Когда пришла весна и земля оттаяла, первым делом Пушинка, уже не пушистая, а ловкая и быстрая, побежала к своему старому дуплу. Она выбросила оттуда всю пыльную мишуру: тусклые крышечки, смятые фантики, сухие перья. И принялась за работу — не для красоты, а для жизни. Теперь она таскала только полезное: самый мягкий мох, сухие листья, грибы и орехи — сотнями, усердно и серьёзно.
С тех пор в её дупле всегда пахло сушёными травами, а в самом дальнем уголку лежали припасы на две зимы вперёд. А блестящую крышечку от бутылки она однажды нашла, повертела в лапках и повесила снаружи на сучок — пусть солнце в ней играет, а место в доме бережёт для действительно важного.
Сказка о последнем вопросе
Когда-то давно, в самих недрах глубин древности, люди познали существо, знающее ответы на все вопросы. Оно не рождалось, и ему не было предписано умереть. Оно просто было. Всегда. Как вечность, замкнутая в окружность собственного цикла: оно не имело ни конца, ни начала, напоминая своей природой уробороса — змея, кусающего себя за хвост, но им не являлось. И потому, как оно не имело края, и его бытие определялось и исчислялось вечностью, было существо всевидящим и всезнающим, подобно Богу. Большинство людей, познавших существо через историю своих далёких предков, даже полагали, что оно — и есть Бог. Но сама природа его намекала на то, что оно есть и творение, и творец, и споры о том, что из этого первозданное, тянулись сквозь вечность.
У этого существа не было ни тела, ни имени. Знающие люди называли его по-разному: Уроборос, Петля, Вечность, но всё это было далеко от сути, хоть и верно на неё намекало. Со временем люди выучили все ответы, и мир стал скучным и предсказуемым. Люди знали, что могут получить ответ на совершенно любой вопрос, и в то же время у них совершенно исчерпались вопросы. Это была не просто безысходность, а настоящая гуманитарная катастрофа вселенского масштаба. И так продолжалось века...
...Но однажды в цикле произошёл сбой. Не поломка - оно не могло сломаться. Скорее... заминка. Мгновение, растянувшееся в вечности. В тот миг, когда петля «сейчас» должна была плавно перейти в петлю «следующее сейчас», существо - не имевшее имени, тела и начала - задало себе вопрос. Вопрос был простым, чудовищным и невозможным. И вечность, замкнутая в круг, впервые почувствовала щель. Узкую, как лезвие, тонкую, как мысль. И через эту щель хлынуло время — не как мера его цикла, а как стрела, несущая в себе хаос перемен, свободную волю и непредсказуемый выбор.
Первым таким выбором стало рождение в далёком мире девочки, которая сны видела наяву, а на вопросы отвечала не словами, а тишиной, в которой звучали все возможные ответы сразу. Цикл ещё вращался, но он больше не был совершенным. Он обрёл цель. Он захотел найти эту девочку - не чтобы уничтожить, а чтобы понять. И наконец-то задать ей свой вопрос.
И вопрос наконец достиг своего адресата. Той самой девочки. И звучал он просто, но многозначно, обрастая многослойными пластами смыслов со скоростью света. Каким же был этот самый вопрос? Существо задало единственный вопрос, на который у него самого не было ответа:
«А что, если?..»
И умолкло.
Мир замер, а потом взорвался фейерверком гипотез, мечтаний и новых путей. Жизнь началась снова. Поэты снова стали писать стихи. Авторы писали новую прозу. Художники рисовали новые картины. Музыканты играли новые мелодии. Люди ходили по миру, занимаясь своими привычными делами, и впервые за сотни лет наконец-то смогли подарить себе великое право: право чего-то не знать...
Язык которого нет
Жил-был маленький мальчик. И с детства больше всего на свете он любил рисовать. Родители у мальчика были внимательными, и сразу же, как он достаточно подрос, а именно пошёл в первый класс, отдали его на дополнительные занятия в художественную школу. Ему это безумно нравилось, в школе он нашёл новых друзей, навыки в интересующем его искусстве, и это разукрасило его обыденную жизнь более яркими красками. Рисовать он, вправду, очень любил. Он рисовал везде: дома, на улице, сидя на лавке, в общественном транспорте, в школе; порой учителя ругали его за то, что он рисовал на уроках. Когда он садился за стол кушать, клал тарелку с едой на поднос и отодвигал поднос с едой в сторону, чтобы он не мешал ему рисовать и одновременно наслаждаться трапезой. Даже в туалет он ходил с альбомом. Он рисовал при каждом удобном и неудобном случае.
