Ваас веселился, явно приняв новую дозу, а иначе не умел уже. Бен видел те моменты, когда главарь испытывал "последствия", срываясь буквально на каждом, нервно дергаясь при каждом движении, как от ударов током, словно насекомое, проткнутое булавкой натуралиста; постоянно оглядываясь, будто видел каких-то призраков. Зрелище не самое приятное, настораживающее даже издалека. И все повторялось и повторялось: веселье, ломка, снова веселье, снова ломка. Но все состояния являлись опасными для обычных людей, уж тем более для пленников.
"Он тоже хочет что-то забыть! Вот живет себе, пока живется. И знает, что до седины в ирокезе не дотянет. Ну и на*** это надо здесь?" — вдруг совершенно четко понял Гип. Да, он осознал, что хочет еще раз закурить, чтобы тоже по-дурацки радоваться творящейся вокруг жестокой белиберде.
Вечером ему представилась такая возможность, потому что пираты, пользуясь перерывом между почти полной победой и финальным ударом по силам племени, решили, что можно снова напиться подавляющей массой до полусмерти. А гигантский костер они, кажется, жгли так, от москитов.
И тут уже Бен не стал строить из себя нежного интеллигента. Видел он, какими бывают люди, которые как бы читают Пушкина. Поэтому, все еще пребывая не совсем в адекватном состоянии, не помня, как и с кем, напился до среднего общего состояния всех пиратов. В какой-то момент он будто сорвался с воображаемого тормоза, ужас отпустил, размытый алкоголем, снова захлестнул беспричинный восторг по любому поводу. А к концу вечера он вообще сделался главным аттракционом, потому что заметили, как изменилось его поведение, когда всегда отстраненный и пугливый хирург начал лезть ко всем с бессмысленной болтовней и вопросами. Ведь есть прирожденные философы, есть академические, зато каждый становится "мыслителем", когда выпьет лишнего, и уж "научную новизну" разглагольствований оценивает обычно такая же нетрезвая компания.
Бена просто накрыло волной болтовни, хуже, чем Вааса, когда он произносил свои монологи. Но в словах Гипа смысла содержалось мало, особенно когда уже в полуобморочном состоянии он взгромоздился на сцену, забыв, что только накануне она являлась орудием пытки для Салли.
Доктор начал ритмично дергаться под дабстеп, а потом и вовсе принялся вещать нетвердым голосом, как радио с помехами:
— Слушай, Ваас… А, Ваас! — он воскликнул громче, обращаясь к главарю, который обретался тут же, недалеко, в не более адекватном состоянии. — Ваас, я тут говорю о Вас!
— У… Как докторишку развезло! ***, до чего потешный. Ваас, ты только глянь! — пересмеивались пираты, показывая на него пальцем, но все ж одобряя.
— Я не… Я не потешный! — заминался Бенджамин, размахивая правой рукой с поднятым указательным пальцем, обращаясь к Ваасу, вдруг потеряв снова ненормальную веселость. — Я, может, о твоем здоровье вообще… пекусь! Ваас! А ты не боишься подхватить гепатит С или ВИЧ… ***! Спишь, с кем попало! Вот откуда тебе знать, что все рабы такие стерильные?
Ваас к тому времени тоже взобрался на сцену, которая для него являлась местом более привычным и положенным по статусу, чем для доктора, который заливал свое горе. Ваас развернул доктора, возомнившего себя оратором, лицом к себе, ощутимо хлестнув по щеке, чтобы отрезвить.
Ваас пристально глядел на собеседника, но делал вид, что смеется:
— Бен, Бенджи… Вот угадай, сколько мне лет?
— Сорок! — не вникая в происходящее, лепил, что первое в голову приходило, Гип.
— Вот именно, что двадцать семь, — хохотнул Ваас без улыбки. — Ширяться и бояться подхватить что-то от какой-нибудь ***… Забавная шутка, Бен. — Ваас вздрогнул, но снова губы его растянулись сомкнутой пастью варана. — Ты реально становишься смешным, если обкуришься!
