Джунгли создавали удобные условия, чтобы любая инфекция развивалась и оставалась в организме. С появлением Бена стало немного легче, он лечил, доставал антибиотики. Салли себя только всегда утешала, что если где-то что-то болит или даже кровоточит — это не страшно, совсем не страшно. Хуже, если вдруг что-то загноится, потому что от кровотечения всегда можно умереть довольно скоро, а вот от заражения намного мучительнее.
Жить все равно хотелось, ведь легко сказать, что вместо такого существования легче выбрать смерть, но гибнуть не легче, во много раз страшнее.
Она видела смерти пиратов, казни ракьят, она видела болезни и мерзость заражения паразитами. Она успела перебрать все варианты самоубийства еще в трюме корабля. И каждый скалился жуткими клыками бездны. Нет, достаточно перетерпеть очередной визит мучителя, а потом несколько дней можно приходить в себя, снова смотреть на солнце, вдыхать воздух. И не каждый его приезд являлся чистым издевательством, порой он ласкал ее, позволял… Только не вспоминалось, когда в последний раз. Кажется, в тот день, когда велел следить за появлением корабля. Да, тогда она была согласна на все лишь за то, что не страдала. Удачно совпали условия, когда зажила большая часть отметин на ее теле с его предыдущего "визита" и когда в голове главаря не возникло очередной садисткой идеи. Или так он и планировал, чтобы его марионетка оказалась послушна приказу, наряду с пиратами выслеживая "гостей". И ее глаза оказались более зоркими… Или просто Ваас своей царственной волей отдал ей ненужное женское тряпье из чемодана. Но какая разница? Она не обвиняла себя за это подчинение.
Да и за что корить? Злость на себя возникает только там, где изменяют своим идеалам. Ее идеалы втоптал в грязь родной отец, впрочем, она никогда не видела в нем чего-то идеального. Главарь на его фоне значительно выигрывал. Эта почти демоническая власть, мощь… Он имел право на свою жестокость, а это жалкое создание по имени ее отец не имел, и все же позволял себе постоянно бить ее. Мать он, наверное, тоже бил когда-то, но Салли этого не помнила, как будто мать умерла еще до ее рождения, если бы такое возможно.
Может, мать тоже являлась просто тупеющей алкоголичкой? В это так не хотелось верить! Потому что созданный образ умершей матери всегда был для девочки чем-то вроде маячка, светлой надежды, что в мире есть добрые люди. И разрушение этой робкой веры означало полное погружение в безумие.
Вот Ваас уже не верил ни во что. Прежде всего, не верил, что есть кто-то надежный, кто-то, кто не оттолкнет и не предаст. В каждом он мог углядеть циника, но, что хуже, слишком часто оказывался прав, отчего и образ путеводной звезды в душе Салли понемногу разрушался. Нет, не жило в этом мире добрых, не в ее мире точно, может там, за стеклянным потоком благополучия. Как эта Нора, которая даже в таком тяжком положении смотрела свысока, обращалась снисходительно, точно приманивая дикого лисенка… А с главарем они обретались на одном уровне. И он хотя бы не унижал своей жалостью, на которую не был уже способен.
Да, однозначно, она ждала его. Его. По имени Ваас. Иногда. Редко. Всегда. Никогда.
Наверное, сознание ее так берегло себя от сумасшествия, по крайней мере, встречи с ним уже не приносили психике невыносимых страданий ужаса и паники. Разве только тело инстинктивно боялось пыток. Вот чего она действительно ужасалась. Иногда — и довольно часто — главарем завладевал всецело дух садиста, и тогда начинал травить паучьим и змеиным ядом, удары током, вывихивание пальцев… И прочее, что еще он мог придумать.
