Я неопределенно отмахнулся, так как не знал. Эти вопросы взял на себя кто-то еще, чтобы я мог спокойно заниматься делом всей жизни. И каждая минута, проведенная здесь, за едой или во сне – отодвигает момент моего триумфа, момент истинного наслаждения!
– Оливия-Сантима и ее семья переживают из-за твоей отстраненности. Лиджев Панталор Гиланджи недоволен тем, что ты за все лето ни разу не зашел к ним, не отправил адвокатов для обсуждения брачного договора и не одарил родителей невесты подарками. Ты же представитель нашего сословия, Ариэн! Как ты можешь быть таким безответственным!
Эти укоры начали меня утомлять. Она не понимает! Они все не понимают! Какие могут быть разговоры о подарках, визитах и свадьбе, когда на кону – величайшее произведение мировой живописи?
– Микарли! Вы не понимаете, у меня нет ни одного свободного мгновения. Я занят всегда, все время, и когда я закончу, мои будущие родственники будут благодарить на коленях Митару и ее благословенных сестер за то, что я – их зять!
Я подскочил и в возбуждении начал мерить гостиную большими шагами. Авия Силента сложила руки на коленях и, слегка откинувшись на спинку кресла, некоторое время наблюдала. Потом заговорила. Тоном, который моментально возвращал в детство, полным чуткости и заботы, которых мне тогда так сильно не хватало:
– Ариэн, друг мой сердечный… Ты, кажется, нездоров. Скажи, зачем у тебя на столике стоит банка со священными бабочками альфис? Они очень хрупкие создания – зачем держать их дома?
Я заозирался, понимая, что прокололся. Большая стеклянная банка из-под мирктарских леденцов подошла для содержания бабочек как нельзя лучше. Я наловил их у спуска к реке и теперь каждый вечер перед сном рассматривал ровное зеленоватое свечение их крылышек. Казалось, что в них скрыты послания, приготовленные для меня Митарой. Когда они умирали – я ловил новых.
– Я любуюсь ими.
– Все священные животные преблагой богини Митары находятся под присмотром и защитой Круга и всех Друидов Великого болота, – немного торжественно произнесла Авия Силента, поднимаясь из кресла.
Она быстро и грациозно подошла к столику и выпустила всех томившихся внутри банки бабочек. Чуть размяв конечности и крылья, насекомые вспорхнули единой светящейся стайкой и вылетели в распахнутое окно. Я следил за их полетом и жалел, что не мог присоединиться к ним. Уж они-то точно видели Лик богини.
– Скажи мне, набе* (Набе – сын (мет.)) , ты сделал то, что обещал мне?
– Нет, микарли. Я вам солгал.
– Я призываю тебя исполнить твое обещание и прекратить, – строго, добавив властности в голос, ответила Авия Силента. Теперь это была Воплощающая Землю, а не моя воспитательница и покровительница. – Я не буду призывать богиню в свидетели, лишь напомню тебе о слове Правителя. Данное однажды, оно должно исполняться неукоснительно.
Но разве я давал его Тогда?
Я кивнул и потупил взгляд. Нет никакой возможности спорить с той, кто заменила мать, луну и звезды.
– И не наказывай Оливию-Сантиму своей невнимательностью. Она очень страдает и скучает по тебе. Да, ваша связь – против всех правил нашего общества, она должна порицаться. Но вы уже почти муж и жена и мы на многое… Готовы закрыть глаза. А на твою свадьбу – я подарю тебе свое кольцо с изумрудом.
– Я навещу ее. И подарю обещанные подарки ее семье.
– Правильно. Это слова настоящего лиджев.
Спустя непродолжительное время Авия Силента ушла. А я, стараясь хотя бы в эту ночь не гневить богиню и микарли, пошел к берегу – ловить в банку священных бабочек альфис. И перед мысленным взором играли яркие блики, растворяющиеся в глубокой зелени изумрудного кольца.
