Сын, и жена мужчины не придавали этому значения, их мысли были заняты чем-то иным. Наконец, подняв голову, оторвав взгляд от экрана, отец радостно произнёс, тихо, но так эмоционально, что это напугало сидящую рядом жену : «Мы воскресим его, Маша!..». Мария, мать мальчика, сперва даже не поняла о чём идёт речь. Она смотрела на играющего Вовку, но на её глазах лежала толстая пелена из боли и отчаяния.
— «Мы сможем его воскресить!», восторженно повторил отец, передавая телефон супруге. На экране она увидела сайт новой государственной программы : бета-тест «воскрешение». Мария отнеслась к новости крайне скептически, но из уважения к супругу стала читать : Бета-тест программы «воскрешения» это практика по перемещению человеческих нейронов в цифровой носитель в голове гуманоидного робота, внешний вид которого полностью копируется с умирающего пациента. Таким образом, вы получаете точную копию своего родственника, или друга, который полностью наследует от пациента — внешность, и память. Вплоть до привычек. Конец цитаты.
Звучало это всё фантастически, но учёные утверждали что это новая реальность. Люди больше не умирают, если могут за это заплатить. Отец семейства продал всё, что у них было : квартиру, дача, свой автомобиль, автомобиль супруги, и даже некоторую часть одежды, и продолжал вкалывать как проклятый на работе, прежде чем семье стало хватать денег и на съёмное жильё, и на пропитание, и операцию для сына. Операция проводилась по полной предоплате, и когда отец её внёс, внешность его сына полностью отсканировали, и скопировали, отправив полученные данные на создание аватара, а в мозг мальчика вживили чип, который собирал всю его память. В это время родители мальчика, и психологи, которых бесплатно предоставила фирма проекта воскрешения, активно работали над воспоминаниями мальчика, по специальным алгоритмам, разработанным научным сообществом, чтобы корректно скопировать личность...
..Наконец настал день операции. Вовка был бледен, но держался мужественно. Он сжимал руку матери так сильно, что ее кости ныли, но она только улыбалась сквозь слезы. Отец стоял рядом, уставившись на мониторы, будто силой воли мог остановить прыгающие кривые.
- "Все будет хорошо, солнышко", прошептала Мария, гладя сына по волосам. "Ты просто уснешь, а когда проснешься... все плохое останется позади".
Он кивнул, не отпуская ее руку. Его взгляд метнулся к отцу.
- "Пап... а он... я... буду собой?"
- "Будешь", — отец ответил твердо, голос без тени сомнения. "Ты будешь Вовкой. Нашим Вовкой. Просто... в новом, крепком теле. Без боли".
Двери операционной открылись. Санитары осторожно переложили мальчика на каталку. Последнее, что видели родители, — его широко открытые, полные немого вопроса глаза, прежде чем двери с мягким шипением закрылись. Часы в пустой, стерильной комнате ожидания тикали невыносимо громко. Мария не могла сидеть, ходила из угла в угол, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Муж сидел сгорбившись, уставившись в одну точку на линолеуме. Время растянулось, превратилось в тягучую, липкую массу. Через вечность — или через мгновение — загорелся зеленый свет. Появился главный хирург в синих халатах. Усталый, но с легкой улыбкой в уголках глаз :
- «Все прошло успешно. Нейронный перенос завершен. Пациент... субъект... стабилен. Вы можете его увидеть».
Их провели в другую, похожую на гостиничный номер комнату. У окна, спиной к ним, стояла фигура. Невысокая, мальчишеская, в простой хлопковой пижаме. На голове — шапка, скрывающая, как они знали, швы и порты для зарядки. Фигура обернулась. Сердце Марии упало и замерло. Это был Вовка. Каждая веснушка, каждый завиток волос, разрез серых глаз, родинка над бровью. Совершенная копия. Но глаза... В глазах не было знакомого мерцания, той смеси страха, любопытства и упрямства. Взгляд был ясным, спокойным, немного отстраненным, как у человека, только что проснувшегося от очень долгого сна.