Правда, против яда он всегда потом давал противоядие, а ток никогда не доводил до смертельного напряжения. Не давал умереть ей, а она ему тоже смерти не желала. Ведь в случае его погибели ее не-жизнь стала бы еще страшней. Только иногда, когда становилось совсем невыносимо, она просила себя тихонько: "Только перетерпеть это, только перетерпеть". В безвыходных ситуациях, когда сопротивление бесполезно, другого и сказать нельзя. Смерти своей она тогда не очень страшилась. Хотела только, чтобы все закончилось. Любой ценой. Но в какой-то момент ее оставляли в покое. Отдавали иногда доку подлечить.
Порой главарь и сам признавал, что перестарался, правда, никогда не говорил об этом. В случае ее смерти он не стал бы и минуты печалиться, он бы забыл о ней моментально, вспоминая равнодушно, как сломанную вещь, но все же неплохую и вполне годную вещь, которую не хочется нелепо и совершенно бесцельно уничтожать.
Порой он даже говорил со своей марионеткой. Достаточно длинные монологи часто прерывались вспышками безудержного гнева, он отвешивал ни за что оплеухи, мог сломать мебель. А взмах его руки по силе мало чем уступал атаке лапищи медведя. Но все-таки он говорил с ней. Вот только говорил он почти со всеми, в особенности, с пленникам, даже когда убивал их. По одному. Привозили их, ставили на помост в форте, потом сгребали трупы в яму. А он иногда лично методично расстреливал, разгуливая перед ними с пистолетом. И говорил. Сам с собой говорил. Потом как будто замечал подчиненных, обращался к ним уже другим тоном. Но рассуждал он все больше перед теми, кто не мог его слышать нормально. С пиратами обычно отпускал скабрезные шуточки, материл весь свет и отдавал достаточно сухие и верные приказания. Как будто знал, что пираты-то уж точно не услышат. Они и не пытались слушать… А Салли приходилось.
Иногда, особенно после удачной охоты на животных или на людей, он приходил и не мучил ее. Даже напротив. Вот как в ту ночь, когда обрезал ее волосы. Потом гладил по голове, плавно переходя к плечам, талии, спине, целовал, покусывая, шею… А она оборачивалась и смотрела на него преданными глазами, точно верная собака. И понимала, что она ничем не лучше собаки своей податливостью и послушностью. Понимала, что, наверное, это неправильно. Но правила здесь не действовали. И роль собаки, вернее, куклы, со временем почти понравилась ей. Хотела смотреть преданно и смотрела, и не истязала себя моральными помехами и принципами, бессмысленной борьбой.
Она желала ненавидеть Вааса, но для ненависти, как и для любви, необходима отвага, а Салли слишком боялась. Она задумывалась, что в Бедтауне девушки же как-то приспособились. Со временем Салли тоже научилась отключать голову, пытаясь даже соблазнять хозяина, потому что тогда становилось менее больно. Но преодолеть ужас перед пытками она так и не сумела. Только с детства из-за припадков ярости со стороны игрока-отца уяснила: сопротивление бесполезно. Да и куда ей, тощей, измотанной, не знающей ни единого боевого приема, вести борьбу? Сила врага намного превосходила, оставалось только смириться, принять все, как есть, запрятать гнев на самое дно сознания, где постепенно распускались кровавые крылья черного фрегата, альбатроса, который не смел являть себя при главаре, оставляя беззащитную девушку на растерзание монстру. Подсознательные чудовища никогда не спасут в реальности, поэтому Салли даже не просила изменения — слишком опасно.
Вот Нора вела с доком рискованную игру, упрямилась, правда, Бен от нее ничего и не требовал, он тоже еще вел игру своих старых норм и ценностей, старых, привезенных с большой земли. Так и таскали они каждый точно по большому чемодану. А, может, в этом огромном тяжелом чемодане содержалась их человечность? Человеком-то оставаться всегда нелегко.
***
Бен оставил Нору одну в сарайчике под честное слово о том, что она не сбежит в джунгли и вообще не будет предпринимать необдуманных шагов.
