как это было, как сама Богиня Митара, одетая в платье из веток, листьев и лиан, учит неразумных людей простым молитвам и письменам. Как они взирают на нее с благоговением и трепетом, внемлют и впитывают мудрость, которую пронесут сквозь века.
Пару раз Оливия позировала для портрета обнаженной, укрывшись одной только прозрачной тиффалейской накидкой – но это было не то. Я нуждался в чем-то особенном, неземном. А невеста, изученная до глубины, до кончиков пальцев, не представляла больше загадки. И теперь я подолгу рассматривал изображение богини, установленное в семейном святилище в поместье Аваджо. Пару раз приходилось сталкиваться с отцом. Величественный и холодный Мариссэн Аваджо насмешливо улыбался и смотрел, в целом, снисходительно.
– Никогда бы не подумал, что мой родной сын, моя кровь – вдруг станет фанатиком! – хохотал он, раскуривая в длинной трубке терпкое дымное зелье. – Это все расплата за мои грехи и грехи твоей потаскухи-матери.
Сцепив зубы, я позволял ему оплевывать то единственное светлое в моей жизни – память о матери. Ведь я по-прежнему зависел от отца – он платил по моим счетам. Самым сложным решением было – хранить молчание. Я решил, что пока не буду говорить о своей миссии никому. Отцу достаточно того, что я получил грандиозный заказ, который прославит наше имя, и поэтому не появлюсь на семейной вилле до тех пор, пока не выполню его. Только Оливия знала. И с каждым днем испытывала все меньше восторга.
А меня несло. И ничто не могло меня остановить. Становясь у мольберта, я впадал в невообразимое состояние экстаза, которое не испытывал, даже рядом с Оливией. Оно захлестывало меня, переполняя сердце и разум. Мне хотелось улыбаться всему миру, любить всех и каждого, смеяться так, чтобы даже Круг чувствовал мою эйфорию.
А еще мне хотелось работать. Это божественное ощущение, когда ты стоишь у абсолютно чистого листа, но уже видишь перед глазами то, что ты хочешь изобразить. Вот оно, прямо перед тобой. Перенеси это на холст, воплоти свои мысли, соверши акт творения. Уподобься самой богине, когда-то создавшей наш мир, а теперь пожелавшей, чтобы я, смертный, ее подданный, нарисовал ее портрет! С каждым мгновением, проведенным напротив полотна, я убеждался в том, что всесильная Митара сама избрала меня. Потому, что я достоин. Потому что я, единственный на всем свете человек – могу это сделать! Друиды и прочие маги пользуются своими силами, ниспосланными им свыше богами, чтобы создать изображение. Никто из смертных на такое не способен. Никогда. Кроме меня. Избранного Богини Митары. Все здесь, в моей голове. Нужно лишь усердно работать. Нужно не создать отражение, не приукрасить реальность – а явить миру Истинный Лик.
Дни сменяли друг друга. Плоды в нашем садике наполнялись солнцем и соком, трава под окнами становилась все выше, цветы в горшках загорались и опадали. Расслабленная улыбка и нега во взгляде постепенно пропадали с личика моей дорогой Оливии. Она приезжала, подолгу сидела в неудобном кресле в мастерской, слушая мои рассуждения и витания в облаках, подавала нужные краски. Потом также тихо и молча уходила спать наверх. Одна. Я присоединялся позже, довольный, уставший и истощенный. Завтра ждет такой же продуктивный день.
Периодически захаживал в гости Ману. Я не пускал его в мастерскую, ведь никто не должен видеть портрет, пока тот не закончен. Старинный друг, чувствуя себя незваным гостем, интересовался, когда же будет назначен день нашей мужской предсвадебной вечеринки. Свадьба! Я ведь в своих трудах почти забыл о ней, а Оливия не напоминала, видимо, взвалив все бремя приготовлений на себя. Святая женщина!
– Сигни и Тибу уже готовы махнуть на тебя рукой, Ариэн, – вздыхал Эммануэль, нетерпеливо покачиваясь с носка на пятку. – Сигни подумывает о том, чтобы пригласить в Оболтусов старшего Сарботти – Кассиота. Он, кажется, толковый. А Тибу с семьей собирается уехать в поместье за городом… Мы устали ждать, Ариэн! Помнишь, мы же хотели повеселиться!