То было лето откровений. Я видел знаки и благорасположение богини в каждом дуновении ветерка, треплющем светлые волосы, в играющих на холсте солнечных зайчиках, в пышной, томной зелени Сертуба* (Сертуб – название месяца, которое можно соотнести с «августом» (мет.)) . Каждый вечер я рассматривал бабочек, а они оставляли пыльцу на моих руках и стеклянных стенках своей тюрьмы. Эта внезапно нагрянувшая растворенность в природе, ее дарах и чудесах напоминала мне о первых днях влюбленности. Все тогда казалось незабываемым, новым, трогающим самые глубокие и чувственные струны. И мне довелось пережить это еще раз.
Спустя пару дней, оторвавшись от выписывания завитков чудесных черных локонов, я вспомнил об обещании, данном Авии Силенте. Наскоро отправленный в Торговый район слуга, принес какие-то симпатичные безделушки и драгоценности. Тогда же я впервые ощутил нужду. В карманах почему-то лежал песок, в ларцах было пусто – все деньги ушли на новые оттенки зеленой масляной краски, и теперь я не мог расплатиться с ювелиром. И тот дал мне украшения под честное слово Правителя. И этот инцидент неприятно хлестнул по гордости и самомнению. Ну ничего, когда они прознают о моем успехе, они сами прибегут со своими побрякушками и будут умолять взять их бесплатно!
Визит выдался кислым. Лиджи Скальда Гиланджи, мать невесты, встретила меня отваром – тселой* (Тсела – отвар (мет.), специальный отвар, создающийся на основе частей родового древа Правителей. Возможность попробовать ее дается только равным или самым уважаемым гостям), из красной микойи, их родового древа. Подарки приняла с подобающим Правительнице безразличием. Отец – лиджев Панталор Гиланджи, принялся донимать крючкотворческими тонкостями брачного контракта и выпытывать размеры нашего состояния. Я не знал размеров. И никогда им не интересовался. Все, что меня сейчас заботило – оставленный дома портрет. Что если кто-то решит зайти в мастерскую? Что если кто-то увидит? И мне было неудобно, я ерзал и отвечал невпопад, до тех пор, пока лиджев Панталор, бросив неодобрительный взгляд, сам не предложил организовать встречу поверенных, лучше разбирающихся в вопросах закона и законности. Испытав невероятное облегчение, я откланялся.
Оливия поджидала у самых ворот поместья. Взволнованная и нервная, она попросила прогуляться с ней, сказала, что есть одна вещь, которую она хотела бы обсудить как можно скорее. Отодвинув рукой девушку с дороги, я запрыгнул на коня и предложил прийти сегодня вечером в гости. Тогда и поговорим. Удаляясь, я не обернулся, не увидел обиды и недоумения в глазах невесты, поджатых губ, искрящихся слезинок на кончиках ресниц. Все, что меня волновало и влекло – ожидало дома.
Ту ночь я помню так отчетливо, будто это произошло вчера.
Я работал над портретом, когда услышал тихие шаги в садике и стук в дверь. Работа настолько поглотила и удерживала внимание, что сложно оказалось выбраться из ее пут. Слуг, как и перед приходом Авии Силенты, я заблаговременно отпустил – им нечего тут делать. Как серебристый лунный луч, Оливия скользнула внутрь и нерешительно замялась у дверей. Пришлось подать ей руку и проводить в гостиную. В руках она теребила аккуратный платочек с кружевной оторочкой.
– Ты хотела о чем-то поговорить. Я слушаю, – хоть и не оставалось никаких сил, все потрачено на магию перед мольбертом, но я должен выслушать ее.
– Ариэн… Ты любишь меня? – чуть закусив губу спросила девушка, подняв робко глаза.
Что за глупые вопросы?!
– Конечно люблю. Ты прекрасно это знаешь, – тяжесть в ногах стала невыносимой, поэтому пришлось опереться о каминную полку. На ней теперь тоже стояла банка с бабочками.
– Мне страшно, Ариэн… – Оливия продолжила комкать в руках платочек. – Родители давят на меня. Они говорят, что ты больше не заинтересован в нашем браке. Они тобой разочарованы, а я не могу их убедить, что они неправильно все поняли! Ты же знаешь, Ариэн, я вся в их власти!
Но я пропустил часть слов мимо ушей. Они мною разочарованы?! Какие-то Правители, какие-то глупцы, вдруг разочарованы мной, самим Избранным Богини Митары?! Тем, кто явит ее божественный образ всем неверным и потерявшим веру в этом гнусном, проклятом городе?!