И Бенджамин, слегка протрезвев, вдруг понял, что главарь давно уже умер, даже если казалось, что он живой. Он уже не ждал ничего от будущего, поэтому, видимо, расточительно тратил деньги на показательные казни и дикие оргии. Усеченная бесконечность, что способна мыслить, но не знает, для чего ему дарована эта способность. Вновь вспоминался тот рассказ об обезумевшем суперкомпьютере: незнание цели повергало в ярость, что осыпалась гневом на тех, кто не заслужил.
Всего лишь месть всем этим людям, всего лишь ненависть к себе.
Ваас ткнул Бена в спину, доктор, чудом ничего не сломав, мешком свалился с помоста, у подножья которого проспал до следующего утра.
ГЛАВА 11. Тяжелый чемодан выбора
Pour renaitre
De tes cendres
Il te faudra
Reapprendre
Aimer, vivre, rester libre
© Mylene Farmer "Il N'y a Pas D'ailleurs"
Из имущества только тень и цепь, что притачивает к тому дню, когда пора распрощаться с сухарями земными. Остальное не найти, не озвереть бы только от каждого нового дня, когда зависть берет перед теми, кто никогда не был рожден. И каждое утро не видеть себя, поднимаясь, как от наркоза отходя, но заморозку души не снимая, когда в обрамлении огня облака клубились, растворяясь в небе, что было ясным почему-то слишком часто. Казалось, что в таких местах всегда должны царить серость и тьма, но вокруг плескалась почти неземная красота, буйство красок, жадная до роста природа, окутанная сотнями трав и цветов. Лишь следы пребывания человека уродовали ее, выжигали, чернили грязью.
Бена слегка знобило, он не ведал, с чем это связано, подозревал, что к полудню пройдет. А если какая-нибудь экзотическая зараза обнаружится, перед которой антибиотики бессильны, то придется отдать концы. Выбора-то не особо много, точно подошвами прилеплен ко дну во время прилива: остается лишь уповать на то, что вода не дойдет до макушки, или надеяться, что волны расступятся. Но не вел он народ к Земле Обетованной, чтобы ради него случались чудеса. Он просто существовал, не напрягая душевных струн, чтобы не лопнули, чтобы не перегорели совсем. И они отмирали, сгнивали понемногу.
С той вечеринки в форте прошло четыре недели, за которые соотношение сил не очень изменилось. Пираты готовились к финальному удару по уцелевшим воинам племени. Или не готовились. Не понять. Доктор не слышал никаких распоряжений, а его бы, очевидно, тоже предупредили и мобилизовали, но все как-то замерло, словно Ваас совершенно не собирался разрушать храм Цитры и деревню дикарей. Или медлил, обдумывал что-то. Что же связывало его на самом деле с этой жрицей? Порой казалось, что во время пыток Салли он обращался к ней не по имени, называя "Цитра"… Или только мерещилось. А если не казалось, то тем более делалось жалко девочку и вызревала неосознанная ненависть к лидеру племени ракьят. Пусть лучше уничтожит ее. Может, это вернуло бы главарю ясность ума? Хотя… С количеством потребляемых наркотиков и образом жизни — уже никогда. Он по всем признакам был безнадежным вариантом. Поэтому Гип не желал победы ни одной из сторон.