У меня была только одна причина для веселья, одна забава и страсть – портрет. Я невольно осознавал, что забота об Оливии, наша любовь, как будто немного отошли на второй план. И невеста понимала это, она всегда все понимала. И продолжала терпеть несладкую жизнь под крылом родительской опеки. А я полностью отдавал себя во власть творчества, не различая дней и ночей и, порой, забывая про пищу. Казалось, что одной только идеи достаточно для полного насыщения.
Прислуга просто оставляла еду на маленьком столике возле мастерской, меняла остывший нетронутый утренний кофе на вечерний чай, вздыхала и удивлялась. Никто, в конце концов, и не ждал от них понимания. Как могут простые, небогатые и малообразованные слуги оценить тот высокий порыв, посетивший мое сердце и озаривший жизненный путь. Сделавший его прямым и ясным, как день.
Ману тоже не понимал. Не понимал, почему я забросил наши увеселения и игры, пропал и перестал отвечать на призывы Сигни. В конечном итоге, наш старший товарищ обиделся, а попытками пригласить малолетнего Сарботти пытался разжечь во мне гнев. Но вся горячность теперь оставалась спрятанной в сердце, окруженном четырьмя стенами мастерской. И здесь я был собой. Нет, я был лучше себя, лучше себя вчерашнего, талантливее, проницательнее. Я все четче очерчивал границы нового и продвигался к непознанному.
Со временем Оливия тоже перестала понимать. Сперва в ее взгляде появился немой укор. Потом она его высказала. Напомнила о моих, как она выразилась, «позабытых обещаниях», о том, что она вынуждена теперь долгие летние вечера коротать с ненавистной родней, пока я тут упражняюсь в рисовании. Чтобы не слышать нелепых претензий, я стал приглашать невесту в гости все реже. Она сама занялась приготовлениями к свадьбе? Прекрасно, у меня будет больше свободного времени, чтобы посвятить его портрету богини. Пусть лучше займется полезным делом, чем продолжает бесцельно слоняться по моему дому и пилить. Оливия обижалась, я видел это по уголкам дрожащих губ.
На исходе лета в дом пришла она. Ее визит предварялся гонцом с карточкой и настоятельным требованием встречи. Отказ означал бы страшное оскорбление. И я, отложив в сторону все краски и кисти, заперев на замок дверь в мастерскую, принялся ждать. В гостиной стояла холодная тишина. Я расположился в одном из кресел, обитых полосатой тканью, и посматривал в окно, ожидая скорейшего прихода гостей. Слугам разрешил уйти на отдых пораньше, отчего остался один и мог бы поразмышлять о жизни... Но мысли не шли. Голова, как надутый шар, заполнилась искрами и взмахами крыльев бабочек. Так хорошо и совершенно пусто…
В дверь тихо постучали. Не дождавшись, пока хоть кто-то откроет, пошел открывать сам. На пороге, одетая в черное, как вдова, с лицом закрытым сетчатой вуалью, стояла Авия Силента. Она подала для поцелуя руку, обтянутую черной перчаткой, на безымянном пальце красовалось кольцо с огромным, блестящим изумрудом. У меня перехватило дыхание, стоило только увидеть эти неземной красоты блики и отражения, играющие в камне. Но, взяв себя в руки, я поцеловал протянутую кисть и предложил Друидке войти.
– Я пришла к тебе как Член Круга, как бывшая Правительница и как твоя названая мать, – строгим тоном произнесла Авия Силента. Она уже приподняла вуаль и опустилась в большое удобное кресло в гостиной.
– Я внемлю, микарли… Что я должен услышать?
Я опустился на скамеечку в ногах у Воплощающей Землю, как делал это раньше, в юности. Могущественная Друидка предпочитала общаться с окружающими, даже с самыми близкими сердцу, только с позиции сильной мира сего. Такова была ее натура, выпестованная поколениями Правителей и не вытравленная суровыми друидскими правилами.
– До меня дошли слухи, что ты не бросил своей затеи, как обещал… Не надо не отводи глаза. Ты же знаешь, что врать Друиду – это тяжкий грех. Тем более – обманывать в самых светлых чувствах.