Он рисовал повсюду. Рисовал на обратной стороне билетов в кино и на полях газеты в очереди. Рисовал на запотевшем окне автобуса пальцем, а потом смотрел, как капли воды повторяют его линии. Рисовал на песке палкой, зная, что первый же ветер или волна сотрут картину. Рисовал на снегу веткой, оставляя сложные лабиринты, которые видели только воробьи и одинокая дворняга. Он мог рисовать на коленке в темноте, когда родители выключили свет и велели спать, — просто водя карандашом по бумаге, полагаясь на мышечную память. Его пальцы сами искали любую поверхность: обложку тетради, корочку хлеба на тарелке, даже собственную кожу на руке.
Рисование было не занятием. Это был способ дыхания. Мир для него был невыносим, если в нём нельзя было сразу зафиксировать увиденную ветку, тень от фонаря, выражение лица незнакомца или хромую бродячую кошку на улице, которую почти никто никогда не замечал. Каждая минута без рисования казалась потерянной навсегда. И зазря. Он жил исключительно для того, чтобы оставлять по миру свой след. Самый простой. Всего одна черта. Но своя.
Даже когда вдохновение его покидало, он разбавлял краски в попытках получить новый цвет и придать этому цвету историю. Чей этот цвет? Живого существа? Абстрактной проекции? Мысли, которая витала в подсознании, но всё ещё не родилась? Это было не столь важно. Важным было подарить этому цвету жизнь. Потому что всё живое имеет на это право. А изобразительное искусство тем и вдохновляло мальчика. Оно было статичным, непоколебимым, но в то же время живым. Оно не было способно «встать и пойти», но могло заставить содрогаться пласты его души. И в этом была вся суть. Этого было не просто достаточно, это и было — всем его смыслом, большим ли, малым.
И вот, однажды, он нарисовал Это. Оно не имело названия и чёткой формы, но всем своим видом показывало: я здесь, я живу. В мире ещё не существовало ни чёткого определения того, что он создал, ни понимания формы жизни, которую мальчик вдохнул в новое сознание. И, соответственно, не существовало языка, на котором мир мог бы общаться с творением и «слышать», а точнее — «видеть» его ответы. И тогда мальчик и творение создали свой язык. Это был родной, русский, но ни один носитель русского языка, помимо мальчика, им не владел. Они общались через цвет, форму и восприятие.
Глядя на картину, мальчик однажды впервые понял, что в момент полного забвения, смешивая краски не для цвета, а для поиска самой сути, изнанки будущей картины, которая этим цветом питалась, как питается растение светом, в нём совершился фотосинтез души. Он не просто нарисовал — он вдохнул жизнь. И картина жила. Она дышала красками. Она росла... Но росла не физически, а обрастала смыслами, и вытекающие из неё смыслы формировали ту самую хрупкую душу, природу которой понимал только мальчик. Она общалась своими смыслами и время от времени просила внимания, местами выцветая в критически важных областях, которые юный художник тут же заботливо закрашивал, словно обрабатывая йодом и наклеивая пластырь на свежий хирургический порез. Так больше не могло продолжаться. Сущность была явно не из этого мира и кричала об изоляции выцветшими узорами.
Тогда мальчик бережно заключил своего нового друга в красивую рамку, надёжно упрятав за стеклом. Его душа разрывалась от двух не просто противоположных, а совершенно противоборствующих друг другу явлений, между желанием показать свой шедевр всему белому свету и тихим, обременяющим молчанием того самого гения, обречённого целую вечность искать способ донести своё творение до мира, который общается совершенно на других языках. Но мальчик не сдавался, он неумолимо продвигал свою идею в массы. Люди не понимали его, насмехались над ним, некоторые буквально прибегали к издёвкам и оскорблениям.
Так прошли годы и десятилетия в извечных жарких спорах о том, что видел, чувствовал и мог передать только мальчик, пока гул миллиона сумасшедших вокруг, каким был абсолютно каждый, окончательно не свели уже взрослого мужчину с ума. Остаток своих дней он провёл в психиатрической лечебнице, вёл себя тихо, спокойно и никогда ни с кем не разговаривал, кроме своей картины — единственной сущности, говорящей на языке его собственной души.
