Наступила пауза. Принцесса переваривала информацию. Потом её лицо озарилось новой, ослепительной догадкой.
—Так это же ПРОЩЕ ПРОСТОГО! — воскликнула она, хлопнув в ладоши. — Значит так… Ты — помогаешь мне, а я даю тебе идею, которая прокормит и тебя, и маму без единой человеческой жертвы! Только доверься мне. Идёт?
Дракон настолько устал от семейного конфликта и этой маленькой,назойливой блохи в платье, что не раздумывая согласился. В конце концов, чего такого ужасного могут натворить сорок килограмм человеческой ярости?
И стала принцесса жить у дракона. Проходили дни, недели, месяц… В целом они прекрасно ладили. Когда принцесса наконец дождалась своего храброго принца, готового к схватке с «самым ужасным драконом на свете», дракон лишь покружил вокруг него, выжигая траву под его ногами аккуратными потоками пламени, и улетел во дворец принцессы. Забрал короля с королевой и придворными слугами да перенёс в свой замок. А сам занял их место. Не в том смысле, что стал править царством, конечно, — даром ему это не сдалось. Но теперь он имел тысячи земледельцев и поваров прямо у своего брюха. А своей матери дракоша подарил скотобазу, которая производила столько мяса, что драконы даже сами начали торговать с людьми.
На столе драконов с тех пор всегда были шашлык и стейки высшего качества. В меню — ни единого рыцаря, а вкус и питательность куда насыщеннее. Так и стали драконы жить бок о бок с людьми.
А что касается принца, то он осознал, что не обязательно быть героем, чтобы иметь право быть любимым, и стал добиваться сердца принцессы другими путями, более гуманными и современными, без резни драконов с последующей провокацией чувства долга у юных, наивных принцесс. Он водил её на свидания, заботился о ней, ухаживал, проявлял настоящую романтику, нежность и любовь, а не все эти сказочные клише. Принц и принцесса показали, что истинная любовь — она не в героизме и самоутверждении посредством насилия, а в умении от насилия отказаться и заменить абстрактный героизм реальной мужественностью: джентльменским поведением, ответственностью за быт и искренностью чувств.
А наш дракон доказал матери, что язык дипломатии всегда лучше языка войны, и, исходя из этого, ему действительно вовсе не нужно манипулировать наивными принцами, похищая упрямых, самодовольных принцесс.
Что касается принцессы: конечно, она с самого начала понимала, что разыгрывает драму там, где её изначально не было и не должно было появиться. Но не отнимать же у милых женщин их несомненное право быть женщинами..?
Царевич-лягушка
В некотором царстве жила-была молодая, прекрасная принцесса, идеально подходящая под описание всех общих клише о прекрасных принцессах вместе взятых, и равных ей в этом не было. Всю свою жизнь она жила при царском дворе и горя не знала, и казалось бы, что в такой идеальной жизни могло бы пойти не так? Пожалуй — всё сразу.
Красота и величие принцессы стали для неё и даром, и проклятием. Да, она была способна влюбить в себя даже самого закоренелого монаха, но мужчины пугались ответственности перед дворянской знатью, а в соседних государствах все давным-давно уже или поженились, или погибли в военных походах, или их съел дракон в жалких попытках спасения других принцесс. Стало быть — принцами близ дворца и не пахло. А любви и простого женского счастья-то хочется! Принцесса настолько отчаялась, что даже сама позвала на свидание местного молодого пастуха, но тот, вместо радости, продемонстрировал рассеянность комедийного уровня и, как маленький школьник, убежал с глаз долой, растеряв всё своё стадо. Чувствуя себя виноватой, принцесса, конечно, подарила пастуху новое стадо, но осадок остался. И как бы она ни пыталась отыскать «того самого», он всегда оказывался достаточно привлекателен, но недостаточно ответственен, чтобы принять сказку как новую, основополагающую данность. И коротала принцесса год за годом своё принуждённое, горькое одиночество.