Я любовался кольцом. В моем сидячем положении оно оказалось прямо напротив глаз и теперь отражало краски вечернего заката. Янтарь в изумруде. Золотистые всполохи отскакивали внутри от множества причудливых граней, порождая картины лесных пожаров и наполненных листвой осенних озер. В нем крылась какая-то тайна, истина, благодать…
– Ариэн! – рука с кольцом взметнулась и больно вцепилась в плечо. – Какая наглость! Ты окончательно растерял остатки вежливости и воспитания! Разве этому я тебя учила?
– Простите, микарли, – пробормотал, стараясь не думать о боли. – Просто ваше кольцо… Оно безупречно! Вот если бы вы могли дать его мне!..
– Мое кольцо? – Авия Силента выразительно искривила бровь и немного ослабила хватку. – На что тебе оно?
– Я бы… – вовремя остановив себя, я понял, что не могу сказать правды. Она такая же, как и все. Она не поймет. Надо что-то срочно сочинить. – Я бы подарил его Оливии.
– Кстати, об этом, – бездонными глазами цвета древесной коры, Авия продолжала изучать мое лицо, – Дата свадьбы назначена на день перед Саман Химат. Наши Друиды-астрологи вычислили, что это самый благоприятный период для вашей пары. Как идут приготовления?
Бессонница. Не в силах больше находиться в душной комнате, я оставил поцелуй на оголенном плече любимой и вышел в коридор. Скорее бы свершилась свадьба, чтобы, мы наконец, перестали скрываться и все эти пересуды прекратились.
Темная звездная ночь погрузила всех обитателей коттеджа в глубокий сон. Спустившись по тихо поскрипывающей лестнице на первый этаж, завернул в сторону кухни. Там на узкой скамейке спала чумазая девчушка, дочь кухарки. В камине догорали угольки, отбрасывая бледный красновато-багровый свет на неровный деревянный настил. Наполнив стакан чистой холодной водой со льдом, я пошел дальше бродить по дому.
В большой гостиной на столике в углу стоял вставленный в рамку портрет Оливии, который я позапрошлой зимой набросал углем. Я долго рассматривал его, неосознанно тепло улыбаясь накатившим воспоминаниям. Тогда у нас все только начиналось. Оливия с подругой Викандрой фон Хайген слишком быстро гнали на санях по занесенным снегом дорогам Района Правителей и ожидаемо перевернулись. Мы со слугами помогли им с транспортом, обогрели и даже предложили вызвать Друида-лекаря. Я впервые взглянул на знакомую с детства соседку по-новому. Раскрасневшаяся и веселая, она не переставала щебетать и шутить, отказалась от целебных друидских настоек и в благодарность за «спасение» пригласила в гости на чай. Заглянув напоследок в ее серые, как дождливое небо глаза, я понял, что захочу их увидеть снова. И не один раз.
– А какой сейчас свет в мастерской? – спросил я сам себя. Внезапно в голову пришла мысль, что я никогда еще не рисовал ночью. Чего уж там – даже не заходил туда после захода солнца. И ноги сами понесли меня в мастерскую.
В окно, отбрасывая по стенам блики глубокого синего цвета, заглядывала большая круглая луна. В ее свете качались ветки, наполненные жизнью и силой лета. Я стоял перед мольбертом. В руке покоилась буковая палитра, в другой – кисть из волос редкого туроватого кота. Тонкий холст, лучшей работы мастеров Вольного берега…
Зеленый… Как бы смотрелся на этом холсте зеленый?
Что я тогда рисовал? Не знаю, мне просто хотелось выплеснуть мысли наружу и непременно сделать это в изумрудно-зеленом тоне… Я не чувствовал времени, оно шло мимо меня. Теперь в этом мире существовали только я, холст и глаза цвета летней листвы, проникающие внутрь…
Месяц, заглядывавший в окно, скорбно опускался к горизонту и скоро скрылся за крышами домов. Теплые розово-фиолетовые лучи раннего солнца готовились к дневной работе – освещению мира, но не было в то утро более занятого человека, чем я. Смешивая краски изумрудов, трав и священной бабочки альфис, я создавал, как мне казалось, свой шедевр. То, что закрепит мое имя в веках…
Кроме Оливии в моей жизни больше нет ничего значительного. Зачем нужен талант, если не можешь сделать что-то великое?