– И чем же они недовольны? – спросил, пряча раздражение за ухмылкой.
– Они говорят, что ты разорен и не сможешь содержать нашу семью. Что у тебя нет денег, а отец очень неохотно тебя спонсирует. Что ты не хочешь вникать в дела семейного предприятия и тогда лиджев Мариссэн Аваджо признает наследником любого из своих ублюдков, а тебя пустят по миру! – Оливия теперь прикрывала рот платочком и заметно дрожала.
– Ублюдки моего отца?! Да что вы несете такое, безродные?! – я взорвался. – Да вы знаете, кто наши предки?! Как вы, подлые Гиланджи, даже смеете произносить в адрес нашей семьи такие оскорбления!
– Ариэн, Ариэн, послушай! – Оливия встала и сделала пару шагов ко мне. Я не двигался с места и лишь грудь тяжело вздымалась. – Я ничего такого не говорю, это все мои родители, это их слова. Я же – люблю тебя, я не променяю тебя ни на какие деньги и золото всех городов Болот!
– Ты тоже – их плоть и кровь! – зашипел. – Ты тоже так думаешь. Ты тоже думаешь, что я недостоин.
– Ариэн, мне страшно… – серые глаза Оливии наполнились слезами. – Они подыскивают мне нового жениха. Они думают, что этот престарелый Пьетер Максвелл – лучшая партия для меня. Он ходит к нам в дом. Разговаривает с папой и мамой. Они довольны друг другом… Он дарит им подарки и им это очень нравится. Они собираются сватать меня за него, Ариэн!
– Сватать? Да ты змея, – протянул, ухмыляясь гнусно и злобно. – И что же, ты спала уже с ним? А, не важно!
Глаза Оливии распахнулись от ужаса. Нанесенное оскорбление было так сильно, что с ресницы ее сорвалась слезинка и покатилась по бархатной коже щеки. Девушка тут же поймала ее платочком, а я заметил монограмму на нем. И, крепко сжав запястье, выдернул чужой подарок из руки. Хитрые сплетения красных ниток выдавали две буквы – «П» и «М».
– Понравился он тебе? – спросил угрюмо, размахивая платком перед носом напуганной девушки. Та лишь прошептала.
– Ариэн, как ты себя ведешь? Что ты себе позволяешь?! Я тебя не узнаю… С той самой выставки – тебя будто подменили! Околдовали! – она заломила руки. – Ты не общаешься со своими друзьями…
– Они мне не нужны, – огрызнулся.
– Забросил семью и отца…
– Он – никто.
– Ты совсем забыл про меня!
– У меня есть более важные дела.
– Важнее нашей свадьбы? Нашей любви?
– Да.
– Ты сошел с ума… – Оливия молитвенно сложила руки перед грудью. Раньше я не замечал за ней религиозности. – Это все портрет, да? Ты все силы и время отдаешь ему. Тебе никто больше не интересен…
– Да. Теперь ты поняла, – ухмыльнулся, кинув платок на пол, убрав руки в карманы. Внезапно нащупал там какой-то песок. – Мне не нужен никто. У меня есть высшая цель и высшее предназначение. Я напишу не «что-то», не «какой-то», а «тот самый» портрет. Я прославлю свое имя в веках. Сама богиня благоволит мне. Она избрала меня.
– Ариэн… – Оливия продолжила гипнотизировать меня взглядом и голосом. Слезы ее неожиданно высохли. – Вернись ко мне, Ариэн. Ведь я люблю тебя. Не дай мне совершить глупость…
– Мне все равно, – пожал плечами. Тогда мне действительно было все равно. Долгий, нудный разговор начал утомлять. Хотелось скорее выпроводить надоевшую девушку, и я продолжил выгонять ее злыми и обидными словами. Она мешала.
– Что ж… – в ее голосе появилась редко бывавшие там стальные нотки. – Ты сам меня вынудил.
В ее руке что-то блеснуло. Не успел я опомниться, а Оливия уже мчалась прочь из комнаты. Я рванул за ней. Мысли роились испуганными бабочками, сталкивались и гудели. Ни одной разумной. Только паника и гадкий, липкий страх, растекающийся из сердца и по венам ядом пронизывающий все тело.