- «Мама? Папа?», — голос был его голосом. Точная высота, тембр, легкая хрипотца.
Мария с рыданием бросилась вперед, обвивая его руками. Тело было теплым — искусственный подогрев кожи, — но не живым теплом Вовки. Оно было упругим, слишком правильным. Она чувствовала под пальцами не мягкую кожу, а высокотехнологичный силикон. Он осторожно, почти нерешительно, погладил ее по спине. Движение было правильным, но в нем была какая-то заученность, как у актера, повторяющего жест.
- «Не плачь, мама. Все хорошо».
Отец подошел медленнее. Он смотрел на сына, впитывая каждую деталь. Память подсказывала миллион мелочей: как он морщил нос, думая, как по-особенному вздрагивал левый уголок губ перед улыбкой, как ерзал, когда нервничал.
- «Привет, сын», — сказал отец, и голос его предательски дрогнул.
- «Привет, пап», ответил "Вовка".
Они забрали его домой, в тесную съемную квартиру. Первые дни были похожи на странный, сюрреалистичный сон. Он помнил все: имя первой учительницы, как они ездили на море пять лет назад и он испугался медузы, где лежала его любимая книга про космос. Он правильно реагировал на шутки, сам мог рассказать старый семейный анекдот. Он знал, что ненавидел манную кашу и обожал котлеты с картошкой. Он так же постоянно забывал заправить кровать. Разбрасывал носки по комнате. Спорил до хрипоты о том, кто должен мыть посуду.
Но он не уставал. Не болел. Спал ровно четыре часа в сутки, просыпаясь в одно и то же время. Однажды Мария, зайдя ночью в его комнату, увидела, что он просто сидит на кровати в темноте, уставившись в стену. При ее появлении он тут же улыбнулся и сказал: «Не мог уснуть, думал». Но она знала — он не "не мог уснуть". Ему это было не нужно.
Отец яростно защищал свое создание : «Он просто адаптируется! У него новый мозг, новая жизнь! Он наш сын, его воспоминания, его личность!». Но в его голосе слышалась и оборона, и отчаяние. Он вкладывал в робота все новые истории, фотографии, домашние видео, пытаясь "разбудить" что-то глубже.
А Мария с каждым днем угасала. Она готовила его любимые блюда, но еда была ему не нужна — только питательный гель раз в неделю. Она гладила его по голове, а под пальцами чувствовала не шелк волос, а синтетику. Она ловила его взгляд и видела в нем лишь отражение собственной тоски.
Однажды вечером, когда "Вовка" ушел в школу, мать сидела на кухне, сжимая в руках старую, потрепанную игрушечную машинку — настоящий Вовка обожал ее в шесть лет.
- «Он не наш сын», — тихо сказала она, не глядя на мужа.
- «Он... Он имеет право на жизнь. Мы спасли его!», неуверенно ответил муж.
- «Мы спасли воспоминания. Привычки. Мимику. Мы спасли архив. Не сына», - расстроенно, но твёрдо произнесла мать Вовки.
Они замолчали. Тишину разорвал звук ключа в замке. На пороге появился он — улыбчивый, с легким румянцем на щеках (программа, имитирующая хорошее настроение).
"Я вернулся. На улице здорово, карнавал готовятся к следующему понедельнику. Пойдемте вместе, как тогда?"
Они посмотрели на него -на это чудо технологий, на эту гробницу из силикона и титана, в которую они вложили все: деньги, надежды, душу.
"Пойдем, конечно, сынок",- хрипло сказал отец, и его рука потянулась обнять плечи жены, которая беззвучно плакала, глядя в совершенное, безжизненно-живое лицо своего не рожденного сына.
А за окном, в синих сумерках Москвы-реки, весело мигали огни вечного карнавала, где роботы, такие же, как их мальчик, танцевали, чтобы люди могли на один день забыть, что такое смерть, и что такое — жизнь, проданная за ее бесконечную, бездушную имитацию.