– Ариэн, ты здесь! – тихо прошлепав босыми ногами по полу, ко мне подошла Оливия. Она только проснулась и говорила чуть заспанным голосом. – А я решила, что ты опять укатил вместе с Оболтусами. Я рада, что ты дома.
– Ты уже проснулась? – спросил, не оборачиваясь, улыбаясь любимой глазами, перед которыми плясал мольберт. – Как спалось?
– Чудесно! А ты? Совсем не спал? – зевая поинтересовалась Оливия. Я бросил быстрый взгляд через плечо – даже с растрепанными золотыми волосами и следом от подушки на лице, она была прекрасна.
– Я, кажется, решился.
– Решился на что? – из голоса невесты моментально пропала сонливость, уступив место настороженности. Глаза распахнулись и тут же сузились.
– Кажется, я буду рисовать этот портрет, – признался, широко улыбнувшись. – Может, задержишься сегодня? Мне потребуется все мое вдохновение…
– Ты же знаешь, что я не могу! – воскликнула Оливия, расстроенно сдвинув бровки и нахмурив губы. – Еще пара лишних минут, и солнце взойдет слишком высоко… А там и родители спохватятся.
– Я понимаю… Но попытаться удержать тебя стоило…
– Стоило! А то, кто еще бы сказал тебе, что у нее тут глаза раскосые! – Оливия хихикнула. – Ты смотри, только не влюбись в нее ненароком! Ведь я тебя с ней делить не буду – ни за что не отдам, – промурлыкала девушка, крепко обнимая меня сзади, утыкаясь носиком в спину.
– Этого и не требуется, любовь моя.
Развернувшись, я чмокнул Оливию в лоб.
Решение принято. И оно далось мне на удивление легко.
Глава 6.3. Безумец
Мелодия: Aaron Zigman Ensemble, Jean-Yves Thibaudet – Zigman Mirror
В тот же день я заказал у караванщиков дюжину холстов цвета кости из Мирктара. Они лучше всего передают цвет кожи и каждый стоит не меньше двух золотых монтари* (Монтари (мет. золото) – золотая монета, распространенная в городах-государствах Великого Болота), но разве портрет богини не достоин лучшего? Лиджев Сарботти, к которому я направил свои пожелания, немного удивился количеству заказанных листов, но в обычной для него деликатной манере пообещал, что все будет доставлено в положенный срок. И я с нетерпением ждал объявления об отходе каравана. Как юная Друидка, предвкушающая первый поцелуй.
А пока приходилось довольствоваться более простым набором красок и холстов. И каждый раз, как я вставал перед мольбертом, ощущение счастья возрастало, а необычайное вдохновение накрывало с головой. Тот факт, что богиню никто никогда не видел, даже Друиды, совершенно не пугал меня, ведь я не они, я – художник. А творческим натурам всегда дано больше, чем простым обывателям. Даже Друидам.
В детстве нам рассказывали, что в древние-древние времена, когда первые Друиды пробудились и почувствовали свою связь с Природой, Она ходила меж них. Я пытался представить, как это было, как сама Богиня Митара, одетая в платье из веток, листьев и лиан, учит неразумных людей простым молитвам и письменам. Как они взирают на нее с благоговением и трепетом, внемлют и впитывают мудрость, которую пронесут сквозь века.
Пару раз Оливия позировала для портрета обнаженной, укрывшись одной только прозрачной тиффалейской накидкой – но это было не то. Я нуждался в чем-то особенном, неземном. А невеста, изученная до глубины, до кончиков пальцев, не представляла больше загадки. И теперь я подолгу рассматривал изображение богини, установленное в семейном святилище в поместье Аваджо. Пару раз приходилось сталкиваться с отцом. Величественный и холодный Мариссэн Аваджо насмешливо улыбался и смотрел, в целом, снисходительно.
– Никогда бы не подумал, что мой родной сын, моя кровь – вдруг станет фанатиком! – хохотал он, раскуривая в длинной трубке терпкое дымное зелье. – Это все расплата за мои грехи и грехи твоей потаскухи-матери.