Дверь в мастерскую была открыта – я забыл запереть ее. Тот единственный раз, когда я забыл это сделать! Вбежав внутрь, я увидел Оливию, стоящую с клинком в руке, освещенную ярким лунным светом, и изрезанный холст. Я все понял. Это она… Она мешает! Она во всем виновата! Она не понимает той высокой почести, что будет мне оказана, она не дает мне творить! И она так поглощена своим преступлением, что не слышит, что я уже здесь…
Четыре быстрых шага и вот, занесенная над холстом рука уже крепко сжата. От неожиданности она роняет лезвие, но дерзко смотрит на меня. А я, наотмашь бью по лицу. Как можно сильнее. Вскрикнув, она падает на пол, но, держась за обожженную ударом щеку, продолжает бросать вызов. Мне не сдержаться. Я задыхаюсь от ее поступка, от того, что она причинила боль моему творению! Как она посмела?! Она не имела права заходить сюда!
Подняв валяющийся под ногами клинок, я смотрю на девушку в истерзанном серебристом платье. Проклятая. Швыряю нож, и он отлетает куда-то в сторону. Охнув второй раз, Оливия прикрывает лицо руками и начинает тихо всхлипывать. Из-под длинных ресниц пробивается чистая слеза и оставляет за собой ровный мокрый след.
А мне нет дела до ее рыданий. Нет, только не сейчас. Как могла она прикоснуться к тому, к чему не позволено прикасаться?! Ведь она разрушила то, что я так долго создавал! То, что должно было вывести меня на вершины успеха! То, что было почти закончено!
Я прикасался к тем обрывкам, что остались от портрета. Теперь они безжизненно висели на деревянной основе. Весь тот блеск, та гениальная красота и любовь, что я вложил, исчезли. Лежат под ногами жалкими клочьями. Мне хотелось выть от боли и ужаса перед тем, что сделала Оливия. Тем, что она оставила после себя. Какой болезненный урок! Какое кошмарное предательство.
– П-прости… Ариэн, прости! – Оливия рыдала, размазывая соленую влагу по щекам. – Я не хотела… Я думала, что ты поймешь, вернешься! Как же тяжело и одиноко без тебя… Ариэн… Ты же моя вторая часть, моя любовь, мое сердце…
Я чувствовал ее боль. Я чувствовал ее так ярко, будто свою собственную. Боль, непонимание, огорчение, обиду. На все унижения она ответила – как смогла. И даже просит прощения… На мгновение что-то шевельнулось внутри и тут же потухло. Ничего больше не имеет значения. Никакие слова, никакие обещания, никакие уговоры.
– Ты отвратительна… Как ты могла?.. Я тебе настолько неприятен, что ты решила поквитаться с тем, во что я вкладываю всего себя?
Оливия застонала.
– Нет, любимый, я не хотела! – шмыгнув носом, она вытерла слезы тыльной стороной ладони и попыталась подняться. Я чувствовал, что у нее кружится голова и ей тяжело стоять прямо, но не стал помогать. – Мне так… Мне так страшно, когда тебя нет рядом! Ты ускользаешь… Покидаешь меня!
– Ты мне больше не нужна, – сказал просто и безапелляционно. Будто разжалась пружина, ушло напряжение, и стало легче говорить и принимать решения. – Уходи, проклятая. Ты уничтожила мою любовь. Мою святыню.
– Твою любовь? Твою любовь, Ариэн? А как же наша любовь? Как же наши мечты о семье и детях, как же твои обещания? – в последний раз попыталась достучаться Оливия. Вразумить.
– Свадьбы не будет. Уходи. Я больше не хочу тебя здесь видеть.
– Ариэн…
– Уходи.
Я отвернулся. Смотрел на луну через чудовищные дыры в холсте. Я был свободен от всего – обязательств, необходимости зарабатывать деньги, заботиться о себе. Теперь моя главная и единственная цель – написать портрет богини, и после я смогу вернуть все, что потерял. Я слышал, как Оливия, непрочно стоящая на ногах, вышла из мастерской, держась за стену. Тихое цоканье каблучков по деревянному паркету сменилось шелестом гравия на уличной дорожке. И она ушла. Молчаливо и безропотно.