Кормилица
Эта история берёт своё начало в городе Ленинграде в сентябре тысяча девятьсот сорок первого года. Маленькие Маша и Ваня живут в уцелевшем подвале на одной из крайних улиц. Оба родителя и почти все остальные родственники погибли на фронте. С ними осталась только бабушка. Не особо пожилая женщина лет пятидесяти решает полностью посвятить остаток своей жизни защите и уходу за подрастающими внуками. Времена были тяжёлые. Войска вермахта и финские войска полностью блокировали Ленинград с суши, отрезав его от остальной страны. Единственной связью с Большой землёй оставалась ледовая трасса через Ладожское озеро. По трассе эвакуировали людей, а также доставляли продовольствие и топливо, но хватало не всем. Нормы хлеба зимой 1941–1942 годов упали до ста двадцати пяти граммов в день для иждивенцев. Каждый день гибли люди от обстрелов, голода и истощения. За то время погибло примерно полтора миллиона человек. Подавляющее большинство — от голода. Несмотря на это, Ленинград продолжал жить своей жизнью, работали школы и заводы. Каждое утро, уходя в школу или на работу, человек не знал, вернётся ли он живым. Именно в такой период истории за свою жизнь боролись герои нашего рассказа: Маша, Ваня и бабушка.
Парадоксально, но самым страшным врагом ленинградцев в тот период оказался вовсе не вооружённый до зубов фашист, а голод, который вместе с ним явился в осаждённый город. «Дорога жизни», по которой поступало продовольствие, работала с чудовищным риском: машины проваливались под лёд, уничтожались под бомбёжками; бывали дни и целые недели, когда поставки вовсе не доходили до города. Отсутствие электричества и воды парализовало хлебозаводы. А к декабрю 1941 года у большинства семей вовсе не оставалось ничего — ни крошки хлеба, ни капли масла. Бабушка стала часто возвращаться с пунктов выдачи с пустыми руками, в слезах. Дети не задавали вопросов. Они всё понимали и терпеливо относились к происходящему. В этом был их маленький героизм.
Сначала они, как и все, ели столярный клей из обоев и варили кожаные ремни, но и эти ресурсы быстро закончились. Чтобы отвлечь детей от чувства голода и страха перед звуками бомбёжки, бабушка очень рано укладывала Машу и Ваню спать, а сама сидела за пустым кухонным столом и о чём-то думала, проливая горькую слезу.
Её руки,исчерченные морщинами и трещинами, лежали неподвижно на столешнице. Она смотрела в темноту подвала, но видела не её. Она смотрела внутрь себя — в ту бездну, куда боялась заглянуть днём. Изредка по её щеке скатывалась слеза и падала на дерево, оставляя тёмный круг. Она не вытирала их. Она думала. Она считала дни, часы, дыхания детей. Дыхания становились всё тише, а в груди у неё самой росла не пустота, а нечто тяжёлое, твёрдое и чёрное, как булыжник с мостовой. Это было решение. Оно ещё не обрело форму, но уже поселилось в ней, отравляя каждую мысль...
Однажды ночью Ваня проснулся от странного звука — негромкого, влажного скрежета за перегородкой. Он приоткрыл глаза. В тусклом свете ночника, работавшего от батарейки, он увидел силуэт бабушки. Она стояла у раковины и что-то острое, длинное методично двигала по камню. Точила. Задремав и снова проснувшись под утро, он услышал уже другой звук — приглушённые шаги, скрип наружной двери. Бабушка куда-то уходила, закутавшись в тёмный платок. И больше не плакала.
Спустя какое-то время снова звучал скрип двери,и вскоре после него раздавались звуки кипящего масла. Но голодных детей разбудил даже не звук, а запах... Это был запах жареного мяса.
Запах был густой, тяжёлый, неслыханный. Он врывался в сон, будоражил подсознание, заставлял сглатывать слюну. Маша заворочалась первой, её худенькое тельце выгнулось на кровати, будто ловило этот запах. Ваня открыл глаза и понял, что не спит. Этот аромат был здесь, настоящий, плыл из-за занавески, отделявшей их угол от крошечной кухоньки. Бабушка не звала их. Она молчала. Слышалось только тихое потрескивание на сковороде.