Солнце клонилось к вечеру, оно неизменно следовало по своему маршруту, являясь молчаливым свидетелем всего творившегося в разных уголках мира. Но никогда не вмешивалось, сменяясь в темное время суток одиноким блеклым глазом луны. Гип тоже наблюдал многое, но вот сделал кое-что, что-то предпринял, и ныне в душе его поселился страх за свою жизнь: его гибель означала ужасную участь для Норы. Отныне он пообещал, что будет заботиться о ней. О Салли, конечно, тоже не следовало забывать, ведь он словно приручил этого пугливого ребенка. И известно, что "мы в ответе за тех, кого приручили". Но вот хватило бы его почти иссякшей человечности на двоих? Он очень надеялся.
Доктор тихонько взял из большого ящика несколько спелых плодов, распихав их по широким карманам удобных бежевых брюк, а потом неуверенно отхватил тощую жареную на углях рыбку, лежавшую на листе маниока.
Как назло, по причалу с видом печального лунатика прогуливался Ваас, докуривая изгрызенную сигарету. Думал. Очевидно, он все еще отходил от того возмущения, которое принесли официальные холодные заявления наемников. С умом главаря сложно было не догадаться, что об него пытались вытереть ноги. И не сам босс, а его прихвостни, которым Ваас ничего не мог сделать, ибо за любое неповиновение Хойт бы быстро разобрался с бандитом. С его-то превосходством по количеству транспорта, вертолетов, наличием нескольких самолетов (правда, грузовых), катеров и обученных людей… Ваас все это отлично понимал, но перед пленниками и тупоголовыми пиратами неплохо играл роль всемогущего "царя и бога".
Для многих его власть таковой и являлась, например, Бена он мог стереть в порошок в любой миг, как и все то хрупкое, робкое добро, что пытался нести Гип двоим несчастным девушкам. Доктор остановился как вкопанный, когда главарь глянул на него, приближаясь.
— Куда потащил жратву? Не для себя, небось, — усмехнулся главарь, скептически уставившись на несчастную прокопченную рыбешку с зажаренными белыми пленками глаз; главарь махнул отстраненно рукой. — Все я о тебе знаю, Гип. О каждом из вас, гниды паршивые.
Лицо главаря окутал выпущенный через рот и ноздри дым. Коренастая невысокая фигура угольными очертаниями одиноко вырисовывалась на фоне закатного неба, где солнце медленно утопало в море, играя короной, заслоняемое головой с ирокезом.
Доктор короткими перебежками проследовал с глаз долой, подальше от главаря, неся, как сокровище, добытую еду. Он знал, что-то, что поймали пираты, раздается почти бесплатно, если, конечно, кому-то не взбредет в голове начать строить из себя бюрократа. Но это касалось рядовых, а что полагалось рабыням рядовых, нигде не говорилось. Однако Ваас вроде бы принял эту игру, его не интересовало, что Бен делает с "покупкой". К счастью, его заняли другие проблемы.
Доктор невероятно обрадовался, зайдя в духоту сарайчика и обнаружив Нору на прежнем месте. На лице девушки читалось запредельное напряжение. Молодой человек узнавал себя в начале иссушившего его душу пребывания в пиратском лагере. Давно это было. Он поначалу тоже все строил планы побега. А потом понял — выхода нет.
Нора хмурилась, рыбу все-таки охотно приняла, но молча. Руки ее дрожали.
— Бен, — тихо позвала она, когда закончила трапезу. К тому времени они уже успели немного познакомиться, вроде бы она даже начинала понемногу доверять. Нора снова замолчала, она всем существом стремилась наружу, но словно приросла к месту, обнимая себя руками, наконец, набираясь смелости для вопроса: — Ты… Видел остальных?
Гип понял, о чем шла речь, потупил взгляд. Слова неохотно жгли язык, точно раскаленный свинец. Он пытался делать добро, но одновременно вычеркивал из сердца судьбу еще двух девушек. И всех прочих пленников, которых видел и мог еще увидеть в будущем.
— Нет, клетка была пуста. Их уже… забрали, — прошептал неловко Гип.