– Оливия-Сантима и ее семья переживают из-за твоей отстраненности. Лиджев Панталор Гиланджи недоволен тем, что ты за все лето ни разу не зашел к ним, не отправил адвокатов для обсуждения брачного договора и не одарил родителей невесты подарками. Ты же представитель нашего сословия, Ариэн! Как ты можешь быть таким безответственным!
Эти укоры начали меня утомлять. Она не понимает! Они все не понимают! Какие могут быть разговоры о подарках, визитах и свадьбе, когда на кону – величайшее произведение мировой живописи?
– Микарли! Вы не понимаете, у меня нет ни одного свободного мгновения. Я занят всегда, все время, и когда я закончу, мои будущие родственники будут благодарить на коленях Митару и ее благословенных сестер за то, что я – их зять!
Я подскочил и в возбуждении начал мерить гостиную большими шагами. Авия Силента сложила руки на коленях и, слегка откинувшись на спинку кресла, некоторое время наблюдала. Потом заговорила. Тоном, который моментально возвращал в детство, полным чуткости и заботы, которых мне тогда так сильно не хватало:
– Ариэн, друг мой сердечный… Ты, кажется, нездоров. Скажи, зачем у тебя на столике стоит банка со священными бабочками альфис? Они очень хрупкие создания – зачем держать их дома?
Я заозирался, понимая, что прокололся. Большая стеклянная банка из-под мирктарских леденцов подошла для содержания бабочек как нельзя лучше. Я наловил их у спуска к реке и теперь каждый вечер перед сном рассматривал ровное зеленоватое свечение их крылышек. Казалось, что в них скрыты послания, приготовленные для меня Митарой. Когда они умирали – я ловил новых.
– Я любуюсь ими.
– Все священные животные преблагой богини Митары находятся под присмотром и защитой Круга и всех Друидов Великого болота, – немного торжественно произнесла Авия Силента, поднимаясь из кресла.
Она быстро и грациозно подошла к столику и выпустила всех томившихся внутри банки бабочек. Чуть размяв конечности и крылья, насекомые вспорхнули единой светящейся стайкой и вылетели в распахнутое окно. Я следил за их полетом и жалел, что не мог присоединиться к ним. Уж они-то точно видели Лик богини.
– Скажи мне, набе* (Набе – сын (мет.)) , ты сделал то, что обещал мне?
– Нет, микарли. Я вам солгал.
– Я призываю тебя исполнить твое обещание и прекратить, – строго, добавив властности в голос, ответила Авия Силента. Теперь это была Воплощающая Землю, а не моя воспитательница и покровительница. – Я не буду призывать богиню в свидетели, лишь напомню тебе о слове Правителя. Данное однажды, оно должно исполняться неукоснительно.
Но разве я давал его Тогда?
Я кивнул и потупил взгляд. Нет никакой возможности спорить с той, кто заменила мать, луну и звезды.
– И не наказывай Оливию-Сантиму своей невнимательностью. Она очень страдает и скучает по тебе. Да, ваша связь – против всех правил нашего общества, она должна порицаться. Но вы уже почти муж и жена и мы на многое… Готовы закрыть глаза. А на твою свадьбу – я подарю тебе свое кольцо с изумрудом.
– Я навещу ее. И подарю обещанные подарки ее семье.
– Правильно. Это слова настоящего лиджев.
Спустя непродолжительное время Авия Силента ушла. А я, стараясь хотя бы в эту ночь не гневить богиню и микарли, пошел к берегу – ловить в банку священных бабочек альфис. И перед мысленным взором играли яркие блики, растворяющиеся в глубокой зелени изумрудного кольца.
То было лето откровений. Я видел знаки и благорасположение богини в каждом дуновении ветерка, треплющем светлые волосы, в играющих на холсте солнечных зайчиках, в пышной, томной зелени Сертуба* (Сертуб – название месяца, которое можно соотнести с «августом» (мет.)) . Каждый вечер я рассматривал бабочек, а они оставляли пыльцу на моих руках и стеклянных стенках своей тюрьмы. Эта внезапно нагрянувшая растворенность в природе, ее дарах и чудесах напоминала мне о первых днях влюбленности. Все тогда казалось незабываемым, новым, трогающим самые глубокие и чувственные струны. И мне довелось пережить это еще раз.