Она настолько устала от реалий своего одиночества среди толп, что осознанно стала предпочитать одиночество наедине с собой, и так появилось её новое хобби: бесцельно бродить по лесу, аки юная натуралистка, и общаться с животными. Потому что даже горный баран был не настолько упрям в своих страхах и опасениях, как окружающие её мужчины. Даже волхвы считали, что она проклята, и в ответ на просьбы о хоть какой-либо помощи лишь разводили руками, пожимая плечами. И бродила принцесса одна-одинёшенька по густому лесу, ища утешение в гармонии с природой.
И вот, однажды, в одной из таких прогулок, забрела она на болото. И росли на том болоте такой красоты кувшинки, каких принцесса ещё никогда в своей жизни не видела. Каким-то чудом, хоть на время, это её отвлекло от собственных навязчивых мыслей на грани нервного срыва. Кувшинки были просто великолепны: крупные, белые, как облачко, удивительная, естественная красота, не то что узоры на всяких-там полотнах придворных ткачей! Она подобрала длинную, увесистую палку, пытаясь зацепить одну кувшинку, чтобы подвести её к берегу и сорвать. Но дворянская кровь — дворянской кровью, а законы физики — едины для всех, так и угодила принцесса в болото. И стала тонуть. Как ни пыталась она выбраться, и как только ни звала она на помощь, никто её не слышал. Лишь только жабы в заиленном болоте. И то ли по иронии судьбы, то ли по божьей милости, увидела принцесса, что прямо перед ней, на берегу, расположилась здоровая, жирная лягушка. По виду можно было предположить, что весила она килограмм семьдесят, но сейчас главным было не это, а то, что лягушка благородно держала торчащую из своего лягушачьего рта длинную палку. Так и была она спасена.
Придя в себя, она подняла голову в небо, сложила руки в молитве и произнесла: «Господи, спасибо тебе за то, что даровал мне второй шанс...», но грубым, хриплым, мужским басом её перебила короткая, сказанная с иронией фраза: «Да, пожалуйста!». И что удивительнее всего, звук исходил не сверху, а как будто бы... снизу!
— Неужели меня спас Люцифер? — рассуждала наивная принцесса.
—Ага! Поднялся из ада, выпарил болото и выдул крыльями грязь... Люцифер... Ересь... — устало пробормотала лягушка.
—Ты... ты... ты РАЗГОВАРИВАЕШЬ! — вскрикнула удивлённая принцесса.
—Ага... Спасибо, конечно... Разговариваю я лет с трёх. А принцесс из болота... обычно ведь вас от драконов спасают, верно? Я просто не могу уловить логику парадигмы, в которую встрял... — пробормотал жаб. Чуть погодя, добавив: — То есть, единственное, что волнует тебя в восьмидесятикилограммовой жабе, так это то, что она разговаривает? Да тьфу на тебя! Жри я поменьше, и спасти тебя мог бы только дракон...
Принцесса сидела на мокром мху, капая тиной и неверием. Лягушка — нет, Жаб — сидел напротив, сложив мощные перепончатые лапы на животе и смотрел на неё тяжёлым, испепеляюще-скучным взглядом.
— Ты не Люцифер, — наконец выдохнула она, констатируя очевидное.
—Браво, — отозвался Жаб, не меняя позы. — А приз за наблюдательность тебе вручат позже, когда высохнешь. Или не вручат. Мне всё равно.
Его голос был низким, бархатистым, но с характерной хрипотцой, будто его обладатель только что откашлялся после долгого молчания. Ирония в нём звучала не злая, а усталая, вымученная, как у придворного мудреца на тысячном совете о налогах на соль.
— Но... как? Зачем? Почему ты меня вытащил? — засыпала его вопросами принцесса, чувствуя, как разум цепляется за эту нелепость, как за спасательный круг.