Нора кивнула, закрывая глаза, сжимая кулаки на коленях так, что побелели костяшки пальцев. Больше ее отчаяние ничем не проявилось. Только вся она словно померкла. Для нее борьба больше не имела смысла.
Гип устало прислонился лбом к стене, готовый биться об нее головой. Они находились вдвоем в вязком пространстве чужой боли и собственной неискупимой вины. О! Если бы знать, если бы ведать, что делать, как бороться с таким злом!
— Почему вы оказались там? — сдавленно спрашивал доктор, садясь возле женщины на пол, смотря на нее глазами старого спаниеля. Этот вопрос он хотел бы задать каждому, кого отправляли на муки. И себе. Зачем они оказались на проклятом архипелаге Рук? Какой бес нашептал им маршрут в кипящий котел?
— Моя подруга общалась в Интернете с каким-то человеком… Говорит, был очень обаятельный и много знал, — отрывисто, но спокойно поведала Нора, все еще не разжимая кулаков.
"Уж не с Ваасом ли? Хотя по нему сразу видно, что он не в себе", — скривился незаметно Бен.
Доктор практически опустился на колени перед Норой, сгорбившись. Руки его тоже дрожали. Он хотел бы заплакать, но уже не мог. Видимо, навечно его измучил вопрос выбора. Перед ним сидел ангел, но остальные в равной мере заслуживали спасения. Не на каждого находится герой, не в каждом он обретается, не каждому великие силы даровали волю к борьбе и шанс изменить мир. И большинству как раз не давали. Но если все еще стояла шаткая башня мироздания, значит, с какой-то целью, иначе солнце почернело бы от грехов человечества и выжгло бы весь род людской.
— Он даже оплатил нам отпуск в Таиланде и яхту, сказав, что этот остров — рай на земле. Теперь понятно, — зло и потерянно просипела девушка, вновь складываясь пополам, как от удара в солнечное сплетение. — Ох… Бен. Мою подругу хотел купить один из них. Здоровенный, отвратительный бугай! Куда он мог ее увести?! Я должна найти ее!
— Пойми, она уже за пределами острова. Скорее всего. Мы ничего не можем, — осторожно погладил руки женщины Бен, пытаясь разжать кулаки, но она резко отпрянула, гневно вскочив:
— Ты так говоришь, а ты что-нибудь пробовал?!
Бен не знал, что ответить, но точно еще тяжелее сделался камень вины на его шее… Тяжко, когда сердце вновь скинуло саркофаг, а сил не прибавилось. Тяжко признавать правоту иного уровня, нежели рациональный просчет бессмысленности сопротивления.
Нора пока что упрямо отказывалась плыть по течению.
ГЛАВА 12. Калейдоскоп событий
Falling in the black,
Slipping through the cracks,
Falling to the depths can I ever go back?
© Skillet «Falling Inside the Black»
«Все или ничего — это юношеский максимализм! Все или ничего — это глупо. Глупо! Глупо! — повторял Бен, глядя на свое отражение в тусклом осколке зеркала, глаза в глаза. — Теперь у меня есть Нора, хотя бы она».
Но в памяти вставал тот день, снова и снова, каждый раз без ответа. Раньше он не спасал никого, а теперь у него появилась Нора, некое помутнение рассудка кинуло его в тот миг к клетке. Теперь девушка оказалась формально его рабыней, а две остальные… Никто не знал, куда они отправились, но о том, что ждало их, едва ли хотелось задумываться.
Капли холодной воды из бочки на крайнем западном аванпосте стекали по подбородку, застревали в слегка отросшей жесткой щетине, которую доктор научился волевым движением срезать скальпелем, если не случалось нормальной бритвы. Другие пираты умели обычными ножами, кто не отращивал окладистую бороду. Но в тот день не повезло: рука дрогнула, и лезвие едва не задело кровеносный сосуд, в итоге только приподняв неприятно кожу.
Бен злился, на себя и на весь свет, рассуждал сам с собой: «Взросление — это приспособление, умение согласиться на меньшее, умение принять собственную невсесильность.