Спустя пару дней, оторвавшись от выписывания завитков чудесных черных локонов, я вспомнил об обещании, данном Авии Силенте. Наскоро отправленный в Торговый район слуга, принес какие-то симпатичные безделушки и драгоценности. Тогда же я впервые ощутил нужду. В карманах почему-то лежал песок, в ларцах было пусто – все деньги ушли на новые оттенки зеленой масляной краски, и теперь я не мог расплатиться с ювелиром. И тот дал мне украшения под честное слово Правителя. И этот инцидент неприятно хлестнул по гордости и самомнению. Ну ничего, когда они прознают о моем успехе, они сами прибегут со своими побрякушками и будут умолять взять их бесплатно!
Визит выдался кислым. Лиджи Скальда Гиланджи, мать невесты, встретила меня отваром – тселой* (Тсела – отвар (мет.), специальный отвар, создающийся на основе частей родового древа Правителей. Возможность попробовать ее дается только равным или самым уважаемым гостям), из красной микойи, их родового древа. Подарки приняла с подобающим Правительнице безразличием. Отец – лиджев Панталор Гиланджи, принялся донимать крючкотворческими тонкостями брачного контракта и выпытывать размеры нашего состояния. Я не знал размеров. И никогда им не интересовался. Все, что меня сейчас заботило – оставленный дома портрет. Что если кто-то решит зайти в мастерскую? Что если кто-то увидит? И мне было неудобно, я ерзал и отвечал невпопад, до тех пор, пока лиджев Панталор, бросив неодобрительный взгляд, сам не предложил организовать встречу поверенных, лучше разбирающихся в вопросах закона и законности. Испытав невероятное облегчение, я откланялся.
Оливия поджидала у самых ворот поместья. Взволнованная и нервная, она попросила прогуляться с ней, сказала, что есть одна вещь, которую она хотела бы обсудить как можно скорее. Отодвинув рукой девушку с дороги, я запрыгнул на коня и предложил прийти сегодня вечером в гости. Тогда и поговорим. Удаляясь, я не обернулся, не увидел обиды и недоумения в глазах невесты, поджатых губ, искрящихся слезинок на кончиках ресниц. Все, что меня волновало и влекло – ожидало дома.
Ту ночь я помню так отчетливо, будто это произошло вчера.
Я работал над портретом, когда услышал тихие шаги в садике и стук в дверь. Работа настолько поглотила и удерживала внимание, что сложно оказалось выбраться из ее пут. Слуг, как и перед приходом Авии Силенты, я заблаговременно отпустил – им нечего тут делать. Как серебристый лунный луч, Оливия скользнула внутрь и нерешительно замялась у дверей. Пришлось подать ей руку и проводить в гостиную. В руках она теребила аккуратный платочек с кружевной оторочкой.
– Ты хотела о чем-то поговорить. Я слушаю, – хоть и не оставалось никаких сил, все потрачено на магию перед мольбертом, но я должен выслушать ее.
– Ариэн… Ты любишь меня? – чуть закусив губу спросила девушка, подняв робко глаза.
Что за глупые вопросы?!
– Конечно люблю. Ты прекрасно это знаешь, – тяжесть в ногах стала невыносимой, поэтому пришлось опереться о каминную полку. На ней теперь тоже стояла банка с бабочками.
– Мне страшно, Ариэн… – Оливия продолжила комкать в руках платочек. – Родители давят на меня. Они говорят, что ты больше не заинтересован в нашем браке. Они тобой разочарованы, а я не могу их убедить, что они неправильно все поняли! Ты же знаешь, Ариэн, я вся в их власти!
Но я пропустил часть слов мимо ушей. Они мною разочарованы?! Какие-то Правители, какие-то глупцы, вдруг разочарованы мной, самим Избранным Богини Митары?! Тем, кто явит ее божественный образ всем неверным и потерявшим веру в этом гнусном, проклятом городе?!
