Для проверки своих догадок Ваас направился к строению, где в подвале покоился проклятый желанный товар, красиво расфасованный на белые пакеты. Но на втором этаже на дрянной раскладушке и правда неподвижно лежала девушка в бинтах и пластырях, которая пробудилась при звуке шагов в тяжелых бутсах.
— Кто это так с тобой? — Ваас как будто удивленно поднял брови, но усмехнулся, рассматривая дело свои рук.
— Ты… вчера… на празднике. Битые стекла, — пискнула Салиман, не ведая, имеет ли право "личная вещь" на слова.
За ответ на "риторические вопросы" Ваас мог и оплеуху отвесить, а если не отвечали на настоящие вопросы, то тоже выдавал тирады о том, что его не слушают. Зачем? Так уж выходило, настроение и восприятие людей бешено скакали: на смену вспышкам гнева приходили моменты заинтересованности, потому что следить за движением двуногих насекомых, за тем, что водилось в их головах, тоже являлось чем-то вроде развлечения. Особенно, когда удавалось манипулировать полученными знаниями, без усилий поворачивая ту или иную ситуацию в свою пользу и вновь наслаждаясь абсолютной властью, от которой он и правда чувствовал себя "царем и богом". Все до очередного визита Хойта. Но вспоминать о нем не хотелось еще больше, чем о жрице племени. Без них порой было очень весело, но только в его понимании всякая радость заключалась либо в причинении боли физической, либо в унижении моральном, либо в новой дозе.
Остальное, еще оставшееся от сознания и разрушенных убеждений, казалось черной пропастью, от которой несло тленом и гнилью, порой оттуда вырывались слова, ядовитые, для сторонних слушателей нередко бессмысленные. Знали бы они… Но им-то что! Они — это либо чурбаны-пираты, с которыми только ширяться и девушек лапать, либо пленники, которым в клетках плевать с высокой колокольни, что говорит похититель. А из бездны все лезли и лезли жадные жвала да когти, и никто их не видел (может, это просто так ломки представали.) Наверное, из-за этого никто не слышал его настоящего смеха — только издевательства и ухмылки, которыми он "одаривал" Салиман:
— Ах, это я! Надо же! — он чуть склонил голову набок. — Какой я, однако, ***!
Ваас помнил, что в форте накануне все отлично развлекались, он, конечно, себя тоже не обделил. Но в результате каких манипуляций разума он дошел до такого, что его "марионетка" ходила по битому стеклу, он вспоминал с трудом, и слегка удивлялся себе, потому что обычно женщин, даже пленниц, не особо пытал, ведь для них находилось другое применение.
Потом начала всплывать история с сапогами, которую доложил какой-то толстомордый пират, слышавший ее от какой-то девки с дальнего аванпоста. Стало быть, виноват был Бен, по здравому рассуждению. Но кто в котле сумасшествия вообще говорил о здоровье? Ваас вспомнил, что доктора он почему-то миловал и решил, что это надо непременно исправить.
— З-за что ты меня так… ненавидишь? — стуча зубами, всхлипнула Салиман, снова напомнив, что рядом кто-то есть. Она казалась странным созданием. Вроде тряпичной куклы, как у ребятни из деревни Аманаки: когда с ними носятся дети, теребят их, возят в пыли, они дергаются и почти кажутся живыми. А стоит только бросить где-нибудь в углу, делаются тусклыми, серыми, несуществующими. Девушка эту игру принимала, наверное, из страха, делая из главаря своим подчинением еще большего монстра, потому что он научился смаковать ее боль, причинять страдания тогда, когда она не заслужила. Зачем? Просто так, не тратя на нее ни капли мертвых чувств.
Когда-то он являлся совсем иным и не ведал, что ненавидит ныне больше: Цитру, о которой трепетно заботился и яростно охранял, или прошлый образ самого себя.