— Бабуль? — позвала Маша тоненьким, сонным голосом.
Из-за занавески не ответили.
Ваня осторожно сполз с кровати. Он подошёл к щели между занавеской и стеной. Бабушка стояла спиной. Она была неподвижна, будто заворожённая, глядя на сковородку. Над ней клубился жирный, дымный пар. Потом она резко, почти яростно, начала мешать содержимое лопаткой.
— Садитесь, — её голос прозвучал глухо, без интонаций. — Есть будем, — добавила бабушка.
Дети, не веря своему счастью, послушно уселись за стол. Бабушка поставила перед ними две жестяные миски. В каждой лежало несколько небольших, тёмно-коричневых, поджаристых кусочков, плавающих в мутноватом жире. От них валил тот самый немыслимый, дурманящий запах.
— А что это? — прошептала Маша, её глаза стали огромными.
—Мясо, — коротко ответила бабушка. Она не смотрела на них. Её взгляд был прикован к своим рукам, которые она с силой тёрла о фартук.
—Ешь молча, а то немцы отберут, — добавила бабушка.
Ваня, не в силах сопротивляться инстинкту, судорожно зачерпнул кусок. Он был жестковатым, волокнистым, с едва уловимой горчинкой, перебиваемой жареным жиром. Он глотал, почти не жуя, чувствуя, как по его истощённому пищеводу стекает живительное тепло. Маша, робко попробовав, тут же принялась есть, торопливо и жадно.
Бабушка не ела. Она сидела напротив и смотрела на них. Но Ваня, подняв на миг глаза, поймал её взгляд. Это был не взгляд любви или облегчения. Это был взгляд человека, стоящего на краю пропасти. В нём была непроглядная боль, ужас и что-то ещё — окаменелая решимость, от которой становилось холодно внутри, теплее еды.
— Это... конина?.. — неуверенно спросил Ваня, доедая последний кусочек. Вкус был незнакомый, непохожий на смутные воспоминания о довоенной колбасе.
Бабушка резко встала,забрала миски.
—Не конина. Не спрашивай больше, просто ешь и молчи, — нетипично для своей натуры ответила старушка. Но дети не придали этому значения, решив, что бабушка просто сильно вымоталась. Так и было.
Она отвернулась к раковине и начала мыть посуду с такой тщательностью,будто оттирала не жир, а невидимую, липкую кровь. Её плечи под тёплой кофтой слегка вздрагивали.
Маша,согревшаяся и на мгновение забывшая о голоде, уже дремала, прижавшись к Ване. А Ваня сидел и смотрел на спину бабушки. Он вспомнил ночной скрежет точильного камня и её уход на рассвете. Он вспомнил её взгляд. И странный, горьковатый привкус мяса. В его детской голове, затуманенной голодом, родилась первая, смутная и страшная догадка. Он отогнал её, испугавшись. Но она уже поселилась где-то в глубине, рядом с леденящим бабушкиным взглядом. Так продолжалось ещё месяцы, пока зима не закончилась. Люди всё ещё голодали. Они вздрагивали от изумления, когда замечали бабушку в толпе. Её кожа была обычного, человеческого оттенка, характерного для цвета кожи любой другой старушки. В то время как большинство людей были бледными, как снег. Помимо всего прочего, у неё пугающе горели глаза. Не как у дикого зверя, а просто как у здорового, живого человека. Для умирающего от голода Ленинграда это было странностью. После зимы 1942 года на улицах Ленинграда не осталось ни одной кошки, собаки, птицы, крысы... А бабушка и её внуки были живее всех живых и даже поправились. Люди шептались. Они не стали прямо её в чём-то обвинять, но в надлежащие органы обратились. Ситуацию стали прояснять под грифом строжайшей секретности. Через неделю, когда у соседей внезапно пропала маленькая дочь лет тринадцати, следователи тут же подумали о бабушке. Но у них не было доказательств. А исчезновения людей на улице продолжались. Терпение милиции было на исходе. В одну из ночей они проследили за бабушкой.