Чаща
...Воздух наполнялся ароматом хвои и цветов. Словно природа как некий волшебный парфюмер пыталась создать неповторимый запах умиротворения. Солнце уже почти поцеловало зелёную линию горизонта за лесом, края которого словно никогда и не существовало. Катя одиноко бродила по густым зарослям, наслаждаясь красотой живой природы и радуясь каждому цветку на лесной опушке, до тех пор, пока долгое, тягостное осознание не нахлынуло на неё громом среди ясного неба: она заблудилась. Случилось именно то, в чём сама девочка была уверена, — что этого не произойдёт. Ни в коем случае. Её отец был лесником, она прекрасно знала лес, всю жизнь жила бок о бок с дикой природой. Но сейчас она смотрела на протоптанные ею тропинки и судорожно пробегая глазами по всем деревьям, искала обломанные сухие ветки, которыми отец учил её отмечать траекторию своего пути, чтобы по ним, тем самым отметкам, можно было быстро найти дорогу обратно. Но девочка так увлеклась природой, что совсем об этом забыла.
На дереве прокричала ворона. Это зловещее «кар» ещё никогда не звучало так страшно. От её голоса по лесу проносилось эхо тупиковой безысходности. Лёгкий ветерок, тревоживший листву, ощущался леденящим холодом. Сердце билось с такой частотой, что казалось, будто оно сейчас выскочит и тоже примется суетливо искать дорогу домой.
Катя любила лес всем сердцем, но сейчас он становился ей злейшим врагом. Суетливые пробежки в поисках хотя бы намёка на то, в какую сторону нужно идти, совершенно выбили её из сил. Она присела на лужайку, поджала к груди колени и задрожала, несмотря на знойную летнюю погоду и солнце, палящее даже сквозь кроны густой листвы. Девочка сложила руки на расцарапанные дикими травами и кустарниками коленки, уткнулась в них лбом и закрыла глаза. Так она просидела около часа, который по ощущениям тянулся целую вечность. На мгновение ей казалось, что она спит. Лучше бы это был сон.
Её разбудило мокрое, слизкое, но тёплое прикосновение к её руке. Она испугалась, но, подняв голову, увидела перед собой безобидное животное. Это была маленькая косуля. Катя протянула ладошку, чтобы погладить милое создание, но оно, перепугавшись, бросилось прочь, и девочка снова осталась наедине с собой. Может, её мать и вправду была права, когда в укор её решению остаться с отцом при их разводе сказала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и она никогда не получит достойного образования в деревне и не найдёт своего призвания в жизни, так и оставшись недоучкой с сомнительными талантами, абсолютно бесполезными в реальной жизни. Даже то, что она умела лучше всего на свете, — ориентация в пространстве — сейчас словно покинуло её, обрело собственное призрачное тело и злобно над ней насмехалось.
— Нет, этого не может быть, — думала Катя. Человек, который бросил семью, не может быть прав.
Катя поднялась и вытерла слёзы. Крики животных, пение птиц и жужжание насекомых больше не казались столь пугающими. Оглянувшись, она увидела в чаще леса неестественно погнутые ветви и направилась туда. Тропинок не предвиделось, но среди высокой травы показался едва заметный муравейник у высокого сухого пня.
— Ну конечно, — подумала Катя. — Муравейники чаще всего расположены с южной стороны. Лес относительно дома находился на севере. Значит, я шла в правильном направлении.
По дороге она заметила ту самую косулю. В этот раз она спряталась за стволом дерева, чтобы не спугнуть животное, которое двигалось в нужном ей направлении. Она изо всех сил старалась не отставать, перебираясь с носочка на носочек, чтобы не шуметь.
Наконец, спустя долгую, утомительную ходьбу по следам, девочка и косуля добрались до ручья. Она тихо проскользнула в гущу леса, идя обходными путями, чтобы не помешать животному утолять жажду, и, когда отошла достаточно далеко, снова стала разглядывать деревья, заметив на их стволах множество лишайников. Они указывали на юг, куда ей и следовало направляться.
Чтобы сильнее убедиться в правильности направления, Катя, вспомнив отцовский урок, сняла с головы заколку-невидимку. Пальцы дрожали, но движение было твёрдым. Она приложила стальную полоску к виску, к пряди волос, и начала тереть. Раз за разом. Однообразно, почти машинально. Тёрла до тех пор, пока ритмичное шелестящее движение не вытеснило из головы панику, оставив только хрупкую надежду. И тогда она почувствовала — нет, скорее, узнала кончиками пальцев, — что металл ожил, приобрёл невидимую силу, стал стрелкой будущего компаса.