Сцепив зубы, я позволял ему оплевывать то единственное светлое в моей жизни – память о матери. Ведь я по-прежнему зависел от отца – он платил по моим счетам. Самым сложным решением было – хранить молчание. Я решил, что пока не буду говорить о своей миссии никому. Отцу достаточно того, что я получил грандиозный заказ, который прославит наше имя, и поэтому не появлюсь на семейной вилле до тех пор, пока не выполню его. Только Оливия знала. И с каждым днем испытывала все меньше восторга.
А меня несло. И ничто не могло меня остановить. Становясь у мольберта, я впадал в невообразимое состояние экстаза, которое не испытывал, даже рядом с Оливией. Оно захлестывало меня, переполняя сердце и разум. Мне хотелось улыбаться всему миру, любить всех и каждого, смеяться так, чтобы даже Круг чувствовал мою эйфорию.
А еще мне хотелось работать. Это божественное ощущение, когда ты стоишь у абсолютно чистого листа, но уже видишь перед глазами то, что ты хочешь изобразить. Вот оно, прямо перед тобой. Перенеси это на холст, воплоти свои мысли, соверши акт творения. Уподобься самой богине, когда-то создавшей наш мир, а теперь пожелавшей, чтобы я, смертный, ее подданный, нарисовал ее портрет! С каждым мгновением, проведенным напротив полотна, я убеждался в том, что всесильная Митара сама избрала меня. Потому, что я достоин. Потому что я, единственный на всем свете человек – могу это сделать! Друиды и прочие маги пользуются своими силами, ниспосланными им свыше богами, чтобы создать изображение. Никто из смертных на такое не способен. Никогда. Кроме меня. Избранного Богини Митары. Все здесь, в моей голове. Нужно лишь усердно работать. Нужно не создать отражение, не приукрасить реальность – а явить миру Истинный Лик.
Дни сменяли друг друга. Плоды в нашем садике наполнялись солнцем и соком, трава под окнами становилась все выше, цветы в горшках загорались и опадали. Расслабленная улыбка и нега во взгляде постепенно пропадали с личика моей дорогой Оливии. Она приезжала, подолгу сидела в неудобном кресле в мастерской, слушая мои рассуждения и витания в облаках, подавала нужные краски. Потом также тихо и молча уходила спать наверх. Одна. Я присоединялся позже, довольный, уставший и истощенный. Завтра ждет такой же продуктивный день.
Периодически захаживал в гости Ману. Я не пускал его в мастерскую, ведь никто не должен видеть портрет, пока тот не закончен. Старинный друг, чувствуя себя незваным гостем, интересовался, когда же будет назначен день нашей мужской предсвадебной вечеринки. Свадьба! Я ведь в своих трудах почти забыл о ней, а Оливия не напоминала, видимо, взвалив все бремя приготовлений на себя. Святая женщина!
– Сигни и Тибу уже готовы махнуть на тебя рукой, Ариэн, – вздыхал Эммануэль, нетерпеливо покачиваясь с носка на пятку. – Сигни подумывает о том, чтобы пригласить в Оболтусов старшего Сарботти – Кассиота. Он, кажется, толковый. А Тибу с семьей собирается уехать в поместье за городом… Мы устали ждать, Ариэн! Помнишь, мы же хотели повеселиться!
У меня была только одна причина для веселья, одна забава и страсть – портрет. Я невольно осознавал, что забота об Оливии, наша любовь, как будто немного отошли на второй план. И невеста понимала это, она всегда все понимала. И продолжала терпеть несладкую жизнь под крылом родительской опеки. А я полностью отдавал себя во власть творчества, не различая дней и ночей и, порой, забывая про пищу. Казалось, что одной только идеи достаточно для полного насыщения.
Прислуга просто оставляла еду на маленьком столике возле мастерской, меняла остывший нетронутый утренний кофе на вечерний чай, вздыхала и удивлялась. Никто, в конце концов, и не ждал от них понимания. Как могут простые, небогатые и малообразованные слуги оценить тот высокий порыв, посетивший мое сердце и озаривший жизненный путь. Сделавший его прямым и ясным, как день.
Ману тоже не понимал. Не понимал, почему я забросил наши увеселения и игры, пропал и перестал отвечать на призывы Сигни. В конечном итоге, наш старший товарищ обиделся, а попытками пригласить малолетнего Сарботти пытался разжечь во мне гнев. Но вся горячность теперь оставалась спрятанной в сердце, окруженном четырьмя стенами мастерской. И здесь я был собой. Нет, я был лучше себя, лучше себя вчерашнего, талантливее, проницательнее. Я все четче очерчивал границы нового и продвигался к непознанному.