— «Мы сможем его воскресить!», восторженно повторил отец, передавая телефон супруге. На экране она увидела сайт новой государственной программы : бета-тест «воскрешение». Мария отнеслась к новости крайне скептически, но из уважения к супругу стала читать : Бета-тест программы «воскрешения» это практика по перемещению человеческих нейронов в цифровой носитель в голове гуманоидного робота, внешний вид которого полностью копируется с умирающего пациента. Таким образом, вы получаете точную копию своего родственника, или друга, который полностью наследует от пациента — внешность, и память. Вплоть до привычек. Конец цитаты.
Звучало это всё фантастически, но учёные утверждали что это новая реальность. Люди больше не умирают, если могут за это заплатить. Отец семейства продал всё, что у них было : квартиру, дача, свой автомобиль, автомобиль супруги, и даже некоторую часть одежды, и продолжал вкалывать как проклятый на работе, прежде чем семье стало хватать денег и на съёмное жильё, и на пропитание, и операцию для сына. Операция проводилась по полной предоплате, и когда отец её внёс, внешность его сына полностью отсканировали, и скопировали, отправив полученные данные на создание аватара, а в мозг мальчика вживили чип, который собирал всю его память. В это время родители мальчика, и психологи, которых бесплатно предоставила фирма проекта воскрешения, активно работали над воспоминаниями мальчика, по специальным алгоритмам, разработанным научным сообществом, чтобы корректно скопировать личность...
..Наконец настал день операции. Вовка был бледен, но держался мужественно. Он сжимал руку матери так сильно, что ее кости ныли, но она только улыбалась сквозь слезы. Отец стоял рядом, уставившись на мониторы, будто силой воли мог остановить прыгающие кривые.
- "Все будет хорошо, солнышко", прошептала Мария, гладя сына по волосам. "Ты просто уснешь, а когда проснешься... все плохое останется позади".
Он кивнул, не отпуская ее руку. Его взгляд метнулся к отцу.
- "Пап... а он... я... буду собой?"
- "Будешь", — отец ответил твердо, голос без тени сомнения. "Ты будешь Вовкой. Нашим Вовкой. Просто... в новом, крепком теле. Без боли".
Двери операционной открылись. Санитары осторожно переложили мальчика на каталку. Последнее, что видели родители, — его широко открытые, полные немого вопроса глаза, прежде чем двери с мягким шипением закрылись. Часы в пустой, стерильной комнате ожидания тикали невыносимо громко. Мария не могла сидеть, ходила из угла в угол, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Муж сидел сгорбившись, уставившись в одну точку на линолеуме. Время растянулось, превратилось в тягучую, липкую массу. Через вечность — или через мгновение — загорелся зеленый свет. Появился главный хирург в синих халатах. Усталый, но с легкой улыбкой в уголках глаз :
- «Все прошло успешно. Нейронный перенос завершен. Пациент... субъект... стабилен. Вы можете его увидеть».
Их провели в другую, похожую на гостиничный номер комнату. У окна, спиной к ним, стояла фигура. Невысокая, мальчишеская, в простой хлопковой пижаме. На голове — шапка, скрывающая, как они знали, швы и порты для зарядки. Фигура обернулась. Сердце Марии упало и замерло. Это был Вовка. Каждая веснушка, каждый завиток волос, разрез серых глаз, родинка над бровью. Совершенная копия. Но глаза... В глазах не было знакомого мерцания, той смеси страха, любопытства и упрямства. Взгляд был ясным, спокойным, немного отстраненным, как у человека, только что проснувшегося от очень долгого сна.
- «Мама? Папа?», — голос был его голосом. Точная высота, тембр, легкая хрипотца.