– И чем же они недовольны? – спросил, пряча раздражение за ухмылкой.
– Они говорят, что ты разорен и не сможешь содержать нашу семью. Что у тебя нет денег, а отец очень неохотно тебя спонсирует. Что ты не хочешь вникать в дела семейного предприятия и тогда лиджев Мариссэн Аваджо признает наследником любого из своих ублюдков, а тебя пустят по миру! – Оливия теперь прикрывала рот платочком и заметно дрожала.
– Ублюдки моего отца?! Да что вы несете такое, безродные?! – я взорвался. – Да вы знаете, кто наши предки?! Как вы, подлые Гиланджи, даже смеете произносить в адрес нашей семьи такие оскорбления!
– Ариэн, Ариэн, послушай! – Оливия встала и сделала пару шагов ко мне. Я не двигался с места и лишь грудь тяжело вздымалась. – Я ничего такого не говорю, это все мои родители, это их слова. Я же – люблю тебя, я не променяю тебя ни на какие деньги и золото всех городов Болот!
– Ты тоже – их плоть и кровь! – зашипел. – Ты тоже так думаешь. Ты тоже думаешь, что я недостоин.
– Ариэн, мне страшно… – серые глаза Оливии наполнились слезами. – Они подыскивают мне нового жениха. Они думают, что этот престарелый Пьетер Максвелл – лучшая партия для меня. Он ходит к нам в дом. Разговаривает с папой и мамой. Они довольны друг другом… Он дарит им подарки и им это очень нравится. Они собираются сватать меня за него, Ариэн!
– Сватать? Да ты змея, – протянул, ухмыляясь гнусно и злобно. – И что же, ты спала уже с ним? А, не важно!
Глаза Оливии распахнулись от ужаса. Нанесенное оскорбление было так сильно, что с ресницы ее сорвалась слезинка и покатилась по бархатной коже щеки. Девушка тут же поймала ее платочком, а я заметил монограмму на нем. И, крепко сжав запястье, выдернул чужой подарок из руки. Хитрые сплетения красных ниток выдавали две буквы – «П» и «М».
– Понравился он тебе? – спросил угрюмо, размахивая платком перед носом напуганной девушки. Та лишь прошептала.
– Ариэн, как ты себя ведешь? Что ты себе позволяешь?! Я тебя не узнаю… С той самой выставки – тебя будто подменили! Околдовали! – она заломила руки. – Ты не общаешься со своими друзьями…
– Они мне не нужны, – огрызнулся.
– Забросил семью и отца…
– Он – никто.
– Ты совсем забыл про меня!
– У меня есть более важные дела.
– Важнее нашей свадьбы? Нашей любви?
– Да.
– Ты сошел с ума… – Оливия молитвенно сложила руки перед грудью. Раньше я не замечал за ней религиозности. – Это все портрет, да? Ты все силы и время отдаешь ему. Тебе никто больше не интересен…
– Да. Теперь ты поняла, – ухмыльнулся, кинув платок на пол, убрав руки в карманы. Внезапно нащупал там какой-то песок. – Мне не нужен никто. У меня есть высшая цель и высшее предназначение. Я напишу не «что-то», не «какой-то», а «тот самый» портрет. Я прославлю свое имя в веках. Сама богиня благоволит мне. Она избрала меня.
– Ариэн… – Оливия продолжила гипнотизировать меня взглядом и голосом. Слезы ее неожиданно высохли. – Вернись ко мне, Ариэн. Ведь я люблю тебя. Не дай мне совершить глупость…
– Мне все равно, – пожал плечами. Тогда мне действительно было все равно. Долгий, нудный разговор начал утомлять. Хотелось скорее выпроводить надоевшую девушку, и я продолжил выгонять ее злыми и обидными словами. Она мешала.
– Что ж… – в ее голосе появилась редко бывавшие там стальные нотки. – Ты сам меня вынудил.
В ее руке что-то блеснуло. Не успел я опомниться, а Оливия уже мчалась прочь из комнаты. Я рванул за ней. Мысли роились испуганными бабочками, сталкивались и гудели. Ни одной разумной. Только паника и гадкий, липкий страх, растекающийся из сердца и по венам ядом пронизывающий все тело.