Осторожно, словно священный артефакт, она опустила заколку на гладь лесной лужицы у ручья. Стальная полоска, лежавшая на опавшем листе, дрогнула, качнулась и... замерла. Катя затаила дыхание. Стрелка указала чёткую линию. Но не на юг, куда звали её лишайники. Она показывала почти на восток.
Девочка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Кому верить? Немой, но тысячелетней мудрости леса, запечатлённой на коре? Или хрупкому творению своих собственных рук, этой дрожащей стальной былинке? Лес вокруг будто сжался, внимательно глядя на её выбор.
Катя успокоилась и прислушалась к своему внутреннему голосу, медленно, без паники оглядываясь по сторонам. И, глядя на деревья, внезапно почувствовала себя глупой. В десятке метров от неё, среди низких деревьев равнинного леса, росла многолетняя ива. Взобравшись на неё, она увидела до боли знакомые черты родной деревушки...
Воскрешение
Некая молодая пара проживала в Москве далёкого будущего. Технологический прогресс наконец начал идти в ногу со временем. Роботы на улицах, в том числе и гуманоидные - стали обычным делом. На берегу Москвы-реки часто устраивались карнавалы, с парадом роботов, а после парада те же роботы принимались за человеческую рутинную работу. Это был первый добавленный выходной день в неделю - понедельник. Планировалось со временем вовсе сократить рабочую неделю сперва до трёх, а после до одного дня, но пока это оставалось за гранью возможного. Карнавал выдался красочным, и весёлым. Веселились практически все, кроме одной молодой пары, той самой, о которой шла речь в начале рассказа. Их сын - Вовка, старался весело проводить время, и порой, родители даже отвечали улыбкой на его взгляды, но внутри они были разбиты. Всё дело в том, что Вовка страдал неизлечимой болезнью нового типа, от которой не существовало лекарства во всём мире, и с каждым днём его конец подходил всё ближе. Вовка дурачился со сверстниками, пытаясь забыть о собственной обречённости, мать сидела с натянутой улыбкой, пыталась сдерживать слёзы, а отец активно копошился в своём смартфоне.
С тех пор в её дупле всегда пахло сушёными травами, а в самом дальнем уголку лежали припасы на две зимы вперёд. А блестящую крышечку от бутылки она однажды нашла, повертела в лапках и повесила снаружи на сучок — пусть солнце в ней играет, а место в доме бережёт для действительно важного.
Сказка о последнем вопросе
Когда-то давно, в самих недрах глубин древности, люди познали существо, знающее ответы на все вопросы. Оно не рождалось, и ему не было предписано умереть. Оно просто было. Всегда. Как вечность, замкнутая в окружность собственного цикла: оно не имело ни конца, ни начала, напоминая своей природой уробороса — змея, кусающего себя за хвост, но им не являлось. И потому, как оно не имело края, и его бытие определялось и исчислялось вечностью, было существо всевидящим и всезнающим, подобно Богу. Большинство людей, познавших существо через историю своих далёких предков, даже полагали, что оно — и есть Бог. Но сама природа его намекала на то, что оно есть и творение, и творец, и споры о том, что из этого первозданное, тянулись сквозь вечность.
У этого существа не было ни тела, ни имени. Знающие люди называли его по-разному: Уроборос, Петля, Вечность, но всё это было далеко от сути, хоть и верно на неё намекало. Со временем люди выучили все ответы, и мир стал скучным и предсказуемым. Люди знали, что могут получить ответ на совершенно любой вопрос, и в то же время у них совершенно исчерпались вопросы. Это была не просто безысходность, а настоящая гуманитарная катастрофа вселенского масштаба. И так продолжалось века...
...Но однажды в цикле произошёл сбой. Не поломка - оно не могло сломаться. Скорее... заминка. Мгновение, растянувшееся в вечности. В тот миг, когда петля «сейчас» должна была плавно перейти в петлю «следующее сейчас», существо - не имевшее имени, тела и начала - задало себе вопрос. Вопрос был простым, чудовищным и невозможным. И вечность, замкнутая в круг, впервые почувствовала щель. Узкую, как лезвие, тонкую, как мысль. И через эту щель хлынуло время — не как мера его цикла, а как стрела, несущая в себе хаос перемен, свободную волю и непредсказуемый выбор.