— Ненавижу? ***! О чем ты, сестрица? — но маска смеха сползла с его лица. — Ненавижу я Цитру! А ты… — он махнул рукой, как будто для пустого места не находилось определения. — Цитра, Цитра… Что? Хотела союз сильнейшего воина и жрицы? ***дь ты, а не жрица! В чем дело, Салиман?.. Тебе, *** мелкая, повезло, у тебя не было сестер или братьев.
"Личная вещь" безмолвствовала, затравленно смотря в глаза. Ваас забывал каждый раз ее лицо с большим подростковым носом и россыпью веснушек, смотрел все время, словно на незнакомого человека. Ребенок какой-то! Но что с того? Просто "личная вещь", которую подарил мерзавец-Хойт, притащив из Детройта за карточный долг ее отца. Проклятая несправедливость… Проклятые родственники…
Отличие от многих пленниц — она сама не совалась во владения пиратов.
Странно, но казалось, что она помогла в процессе превращения человека в отвратительного демона, который способен только на повторение бессмысленных действий. И она виновата! И все. И никто. И он. Все, кроме него. Никто, кроме него. Все зависело от взгляда, от стороны, абсолютных вещей в мире не осталось со дня сотворения человека. Но если все вокруг повторяли, оставались ли они, безумные, вообще людьми? Иногда хотелось стать другим. Но каким уже? От этого просыпался еще больший, жгучий, разъедавший, как серная кислота с маслом, гнев, ярость — ничего не изменить! И, что хуже, внешне ничего не требовало изменения — ширево, казни, власть, остров. Одно и то же! Умереть от скуки! Люди на самом деле сходят с ума только от двух вещей: от разрушения ценностей и скуки.
Оставалось продолжать развлечения, например, облить бензином и поджечь пленного ракьят или провинившегося пирата. Любимая казнь Хойта — сжигать в клетках. Кто сказал, что аморально, жутко, ужасно, неправильно? Кто устанавливал границы добра и зла? Цитра? Но предавшие не имеют на это право. А иные границы добра и зла он не ведал; однажды их не стало вовсе, поэтому намеренно уничтожал осколки, смешивал. Ведь белое всегда превращается в черное, если втоптать в грязь.
Если нет границ, то ничто не запрещает. И незачем менять. Все отлично, все весело. Только внешне… Что, если он давно умер, просто забыл об этом?
Он часто казался себе центром мира, что волен сдвигать континенты и играть судьбами людей, но по окончании действия очередной дозы вспоминал, что это не совсем так, и бесился…
Возвращаясь из дебрей нескольких параллельно снующих потоков мыслей главарь снова понимал, что находится в одном помещении с еще каким-то созданием, которое напоминало девушку и совершенно беспомощно ожидало любой участи.
— Ну, ты и скелет, Салиман! Нарасти хоть немного мяса, а то с тобой е***ся уже тошно! — небрежно бросил Ваас, выходя от девушки, которая только облегченно выдохнула, обрадовавшись, что мучитель покинул ее на какое-то время.
Вот, малого же человеку оказывалось нужно для кратковременного счастья, а что делать с гигантской черной дырой на месте сердца, они и не задумывались. Оставалось разобраться с доктором, довести до его сведения кое-какую малоприятную информацию. Часто Бена хотелось убить на месте, потому что это существо по странному недоумению еще считало себя человеком и пыталось вести себя как человек. Но выглядела эта игра погорелого театра настолько карикатурно, что хотелось бы просветить Гипа насчет собственной комичности.
***
Бен отошел под утро от Салли, чтобы умыться, осторожно подойдя к бочке с дождевой водой, где иногда все-таки смывали грязь пираты. Все тело ломило, неприятной болью отзывался копчик от ночи, проведенной на жестком табурете, поясница тоже оказалась не в восторге. Мужчина видел мир, как через какой-то густой овсяный кисель, разминая ноги и руки.
Когда в слегка влажной майке он возвращался к несчастной пациентке, заметил, что навстречу ему идет сам Ваас, отчего доктор ссутулился и попытался поздороваться, едва не согнувшись в подобострастном поклоне:
— Доброе утро!