Дверь в мастерскую была открыта – я забыл запереть ее. Тот единственный раз, когда я забыл это сделать! Вбежав внутрь, я увидел Оливию, стоящую с клинком в руке, освещенную ярким лунным светом, и изрезанный холст. Я все понял. Это она… Она мешает! Она во всем виновата! Она не понимает той высокой почести, что будет мне оказана, она не дает мне творить! И она так поглощена своим преступлением, что не слышит, что я уже здесь…
Четыре быстрых шага и вот, занесенная над холстом рука уже крепко сжата. От неожиданности она роняет лезвие, но дерзко смотрит на меня. А я, наотмашь бью по лицу. Как можно сильнее. Вскрикнув, она падает на пол, но, держась за обожженную ударом щеку, продолжает бросать вызов. Мне не сдержаться. Я задыхаюсь от ее поступка, от того, что она причинила боль моему творению! Как она посмела?! Она не имела права заходить сюда!
Подняв валяющийся под ногами клинок, я смотрю на девушку в истерзанном серебристом платье. Проклятая. Швыряю нож, и он отлетает куда-то в сторону. Охнув второй раз, Оливия прикрывает лицо руками и начинает тихо всхлипывать. Из-под длинных ресниц пробивается чистая слеза и оставляет за собой ровный мокрый след.
А мне нет дела до ее рыданий. Нет, только не сейчас. Как могла она прикоснуться к тому, к чему не позволено прикасаться?! Ведь она разрушила то, что я так долго создавал! То, что должно было вывести меня на вершины успеха! То, что было почти закончено!
Я прикасался к тем обрывкам, что остались от портрета. Теперь они безжизненно висели на деревянной основе. Весь тот блеск, та гениальная красота и любовь, что я вложил, исчезли. Лежат под ногами жалкими клочьями. Мне хотелось выть от боли и ужаса перед тем, что сделала Оливия. Тем, что она оставила после себя. Какой болезненный урок! Какое кошмарное предательство.
– П-прости… Ариэн, прости! – Оливия рыдала, размазывая соленую влагу по щекам. – Я не хотела… Я думала, что ты поймешь, вернешься! Как же тяжело и одиноко без тебя… Ариэн… Ты же моя вторая часть, моя любовь, мое сердце…
Я чувствовал ее боль. Я чувствовал ее так ярко, будто свою собственную. Боль, непонимание, огорчение, обиду. На все унижения она ответила – как смогла. И даже просит прощения… На мгновение что-то шевельнулось внутри и тут же потухло. Ничего больше не имеет значения. Никакие слова, никакие обещания, никакие уговоры.
– Ты отвратительна… Как ты могла?.. Я тебе настолько неприятен, что ты решила поквитаться с тем, во что я вкладываю всего себя?
Оливия застонала.
– Нет, любимый, я не хотела! – шмыгнув носом, она вытерла слезы тыльной стороной ладони и попыталась подняться. Я чувствовал, что у нее кружится голова и ей тяжело стоять прямо, но не стал помогать. – Мне так… Мне так страшно, когда тебя нет рядом! Ты ускользаешь… Покидаешь меня!
– Ты мне больше не нужна, – сказал просто и безапелляционно. Будто разжалась пружина, ушло напряжение, и стало легче говорить и принимать решения. – Уходи, проклятая. Ты уничтожила мою любовь. Мою святыню.
– Твою любовь? Твою любовь, Ариэн? А как же наша любовь? Как же наши мечты о семье и детях, как же твои обещания? – в последний раз попыталась достучаться Оливия. Вразумить.
– Свадьбы не будет. Уходи. Я больше не хочу тебя здесь видеть.
– Ариэн…
– Уходи.
Я отвернулся. Смотрел на луну через чудовищные дыры в холсте. Я был свободен от всего – обязательств, необходимости зарабатывать деньги, заботиться о себе. Теперь моя главная и единственная цель – написать портрет богини, и после я смогу вернуть все, что потерял. Я слышал, как Оливия, непрочно стоящая на ногах, вышла из мастерской, держась за стену. Тихое цоканье каблучков по деревянному паркету сменилось шелестом гравия на уличной дорожке. И она ушла. Молчаливо и безропотно.