—Потому что ты орала так, что у меня в ушах заложило. Потому что тонуть в моём болоте — это нарушение тишины и общественного спокойствия. А ещё потому, — он меланхолично посмотрел на закат, окрашивающий туман в багровые тона, — что если бы ты утонула, сюда прискакали бы твои рыцари, начали бы шарить палками, потревожили бы икру, распугали бы комаров... Одним словом, испортили бы вечер. Я терпеть не могу, когда портят вечер.
Принцесса внезапно рассмеялась. Это был нервный, срывающийся смех, в котором копились годы разочарований, тщетных поисков и абсурдности её положения. Её спаситель — циничный болотный отшельник, который заботился больше о покое комаров, чем о её королевской персоне.
— Но почему ты... Жаба!?.. — предприняла попытку осторожно спросить любопытная принцесса.
Жаб демонстративно закатал глаза. Было заметно, что этот диалог его эмоционально выматывает:
—Почему то, почему это... До чего занудная баба.. Ладно, бог с тобой, слушай: однажды злая ведьма, моя бывшая жена... Тут примечательно, что будь она простой женщиной, без магической силы, — я бы всё равно считал её ведьмой... Отпустим детали... О чём это я? Ах, да... Злая ведьма заколдовала меня, скажем так, за мои человеческие грехи. И вот теперь я — зачарованный принц. Или жаб. Я уже и не помню, кто я...
Не успев дослушать историю до конца, принцесса приблизилась к лягушке, встала на колени, смахнула пальцем с его головы болотную слизь и, пригнувшись, поцеловала противную амфибию.
— Ты чего творишь, окаянная!? Сказок начиталась?! — возмутился принц-лягушка, но было уже слишком поздно. Заклятие перешло в действие.
И спустя несколько мгновений перед живым-принцем сидела жаба-принцесса, долго не понимая, что, собственно, произошло. Жаба-принц сгрёб лапками болотную пену с поверхности воды близ принцессы, и увидела она в своём отражении такую же гигантскую, противную жабу. Принцесса посмотрела на своё отражение, на зелёную, бородавчатую морду, на выпученные глаза. А после посмотрела на Жаба. В его взгляде, насколько это возможно для лягушачьих глаз, читалась виноватая растерянность и... тихое отчаяние. И в ответ на это принцесса лишь улыбнулась жабьей улыбкой, квакнула, и точечным выстрелом языка прибила комара, сидящего на голове принца. Наконец успокоившись, принц в ответ проделал то же самое. Осталась принцесса до конца своих дней в неприступном болоте, наконец навсегда обретя ровно то, что всегда искала : любовь, покой, и гармонию с природой. И жили они долго и счастливо, в самом жабьем понимании абсолютного счастья...
Бытие камня
В раскалённых песках Сахары одиноко лежал небольшой камень. Вот уже много лет он оставался практически неподвижным. Лишь изредка ветра и дожди меняли его положение, перенося на незначительные расстояния. Камень был весьма красив: чёрным, напоминающим нефть, и обладал интересной формой. Его очертания почти идеально рисовали в песках каменную цифру восемь. И если посмотреть со стороны, сместив ракурс, можно было разглядеть символ бесконечности. Но ни животным, ни птицам, ни изредка проходящим мимо путникам он не представлял никакого интереса. За сотни лет камень повидал многое: песчаные бури, солнечное пекло, обращающее землю в ад, редкие проливные дожди, лишь слегка изменяющие его позицию. Он видел радость и боль, как люди встречаются и расходятся навсегда, искреннюю любовь и абсолютную ненависть. Он видел, как люди, животные и насекомые живут, рождаются и умирают. А их места занимают новые. Он видел, как забываются старые, когда-то имевшие значение истории, традиции и явления, а на их место приходят новые.
Жаркие дни сменяли холодные ночи. За годами шли новые годы, за веками — века, за тысячелетиями — тысячелетия. История вовсе не нуждается в авторе. История пишет себя сама. Руками, ногами и глазами тех, кто становится частью этой истории.