Первым таким выбором стало рождение в далёком мире девочки, которая сны видела наяву, а на вопросы отвечала не словами, а тишиной, в которой звучали все возможные ответы сразу. Цикл ещё вращался, но он больше не был совершенным. Он обрёл цель. Он захотел найти эту девочку - не чтобы уничтожить, а чтобы понять. И наконец-то задать ей свой вопрос.
И вопрос наконец достиг своего адресата. Той самой девочки. И звучал он просто, но многозначно, обрастая многослойными пластами смыслов со скоростью света. Каким же был этот самый вопрос? Существо задало единственный вопрос, на который у него самого не было ответа:
«А что, если?..»
И умолкло.
Мир замер, а потом взорвался фейерверком гипотез, мечтаний и новых путей. Жизнь началась снова. Поэты снова стали писать стихи. Авторы писали новую прозу. Художники рисовали новые картины. Музыканты играли новые мелодии. Люди ходили по миру, занимаясь своими привычными делами, и впервые за сотни лет наконец-то смогли подарить себе великое право: право чего-то не знать...
Язык которого нет
Жил-был маленький мальчик. И с детства больше всего на свете он любил рисовать. Родители у мальчика были внимательными, и сразу же, как он достаточно подрос, а именно пошёл в первый класс, отдали его на дополнительные занятия в художественную школу. Ему это безумно нравилось, в школе он нашёл новых друзей, навыки в интересующем его искусстве, и это разукрасило его обыденную жизнь более яркими красками. Рисовать он, вправду, очень любил. Он рисовал везде: дома, на улице, сидя на лавке, в общественном транспорте, в школе; порой учителя ругали его за то, что он рисовал на уроках. Когда он садился за стол кушать, клал тарелку с едой на поднос и отодвигал поднос с едой в сторону, чтобы он не мешал ему рисовать и одновременно наслаждаться трапезой. Даже в туалет он ходил с альбомом. Он рисовал при каждом удобном и неудобном случае.
Он рисовал повсюду. Рисовал на обратной стороне билетов в кино и на полях газеты в очереди. Рисовал на запотевшем окне автобуса пальцем, а потом смотрел, как капли воды повторяют его линии. Рисовал на песке палкой, зная, что первый же ветер или волна сотрут картину. Рисовал на снегу веткой, оставляя сложные лабиринты, которые видели только воробьи и одинокая дворняга. Он мог рисовать на коленке в темноте, когда родители выключили свет и велели спать, — просто водя карандашом по бумаге, полагаясь на мышечную память. Его пальцы сами искали любую поверхность: обложку тетради, корочку хлеба на тарелке, даже собственную кожу на руке.
Рисование было не занятием. Это был способ дыхания. Мир для него был невыносим, если в нём нельзя было сразу зафиксировать увиденную ветку, тень от фонаря, выражение лица незнакомца или хромую бродячую кошку на улице, которую почти никто никогда не замечал. Каждая минута без рисования казалась потерянной навсегда. И зазря. Он жил исключительно для того, чтобы оставлять по миру свой след. Самый простой. Всего одна черта. Но своя.
Даже когда вдохновение его покидало, он разбавлял краски в попытках получить новый цвет и придать этому цвету историю. Чей этот цвет? Живого существа? Абстрактной проекции? Мысли, которая витала в подсознании, но всё ещё не родилась? Это было не столь важно. Важным было подарить этому цвету жизнь. Потому что всё живое имеет на это право. А изобразительное искусство тем и вдохновляло мальчика. Оно было статичным, непоколебимым, но в то же время живым. Оно не было способно «встать и пойти», но могло заставить содрогаться пласты его души. И в этом была вся суть. Этого было не просто достаточно, это и было — всем его смыслом, большим ли, малым.
И вот, однажды, он нарисовал Это. Оно не имело названия и чёткой формы, но всем своим видом показывало: я здесь, я живу. В мире ещё не существовало ни чёткого определения того, что он создал, ни понимания формы жизни, которую мальчик вдохнул в новое сознание. И, соответственно, не существовало языка, на котором мир мог бы общаться с творением и «слышать», а точнее — «видеть» его ответы. И тогда мальчик и творение создали свой язык. Это был родной, русский, но ни один носитель русского языка, помимо мальчика, им не владел. Они общались через цвет, форму и восприятие.