Но вместо ответа его лицо испытало на себе удар увесистого кулака, а в солнечное сплетение прилетел носок сапога. Мир перевернулся, пошатнулся, запрыгал сотнями разноцветных звездочек, среди которых отчетливо проступило зверски спокойное лицо главаря, который, шипяще прицокивая, начал, нависая над сбитым с ног доктором:
— Тебя кто просил? ***! Ну ты ***! Жалеешь ее, м***ла. А виноват ты! — Он ткнул кулаком в грудь собеседника, попытавшегося подняться. — ***! Х*** твоя жалость. Я ее вытащил из клетки, а ты пытаешься стать ее героем? — Ваас задохнулся от негодования, проводя по ирокезу. Но скривился, отчего становилось ясно, что это не более, чем игра, новое издевательство. — ***, Гип, это вообще против всех правил! Есть вот тут, — он постучал указательным пальцем по своей голове, — какое-нибудь понятие о правилах? Думаешь, если мы все здесь е***ые на голову, то их не может быть? Да это ты самый е***ый! — главарь развел руками. — Избранных, знаешь ли, запирают в психушке. У них там через палату то царь, то бог…
«Да-да, там тебе самое место! "Царь и бог"», — зло подумал доктор, не вполне понимая от первого шока, куда пришелся удар, вроде как по губам, рассек нижнюю. Больше всего поражало, что гнев главаря срикошетил с таким запозданием, хотя накануне пытали именно Салли, речь явно шла о ней. И что хуже всего, Гип понимал, что пират в чем-то прав: он и правда вытащил из клетки девочку, а доктор считал себя благородным человеком за добычу каких-то старых ботинок. Но все это мелочи, на острове все оказывалось вывернуто наизнанку, и не оставалось возможностей адекватно судить.
Да, Ваас вытащил Салли, но лишь затем, чтобы сделать "девочкой для битья" в прямом смысле слова. Однако, окажись в тот день какой-нибудь Бенджамин возле клеток — и самый страшный кошмар Салли стал бы реальностью. Множество грязных рук… Да, на них Бен насмотрелся достаточно: грязные руки, лица, сердца и мысли, как и все джунгли, которые иссушали горячими лучами равнодушного светила траву на косогорах, превращая ее в шумно гудящее на ветру сено.
Ваас закурил, задумчиво с удовольствием выпуская дым и по привычке подергивая мощными плечами, будто скидывая с них ношу. Бен нерешительно сидел на земле, точно не помня, как падал или оседал. Главарь будничным, почти деловым тоном небрежно бросил:
— Эй, Гип! Наш типа кореш из Бедтауна (тоже е***ый на всю голову) требовал кого-нибудь подъехать вроде тебя. Бак Хьюз зовут. Или еще Бамби Хьюз. Короче, если заблудишься, спросишь такого там…
Ваас как-то странно поморщился при упоминания некого субъекта, что уже выглядело очень нехорошо, так как обычно он нейтрально реагировал на своих подчиненных.
Доктор медленно, как в обществе дикого хищника, поднялся, не совершая резких движений под пристальным взглядом главаря, который полминуты просто таращился на доктора, то метая молнии темными глазами, то просто как на пустое место, а потом докурил, кинул в сторону окурок и пошел восвояси. Могло быть и хуже: хотя бы сигарету о лоб не потушил, как любили люди его пошиба. Так что доктор покорно слизал кровь с губы, пошел обратно к Салли, чтобы забрать свой рюкзак со всем необходимым и заодно продезинфицировать припухавшую ранку.