Казалось, ничего проще нет: ракьят остались в изоляции, даже без связи с внешним миром, в отличие от жалких потомков колонизаторов, которые ютились в захваченных городках-деревнях. Они откупались от пиратов рыбой и овощами, которые захватчики сами не выращивали. Нередко испуганные жители становились жертвами показательных казней и просто тихих расстрелов. Доктор пару раз видел колонны из людей в грязной одежде с заложенными за голову руками. Глаза их были чаще всего завязаны, но они шли, подгоняемые стволами автоматов, к месту собственного расстрела. Бен не понимал, почему они не сопротивлялись, почему не пытались разбежаться в разные стороны, кинуться в джунгли. Да, возможно, это означало тоже гибель от пули, но хотя бы не послушный шаг в пустоту. С таким же успехом им могли поручить вырыть самим себе могилу — они бы принялись ворочать комья земли, срывая дерн. Они слишком привыкли выполнять все условия врагов, опасаясь, что станет еще хуже. Только куда хуже? Люди шли с послушанием молодых бычков, выстроенных в ряд на убой, отчего хотелось кричать, выть, царапать стесанным ногтями ткань пространства, чтобы вывернуть мир наизнанку, чтобы лицо увидело тыл. И, наконец, признало, что дикость никуда не девалась, что разрушительная агрессия не сменилась пресвященными столами переговоров. Может, тогда бы появилась надежда на изменение для всех них?
Но что делал Гип? Просто шел к бочке с водой, чтобы смыть пот, катившийся градом от слишком жаркого утреннего экваториального солнца. Затем искал тень, стараясь как можно тише сидеть, чтобы не привлекать внимания, но и не теряться из виду. Успевал поразмыслить о несчастной Салли, которая до сих пор едва терпела соприкосновение новых сапог с изрезанными ступнями, поэтому лишний раз не выходила. Вскоре после той пирушки ее отправили обратно на дальний аванпост к другим рабыням. И Бен снова не мог сдержать обещание самому себе, чтобы защищать ее, потому что остался в форте по приказу главаря, "развлекаясь" тем, что тащил гнилые зубы из пастей пиратов. У многих были стоматологические проблемы, эмаль почти у всех покрывали отвратительные пятна, что закономерно, если втирать в десны кокаин. Да и от любого употребления яда организм понемногу разрушался.
Правда, у главаря крепости челюстей позавидовали бы многие: лишь слегка желтоватые два полных ряда зубов со слегка заостренными клыками часто скалились в злобных усмешках. Только никогда и никто не слышал, чтобы он по-настоящему смеялся. Но с чего бы ему? С чего бы им всем?
Ваас бродил по форту, весь его вид выдавал какую-то леность, будто он вообще не намеревался уничтожать племя. Может, ему хватило бы, чтобы ракьят просто сидели и не высовывались, пока Хойт разворачивал свой прибыльный бизнес? Пока что Ваас явно скучал, прострелил одному пленнику ногу, перед этим превратив лицо несчастного в кровяной фарш побоями. А потом, не смывая кровь с кулаков, пошел к одной из построек. Бен следил за главарем, давно подозревая, что в том здании находятся рации или даже Интернет. Доктор строил уже планы, как он во время своего пребывания в форте проберется через окно к запретной для него аппаратуре и передаст сигнал на большую землю. Проще всего было направить координаты мерзкого острова родителям, а потом они бы сообщили в службы безопасности, пиратов бы разогнала армия, и всех пленников бы спасли. Но! Снова это проклятое "но".
Но Бен не знал координат архипелага так, чтобы кто-то сторонний смог точно отыскать именно крошечный остров Рук. К тому же знакомые друзей-этнографов явно были в курсе, куда отправляются ученые. И уж точно скрыть, что на целом острове идет война племени против захватчиков, не удалось бы совсем. Однако никакая армия освободителей-спасителей не прибывала. Это только мифы для фильмов… В сущности, никому не было дела до ничейной территории в океане и группы пропавших туристов, ведь брали не круизными лайнерами, а так, небольшими партиями.
Поэтому доктор снова опускал руки, план с проникновением к средствам связи проваливался еще на стадии разработки. Из проклятой постройки доносился хрипловатый голос Вааса, который обращался к знакомому:
— Дуг, как работа с туристами? Сколько нам ждать? Пока троих? Ок. Говоришь, еще восемь скоро будет? ***! А ты хитрозадый ***, так народ обрабатывать! — довольно смеялся Ваас, отключая связь.