Мария с рыданием бросилась вперед, обвивая его руками. Тело было теплым — искусственный подогрев кожи, — но не живым теплом Вовки. Оно было упругим, слишком правильным. Она чувствовала под пальцами не мягкую кожу, а высокотехнологичный силикон. Он осторожно, почти нерешительно, погладил ее по спине. Движение было правильным, но в нем была какая-то заученность, как у актера, повторяющего жест.
- «Не плачь, мама. Все хорошо».
Отец подошел медленнее. Он смотрел на сына, впитывая каждую деталь. Память подсказывала миллион мелочей: как он морщил нос, думая, как по-особенному вздрагивал левый уголок губ перед улыбкой, как ерзал, когда нервничал.
- «Привет, сын», — сказал отец, и голос его предательски дрогнул.
- «Привет, пап», ответил "Вовка".
Они забрали его домой, в тесную съемную квартиру. Первые дни были похожи на странный, сюрреалистичный сон. Он помнил все: имя первой учительницы, как они ездили на море пять лет назад и он испугался медузы, где лежала его любимая книга про космос. Он правильно реагировал на шутки, сам мог рассказать старый семейный анекдот. Он знал, что ненавидел манную кашу и обожал котлеты с картошкой. Он так же постоянно забывал заправить кровать. Разбрасывал носки по комнате. Спорил до хрипоты о том, кто должен мыть посуду.
Но он не уставал. Не болел. Спал ровно четыре часа в сутки, просыпаясь в одно и то же время. Однажды Мария, зайдя ночью в его комнату, увидела, что он просто сидит на кровати в темноте, уставившись в стену. При ее появлении он тут же улыбнулся и сказал: «Не мог уснуть, думал». Но она знала — он не "не мог уснуть". Ему это было не нужно.
Отец яростно защищал свое создание : «Он просто адаптируется! У него новый мозг, новая жизнь! Он наш сын, его воспоминания, его личность!». Но в его голосе слышалась и оборона, и отчаяние. Он вкладывал в робота все новые истории, фотографии, домашние видео, пытаясь "разбудить" что-то глубже.
А Мария с каждым днем угасала. Она готовила его любимые блюда, но еда была ему не нужна — только питательный гель раз в неделю. Она гладила его по голове, а под пальцами чувствовала не шелк волос, а синтетику. Она ловила его взгляд и видела в нем лишь отражение собственной тоски.
Однажды вечером, когда "Вовка" ушел в школу, мать сидела на кухне, сжимая в руках старую, потрепанную игрушечную машинку — настоящий Вовка обожал ее в шесть лет.
- «Он не наш сын», — тихо сказала она, не глядя на мужа.
- «Он... Он имеет право на жизнь. Мы спасли его!», неуверенно ответил муж.
- «Мы спасли воспоминания. Привычки. Мимику. Мы спасли архив. Не сына», - расстроенно, но твёрдо произнесла мать Вовки.
Они замолчали. Тишину разорвал звук ключа в замке. На пороге появился он — улыбчивый, с легким румянцем на щеках (программа, имитирующая хорошее настроение).
"Я вернулся. На улице здорово, карнавал готовятся к следующему понедельнику. Пойдемте вместе, как тогда?"
Они посмотрели на него -на это чудо технологий, на эту гробницу из силикона и титана, в которую они вложили все: деньги, надежды, душу.
"Пойдем, конечно, сынок",- хрипло сказал отец, и его рука потянулась обнять плечи жены, которая беззвучно плакала, глядя в совершенное, безжизненно-живое лицо своего не рожденного сына.
А за окном, в синих сумерках Москвы-реки, весело мигали огни вечного карнавала, где роботы, такие же, как их мальчик, танцевали, чтобы люди могли на один день забыть, что такое смерть, и что такое — жизнь, проданная за ее бесконечную, бездушную имитацию.