Могло быть и хуже… Покорное признание зла, принятие его неизбежности. Но что еще остается? Лезть под пули? Сражаться, ничего не умея? Скальпелем, что ли, шеи всем перерезать? Бен не ведал, сумел бы вообще. Причинить боль легко — хватит нескольких грамм металла или одного осколка гранаты, а лечить потом долго. Но он ненавидел пиратов, однако каждое новое бездействие все больше и больше стирало с него истлевшую маску Бенджамина, обнажая кривую усмешку безразличного Гипа с потухшими глазами. Вот и "непротивление злу силой", они с Салли не сопротивлялись. Вроде душой боролись, не действием. Но либо силы духа оказывалось мало для чуда, либо без оружия чудеса не творились. Только слова в голове казались пока привычными, отраженными, как от толстых стен древней гробницы: "Скоро я поверю, что правы буддисты. Человек перерождается. Тех, кого наша вера отправляет в ад, круг перерождений забрасывает в такие места, как этот остров. И так вечность, жизнь за жизнью, повторение бессмысленных мучений. Не знаю, где есть больший ад, что на Земле. Не знаю, какой порок обошел стороной этот остров. И в чем так провинился я? Или Салли… Но смог бы я уже вернуться к нормальной жизни или нет… Я не уверен".
Стоило только войти в двухэтажную хибару, бросив косой взгляд на ровные ряды выложенных наркотиков в пакетах, Бен застал поразившую его картину: его встретила Салли. Ноги ее кровоточили сквозь бинты, оставляя следы на грязных досках, но она упрямо стояла и, очевидно, направлялась к двери. При этом лицо ее сохраняло стоически спокойное выражение, только глубокая складка между бровей выдавала ту боль, что приходилось терпеть. Но при появлении доктора лоб девушки разгладился, а взгляд ее точно проникся едва уловимым светом, что порой можно узреть как луч солнца посреди грозы, пронзивший случайно плотный брезент туч.
— Салли! Зачем ты встала? — почти по-матерински всплеснул руками доктор, пытаясь обратно уложить девочку, которая неуверенно пошатывалась, но с потаенной агрессией и непривычной гордостью отзываясь:
— А что остается? Ползать? Я не буду ползать на четвереньках, как собака!
— Просто… — доктор запнулся, ведь он покинул Салли, когда она еще спала, да и никто не давал гарантий, что его не перебросили бы в течение пары дней на новый аванпост, но он обнадеживающе продолжал. — Я скоро вернусь, — но затем неуверенно добавил: — Меня посылают к какому-то Баку Хьюзу.
Салли все-таки села, опираясь на руки и стараясь касаться пола только пальцами ног. От упоминания некого имени глаза ее сначала испуганно расширились, потом вновь между бровей скопилась старившая ее ложбинка, она мрачно отрывисто бросила:
— Он опять что-то сотворил со своим очередным рабом.
— Что… сотворил? — судорожно сглотнул собеседник, ощутив неприятный холодок по всему телу, будто он что-то знал про этого субъекта, но, к сожалению, совершенно забыл, хотя не стоило.
Салли подняла глаза, порой она смотрела так же пронзительно, как Ваас, так же сверлила взглядом, особенно когда знала больше, чем тот, с кем она говорила:
— Будь осторожен, Бен. Хьюз маньяк. Вообще-то, как и все вокруг, — Салли понизила голос до зловещего шепота, — но для тебя он может быть опасен, — девушка неуверенно втянула губы, выдыхая тревожно. — Зря ты один туда едешь.
— Ну я… Э… — замялся совершенно Бенджамин, лохматя и теребя кудри, но понял, что должен идти, да и от Салли веяло какой-то недоброй аурой, будто она его на бойню провожала, а лицо ее утратило всякие черты детскости и сама она напоминала побитую годами сухую старушку.
Бенджамин неуверенно вышел, теперь уже он подрагивал, ноги налились ватными подушками. Оставлять Салли одну казалось непростительным, но Ваас дал однозначно понять, что у его "личной вещи" не может быть друзей, иначе ей же будет хуже. Может, он тоже не считал доктора бесполым существом, которое так уж безобидно. А, может, просто желал как можно дальше закинуть всех вокруг во тьму отчуждения и разобщенности, ведь часто вероломная власть основана лишь на разделении.
Но все могло сложиться намного хуже… И Бен продолжал принимать эту страшную игру, где среди конопляных полей терялась вечность, где рассвет наставал дольше заката, а затмение черного солнца не объяснялось движением луны. Доктор просто убеждал себя, что все могло быть хуже.