Ваас вышел на свет в превосходном расположении духа, что являлось такой же редкостью, как снег в Сахаре. Он даже не спросил, почему Бен ошивается без дела, и не попытался обрушить удар с ругательствами. Разве только его подчиненные красноречиво отогнали Бена от двухэтажного домишки, где размещались заветные средства связи. Доктор хмурился и размышлял: «У них целая сеть, которая доставляет рабов? Кажется, они сами соглашаются на "увлекательное путешествие". Где же столько наивных людей берется? Как в розовых очках живут!» — устало и отстраненно проплывали в голове мысли. А переживать за других Гип почти разучился, его последнее время окутывала зависть к тем, оставшимся на свободе, далеко. Он представлял, что все его одноклассники и однокурсники, должно быть, тихо работают, кто-то уже женился, кто-то растит детей. Не исключено, что кто-то умер или погиб, но вряд ли кого-то еще занесло в такую черную полосу. За что, спрашивается? За какие грехи?
В своей жизни он не разбрасывался волей, не крал, не придавался разврату и праздности. Но не расступались пред ним морские волны, не открывали потаенную дорогу. Только бесконечный круговой путь по зеленой пустыне, где даже манны небесной не срывалось с полого купола мира.
Доктор желал хоть какую-нибудь работу, чтобы не оставаться наедине с собой, чтобы не спрашивать вечно, как сбежать с острова и за что все это случилось именно с ним. Но еще два дня пришлось провести в ожидании. А на заре третьего, когда только дневное светило распускалась в ветвях, главарь отправлялся на дальний аванпост со словами:
— Ок, они прибыли.
Доктора повелел забрать с собой. Бен смутно догадывался, для чего он может понадобиться, но радовался, что встретится снова с Салли. Она в нем будила нечто человечное своим несчастным видом. Правда, не хотелось вновь пленников обследовать для продажи на органы. Порой, правда, приходилось просто оказывать неквалифицированную помощь тем, кто слишком рьяно сопротивлялся при поимке. После случая с Баком доктору делалось вдвойне мерзко от сознания того, что ждет по ту сторону продажи большинство попавшихся, какой страх и отчаяние. И ни единого шанса к побегу! Вечно действует принцип: при достижении самого дна кто-то еще снизу стучит. И так продолжается вечное падение. Невыносимо.
Лесной перезвон терялся в копытном разгуле резины колес, что переваливалась по камням. Крышка капота держалась для верности на полосках скотча, но это считался лучший джип, специально для главаря, исцарапанный пулями, с погнутыми крыльями. Ваас то ли совсем не понимал, какие деньги получает Хойт, то ли не желал понимать, то ли не было и у него выбора. Да, у главаря тоже не оставалось никакого выбора. Путь прямой и лишь во тьму, ветви темные вокруг. Никакой надежды на изменение, долгая ночь без промедления. Никакого бытия — лишь разрушение. Никакого творения — лишь безумие.
Дорогой вдоль берега достигли довольно быстро проклятого аванпоста, где слишком часто причиняли боль тем, кто не заслужил. Впрочем, весь остров проклятый, потерянный, но все еще живой, изнутри незастывший, наделенный своей сущностью и, казалось, мышлением. Он сам решал, кого пропускать на ту сторону света, а кого поглощать, перемалывать, делая кормом лиан. Казалось, когда-то Ваас слышал и чуял дух острова, сам являясь частью джунглей, но погряз в пустоте алчности и жестокости, что предлагал Хойт, как чайка в мазуте. И лишь черная птица — предвестник конца — вилась над его головой незримою тенью.
А вокруг красота – гор, деревьев, зверей — мешалась с уродливостью грубых лиц, что без линий, как тени голодные. Бенджамин не сразу посмел выйти из джипа, только после того, как выгрузились все пираты, которые торопливо проследовали к причалу. Показалось, что возле него мелькнул белый парус, чистый, красивый, но спущенный, слегка колыхавшейся обвисшей столовской тряпкой. Чье путешествие ныне закончилось?
Доктор ощутил будто жжение во рту, как от острого красного перца, которым здесь приправлялось все, что употреблялось в пищу.