Со временем Оливия тоже перестала понимать. Сперва в ее взгляде появился немой укор. Потом она его высказала. Напомнила о моих, как она выразилась, «позабытых обещаниях», о том, что она вынуждена теперь долгие летние вечера коротать с ненавистной родней, пока я тут упражняюсь в рисовании. Чтобы не слышать нелепых претензий, я стал приглашать невесту в гости все реже. Она сама занялась приготовлениями к свадьбе? Прекрасно, у меня будет больше свободного времени, чтобы посвятить его портрету богини. Пусть лучше займется полезным делом, чем продолжает бесцельно слоняться по моему дому и пилить. Оливия обижалась, я видел это по уголкам дрожащих губ.
На исходе лета в дом пришла она. Ее визит предварялся гонцом с карточкой и настоятельным требованием встречи. Отказ означал бы страшное оскорбление. И я, отложив в сторону все краски и кисти, заперев на замок дверь в мастерскую, принялся ждать. В гостиной стояла холодная тишина. Я расположился в одном из кресел, обитых полосатой тканью, и посматривал в окно, ожидая скорейшего прихода гостей. Слугам разрешил уйти на отдых пораньше, отчего остался один и мог бы поразмышлять о жизни... Но мысли не шли. Голова, как надутый шар, заполнилась искрами и взмахами крыльев бабочек. Так хорошо и совершенно пусто…
В дверь тихо постучали. Не дождавшись, пока хоть кто-то откроет, пошел открывать сам. На пороге, одетая в черное, как вдова, с лицом закрытым сетчатой вуалью, стояла Авия Силента. Она подала для поцелуя руку, обтянутую черной перчаткой, на безымянном пальце красовалось кольцо с огромным, блестящим изумрудом. У меня перехватило дыхание, стоило только увидеть эти неземной красоты блики и отражения, играющие в камне. Но, взяв себя в руки, я поцеловал протянутую кисть и предложил Друидке войти.
– Я пришла к тебе как Член Круга, как бывшая Правительница и как твоя названая мать, – строгим тоном произнесла Авия Силента. Она уже приподняла вуаль и опустилась в большое удобное кресло в гостиной.
– Я внемлю, микарли… Что я должен услышать?
Я опустился на скамеечку в ногах у Воплощающей Землю, как делал это раньше, в юности. Могущественная Друидка предпочитала общаться с окружающими, даже с самыми близкими сердцу, только с позиции сильной мира сего. Такова была ее натура, выпестованная поколениями Правителей и не вытравленная суровыми друидскими правилами.
– До меня дошли слухи, что ты не бросил своей затеи, как обещал… Не надо не отводи глаза. Ты же знаешь, что врать Друиду – это тяжкий грех. Тем более – обманывать в самых светлых чувствах.
Я любовался кольцом. В моем сидячем положении оно оказалось прямо напротив глаз и теперь отражало краски вечернего заката. Янтарь в изумруде. Золотистые всполохи отскакивали внутри от множества причудливых граней, порождая картины лесных пожаров и наполненных листвой осенних озер. В нем крылась какая-то тайна, истина, благодать…
– Ариэн! – рука с кольцом взметнулась и больно вцепилась в плечо. – Какая наглость! Ты окончательно растерял остатки вежливости и воспитания! Разве этому я тебя учила?
– Простите, микарли, – пробормотал, стараясь не думать о боли. – Просто ваше кольцо… Оно безупречно! Вот если бы вы могли дать его мне!..
– Мое кольцо? – Авия Силента выразительно искривила бровь и немного ослабила хватку. – На что тебе оно?
– Я бы… – вовремя остановив себя, я понял, что не могу сказать правды. Она такая же, как и все. Она не поймет. Надо что-то срочно сочинить. – Я бы подарил его Оливии.
– Кстати, об этом, – бездонными глазами цвета древесной коры, Авия продолжала изучать мое лицо, – Дата свадьбы назначена на день перед Саман Химат. Наши Друиды-астрологи вычислили, что это самый благоприятный период для вашей пары. Как идут приготовления?