Но однажды случилось чудо. И камень из хранителя историй и рассказчика сам превратился в героя своего романа. Буквально. Деяниями Господними, неизвестно с какими мотивами, камень ожил. Пути Господни неисповедимы. Камень перестал «просто быть» и стал жить посреди пустыни. Со стороны существование камня ни самую малость не изменилось. Разве что, перестав «просто быть» и начав «жить», камень оказался вечным заложником своего бессмертного бытия. Бытие камня стало его даром и проклятием. Парадоксом, адресованным не кому-то там, а самой вечности. Но что с того камню, застывшему среди горячих песков? Ничего. Ни веселья, ни грусти. Ни радости, ни сожаления. Камень стал символом стоицизма, возведённого в абсолют. Не имея никакой мысли и никакого чувства на этот счёт.
Он не имел возможности ощутить ничего, кроме своего бытия. Ему не бывало ни жарко, ни холодно. Ни грустно, ни весело. Ни тяжко, ни просто. Он просто «был». И всё, что было у него, — лишь судьба вечного состояния «я есть». Камень не мог ни чувствовать, ни говорить. Эх, мог бы он хотя бы мыслить… Но и этим не наделили его высшие силы. Караваны верблюдов втаптывали его глубоко в песок, а песчаные бури обнажали его лик. Снова и снова. День за днём. Год за годом. Век за веком. Тысячелетие за тысячелетием…
Он и рассказать никому не мог: каково это… Просто быть… Камнем!..
И в один день скучающий Бог поглядел на камень. И увидел Бог, что камень «знает, что он есть». Нет, не Бог. Ибо камень мог лишь отождествлять себя с собой же, и ничего кроме. И решил Бог одарить камень своей Божьей милостью. И стал камень не только «быть», но и видеть. Бог не просто подарил камню глаза, он даровал ему абсолютное зрение. И стал камень видеть. Во все стороны. За следующие сто лет камень повидал лишь несколько Божьих тварей: ящерицу, которую непонятно как занесло в самые жаркие края пустыни, и одну птицу.
И обоим не было никакого дела до камня. Он даже не мог вскрикнуть: «Посмотрите, я есть!..» Прошёл ещё один век. А за ним другой. Снова и снова. Камень не ощущал времени. Время отражалось в нём лишь слоями осадочных пород, нарастающих на его каменное «сознание». Каждая тончайшая пылинка в этом слое становилась для него особым событием. И этим он жил. Его памятью были мелкие трещины и отпечатки въевшихся в него умерших животных, птиц, насекомых, которые хоть изредка великодушно соизволяли с ним взаимодействовать.
Вот бы он мог двигаться самостоятельно.Хоть бы на один нанометр, но усилием личной воли. Но нет. Этого камень не мог. Лишь однажды его поднял некий человек по имени Каин. И это событие могло бы заставить камень трепетать от радости. Если бы только камень мог трепетать… Но радость почти мгновенно сменили другие чувства, когда Каин, подняв камень, размашистым ударом нанёс ранения своему брату Авелю. И были эти ранения несовместимыми с жизнью, а радость камня внезапно сменили горе, стыд и позор. Бедный, несчастный камень теперь был вынужден нести на себе этот грех целую вечность.
Прошло ещё одно тысячелетие, а за ним ещё и ещё, а камень всё нёс на себе груз вины. Пока однажды не произошло событие, поменявшее всё. И после этого события земля начала уходить из-под ног, а камень поднимался высоко над ней. Камень даже мог бы решить, что он умер и возносится на небеса, но ни у камня не было такой воли, да и Господу он был вовсе не интересен. Однако вознесение было стремительным. Сперва его провожала песчаная буря, огромная в своих масштабах, — казалось, что мировой океан превратился в песок и снежным комом нахлынул… И внезапно гигантские по размерам волны действительно омыли камень, выбросив его с поверхности падающей Земли в открытый космос. Камень стремительно взлетел ввысь, а затем стал падать всё ниже и ниже, не ощущая ни намёка на гравитацию, которая была его единственным верным компаньоном всё это время.