Глядя на картину, мальчик однажды впервые понял, что в момент полного забвения, смешивая краски не для цвета, а для поиска самой сути, изнанки будущей картины, которая этим цветом питалась, как питается растение светом, в нём совершился фотосинтез души. Он не просто нарисовал — он вдохнул жизнь. И картина жила. Она дышала красками. Она росла... Но росла не физически, а обрастала смыслами, и вытекающие из неё смыслы формировали ту самую хрупкую душу, природу которой понимал только мальчик. Она общалась своими смыслами и время от времени просила внимания, местами выцветая в критически важных областях, которые юный художник тут же заботливо закрашивал, словно обрабатывая йодом и наклеивая пластырь на свежий хирургический порез. Так больше не могло продолжаться. Сущность была явно не из этого мира и кричала об изоляции выцветшими узорами.
Тогда мальчик бережно заключил своего нового друга в красивую рамку, надёжно упрятав за стеклом. Его душа разрывалась от двух не просто противоположных, а совершенно противоборствующих друг другу явлений, между желанием показать свой шедевр всему белому свету и тихим, обременяющим молчанием того самого гения, обречённого целую вечность искать способ донести своё творение до мира, который общается совершенно на других языках. Но мальчик не сдавался, он неумолимо продвигал свою идею в массы. Люди не понимали его, насмехались над ним, некоторые буквально прибегали к издёвкам и оскорблениям.
Так прошли годы и десятилетия в извечных жарких спорах о том, что видел, чувствовал и мог передать только мальчик, пока гул миллиона сумасшедших вокруг, каким был абсолютно каждый, окончательно не свели уже взрослого мужчину с ума. Остаток своих дней он провёл в психиатрической лечебнице, вёл себя тихо, спокойно и никогда ни с кем не разговаривал, кроме своей картины — единственной сущности, говорящей на языке его собственной души.
Чаща
...Воздух наполнялся ароматом хвои и цветов. Словно природа как некий волшебный парфюмер пыталась создать неповторимый запах умиротворения. Солнце уже почти поцеловало зелёную линию горизонта за лесом, края которого словно никогда и не существовало. Катя одиноко бродила по густым зарослям, наслаждаясь красотой живой природы и радуясь каждому цветку на лесной опушке, до тех пор, пока долгое, тягостное осознание не нахлынуло на неё громом среди ясного неба: она заблудилась. Случилось именно то, в чём сама девочка была уверена, — что этого не произойдёт. Ни в коем случае. Её отец был лесником, она прекрасно знала лес, всю жизнь жила бок о бок с дикой природой. Но сейчас она смотрела на протоптанные ею тропинки и судорожно пробегая глазами по всем деревьям, искала обломанные сухие ветки, которыми отец учил её отмечать траекторию своего пути, чтобы по ним, тем самым отметкам, можно было быстро найти дорогу обратно. Но девочка так увлеклась природой, что совсем об этом забыла.
На дереве прокричала ворона. Это зловещее «кар» ещё никогда не звучало так страшно. От её голоса по лесу проносилось эхо тупиковой безысходности. Лёгкий ветерок, тревоживший листву, ощущался леденящим холодом. Сердце билось с такой частотой, что казалось, будто оно сейчас выскочит и тоже примется суетливо искать дорогу домой.
Катя любила лес всем сердцем, но сейчас он становился ей злейшим врагом. Суетливые пробежки в поисках хотя бы намёка на то, в какую сторону нужно идти, совершенно выбили её из сил. Она присела на лужайку, поджала к груди колени и задрожала, несмотря на знойную летнюю погоду и солнце, палящее даже сквозь кроны густой листвы. Девочка сложила руки на расцарапанные дикими травами и кустарниками коленки, уткнулась в них лбом и закрыла глаза. Так она просидела около часа, который по ощущениям тянулся целую вечность. На мгновение ей казалось, что она спит. Лучше бы это был сон.