Кормилица
Эта история берёт своё начало в городе Ленинграде в сентябре тысяча девятьсот сорок первого года. Маленькие Маша и Ваня живут в уцелевшем подвале на одной из крайних улиц. Оба родителя и почти все остальные родственники погибли на фронте. С ними осталась только бабушка. Не особо пожилая женщина лет пятидесяти решает полностью посвятить остаток своей жизни защите и уходу за подрастающими внуками. Времена были тяжёлые. Войска вермахта и финские войска полностью блокировали Ленинград с суши, отрезав его от остальной страны. Единственной связью с Большой землёй оставалась ледовая трасса через Ладожское озеро. По трассе эвакуировали людей, а также доставляли продовольствие и топливо, но хватало не всем. Нормы хлеба зимой 1941–1942 годов упали до ста двадцати пяти граммов в день для иждивенцев. Каждый день гибли люди от обстрелов, голода и истощения. За то время погибло примерно полтора миллиона человек. Подавляющее большинство — от голода. Несмотря на это, Ленинград продолжал жить своей жизнью, работали школы и заводы. Каждое утро, уходя в школу или на работу, человек не знал, вернётся ли он живым. Именно в такой период истории за свою жизнь боролись герои нашего рассказа: Маша, Ваня и бабушка.
Парадоксально, но самым страшным врагом ленинградцев в тот период оказался вовсе не вооружённый до зубов фашист, а голод, который вместе с ним явился в осаждённый город. «Дорога жизни», по которой поступало продовольствие, работала с чудовищным риском: машины проваливались под лёд, уничтожались под бомбёжками; бывали дни и целые недели, когда поставки вовсе не доходили до города. Отсутствие электричества и воды парализовало хлебозаводы. А к декабрю 1941 года у большинства семей вовсе не оставалось ничего — ни крошки хлеба, ни капли масла. Бабушка стала часто возвращаться с пунктов выдачи с пустыми руками, в слезах. Дети не задавали вопросов. Они всё понимали и терпеливо относились к происходящему. В этом был их маленький героизм.
Сначала они, как и все, ели столярный клей из обоев и варили кожаные ремни, но и эти ресурсы быстро закончились. Чтобы отвлечь детей от чувства голода и страха перед звуками бомбёжки, бабушка очень рано укладывала Машу и Ваню спать, а сама сидела за пустым кухонным столом и о чём-то думала, проливая горькую слезу.
Её руки,исчерченные морщинами и трещинами, лежали неподвижно на столешнице. Она смотрела в темноту подвала, но видела не её. Она смотрела внутрь себя — в ту бездну, куда боялась заглянуть днём. Изредка по её щеке скатывалась слеза и падала на дерево, оставляя тёмный круг. Она не вытирала их. Она думала. Она считала дни, часы, дыхания детей. Дыхания становились всё тише, а в груди у неё самой росла не пустота, а нечто тяжёлое, твёрдое и чёрное, как булыжник с мостовой. Это было решение. Оно ещё не обрело форму, но уже поселилось в ней, отравляя каждую мысль...
Однажды ночью Ваня проснулся от странного звука — негромкого, влажного скрежета за перегородкой. Он приоткрыл глаза. В тусклом свете ночника, работавшего от батарейки, он увидел силуэт бабушки. Она стояла у раковины и что-то острое, длинное методично двигала по камню. Точила. Задремав и снова проснувшись под утро, он услышал уже другой звук — приглушённые шаги, скрип наружной двери. Бабушка куда-то уходила, закутавшись в тёмный платок. И больше не плакала.
Спустя какое-то время снова звучал скрип двери,и вскоре после него раздавались звуки кипящего масла. Но голодных детей разбудил даже не звук, а запах... Это был запах жареного мяса.
Запах был густой, тяжёлый, неслыханный. Он врывался в сон, будоражил подсознание, заставлял сглатывать слюну. Маша заворочалась первой, её худенькое тельце выгнулось на кровати, будто ловило этот запах. Ваня открыл глаза и понял, что не спит. Этот аромат был здесь, настоящий, плыл из-за занавески, отделявшей их угол от крошечной кухоньки. Бабушка не звала их. Она молчала. Слышалось только тихое потрескивание на сковороде.