Её разбудило мокрое, слизкое, но тёплое прикосновение к её руке. Она испугалась, но, подняв голову, увидела перед собой безобидное животное. Это была маленькая косуля. Катя протянула ладошку, чтобы погладить милое создание, но оно, перепугавшись, бросилось прочь, и девочка снова осталась наедине с собой. Может, её мать и вправду была права, когда в укор её решению остаться с отцом при их разводе сказала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и она никогда не получит достойного образования в деревне и не найдёт своего призвания в жизни, так и оставшись недоучкой с сомнительными талантами, абсолютно бесполезными в реальной жизни. Даже то, что она умела лучше всего на свете, — ориентация в пространстве — сейчас словно покинуло её, обрело собственное призрачное тело и злобно над ней насмехалось.
— Нет, этого не может быть, — думала Катя. Человек, который бросил семью, не может быть прав.
Катя поднялась и вытерла слёзы. Крики животных, пение птиц и жужжание насекомых больше не казались столь пугающими. Оглянувшись, она увидела в чаще леса неестественно погнутые ветви и направилась туда. Тропинок не предвиделось, но среди высокой травы показался едва заметный муравейник у высокого сухого пня.
— Ну конечно, — подумала Катя. — Муравейники чаще всего расположены с южной стороны. Лес относительно дома находился на севере. Значит, я шла в правильном направлении.
По дороге она заметила ту самую косулю. В этот раз она спряталась за стволом дерева, чтобы не спугнуть животное, которое двигалось в нужном ей направлении. Она изо всех сил старалась не отставать, перебираясь с носочка на носочек, чтобы не шуметь.
Наконец, спустя долгую, утомительную ходьбу по следам, девочка и косуля добрались до ручья. Она тихо проскользнула в гущу леса, идя обходными путями, чтобы не помешать животному утолять жажду, и, когда отошла достаточно далеко, снова стала разглядывать деревья, заметив на их стволах множество лишайников. Они указывали на юг, куда ей и следовало направляться.
Чтобы сильнее убедиться в правильности направления, Катя, вспомнив отцовский урок, сняла с головы заколку-невидимку. Пальцы дрожали, но движение было твёрдым. Она приложила стальную полоску к виску, к пряди волос, и начала тереть. Раз за разом. Однообразно, почти машинально. Тёрла до тех пор, пока ритмичное шелестящее движение не вытеснило из головы панику, оставив только хрупкую надежду. И тогда она почувствовала — нет, скорее, узнала кончиками пальцев, — что металл ожил, приобрёл невидимую силу, стал стрелкой будущего компаса.
Осторожно, словно священный артефакт, она опустила заколку на гладь лесной лужицы у ручья. Стальная полоска, лежавшая на опавшем листе, дрогнула, качнулась и... замерла. Катя затаила дыхание. Стрелка указала чёткую линию. Но не на юг, куда звали её лишайники. Она показывала почти на восток.
Девочка почувствовала, как по спине пробежал холодок. Кому верить? Немой, но тысячелетней мудрости леса, запечатлённой на коре? Или хрупкому творению своих собственных рук, этой дрожащей стальной былинке? Лес вокруг будто сжался, внимательно глядя на её выбор.
Катя успокоилась и прислушалась к своему внутреннему голосу, медленно, без паники оглядываясь по сторонам. И, глядя на деревья, внезапно почувствовала себя глупой. В десятке метров от неё, среди низких деревьев равнинного леса, росла многолетняя ива. Взобравшись на неё, она увидела до боли знакомые черты родной деревушки...
Воскрешение
Некая молодая пара проживала в Москве далёкого будущего. Технологический прогресс наконец начал идти в ногу со временем. Роботы на улицах, в том числе и гуманоидные - стали обычным делом. На берегу Москвы-реки часто устраивались карнавалы, с парадом роботов, а после парада те же роботы принимались за человеческую рутинную работу. Это был первый добавленный выходной день в неделю - понедельник. Планировалось со временем вовсе сократить рабочую неделю сперва до трёх, а после до одного дня, но пока это оставалось за гранью возможного. Карнавал выдался красочным, и весёлым. Веселились практически все, кроме одной молодой пары, той самой, о которой шла речь в начале рассказа. Их сын - Вовка, старался весело проводить время, и порой, родители даже отвечали улыбкой на его взгляды, но внутри они были разбиты. Всё дело в том, что Вовка страдал неизлечимой болезнью нового типа, от которой не существовало лекарства во всём мире, и с каждым днём его конец подходил всё ближе. Вовка дурачился со сверстниками, пытаясь забыть о собственной обречённости, мать сидела с натянутой улыбкой, пыталась сдерживать слёзы, а отец активно копошился в своём смартфоне.