— Бабуль? — позвала Маша тоненьким, сонным голосом.
Из-за занавески не ответили.
Ваня осторожно сполз с кровати. Он подошёл к щели между занавеской и стеной. Бабушка стояла спиной. Она была неподвижна, будто заворожённая, глядя на сковородку. Над ней клубился жирный, дымный пар. Потом она резко, почти яростно, начала мешать содержимое лопаткой.
— Садитесь, — её голос прозвучал глухо, без интонаций. — Есть будем, — добавила бабушка.
Дети, не веря своему счастью, послушно уселись за стол. Бабушка поставила перед ними две жестяные миски. В каждой лежало несколько небольших, тёмно-коричневых, поджаристых кусочков, плавающих в мутноватом жире. От них валил тот самый немыслимый, дурманящий запах.
— А что это? — прошептала Маша, её глаза стали огромными.
—Мясо, — коротко ответила бабушка. Она не смотрела на них. Её взгляд был прикован к своим рукам, которые она с силой тёрла о фартук.
—Ешь молча, а то немцы отберут, — добавила бабушка.
Ваня, не в силах сопротивляться инстинкту, судорожно зачерпнул кусок. Он был жестковатым, волокнистым, с едва уловимой горчинкой, перебиваемой жареным жиром. Он глотал, почти не жуя, чувствуя, как по его истощённому пищеводу стекает живительное тепло. Маша, робко попробовав, тут же принялась есть, торопливо и жадно.
Бабушка не ела. Она сидела напротив и смотрела на них. Но Ваня, подняв на миг глаза, поймал её взгляд. Это был не взгляд любви или облегчения. Это был взгляд человека, стоящего на краю пропасти. В нём была непроглядная боль, ужас и что-то ещё — окаменелая решимость, от которой становилось холодно внутри, теплее еды.
— Это... конина?.. — неуверенно спросил Ваня, доедая последний кусочек. Вкус был незнакомый, непохожий на смутные воспоминания о довоенной колбасе.
Бабушка резко встала,забрала миски.
—Не конина. Не спрашивай больше, просто ешь и молчи, — нетипично для своей натуры ответила старушка. Но дети не придали этому значения, решив, что бабушка просто сильно вымоталась. Так и было.
Она отвернулась к раковине и начала мыть посуду с такой тщательностью,будто оттирала не жир, а невидимую, липкую кровь. Её плечи под тёплой кофтой слегка вздрагивали.
Маша,согревшаяся и на мгновение забывшая о голоде, уже дремала, прижавшись к Ване. А Ваня сидел и смотрел на спину бабушки. Он вспомнил ночной скрежет точильного камня и её уход на рассвете. Он вспомнил её взгляд. И странный, горьковатый привкус мяса. В его детской голове, затуманенной голодом, родилась первая, смутная и страшная догадка. Он отогнал её, испугавшись. Но она уже поселилась где-то в глубине, рядом с леденящим бабушкиным взглядом. Так продолжалось ещё месяцы, пока зима не закончилась. Люди всё ещё голодали. Они вздрагивали от изумления, когда замечали бабушку в толпе. Её кожа была обычного, человеческого оттенка, характерного для цвета кожи любой другой старушки. В то время как большинство людей были бледными, как снег. Помимо всего прочего, у неё пугающе горели глаза. Не как у дикого зверя, а просто как у здорового, живого человека. Для умирающего от голода Ленинграда это было странностью. После зимы 1942 года на улицах Ленинграда не осталось ни одной кошки, собаки, птицы, крысы... А бабушка и её внуки были живее всех живых и даже поправились. Люди шептались. Они не стали прямо её в чём-то обвинять, но в надлежащие органы обратились. Ситуацию стали прояснять под грифом строжайшей секретности. Через неделю, когда у соседей внезапно пропала маленькая дочь лет тринадцати, следователи тут же подумали о бабушке. Но у них не было доказательств. А исчезновения людей на улице продолжались. Терпение милиции было на исходе. В одну из ночей они проследили за бабушкой.
