Любимый сокол королевы Анастази был почти так же мал, как и тот, что достался Лео – иссиня-серый, коричневокрылый; хвост же черный, на самых кончиках перьев белая окаемка – отличительный признак редкой, чистой крови.
Освобожденный хозяйкой от пут и клобучка, он на несколько мгновений замер, присев на пружинящих ногах, а потом, подброшенный вверх рукой госпожи, прянул, словно молния.
Вслед за королевой и другие участники охоты начали отпускать своих птиц – те взмывали в небо, ловя распахнутыми крыльями ветер.
По знаку короля спустили собак.
Позабыв обо всем, менестрель глядел, как сокол бросается на вспугнутую собаками добычу, молниеносно и стремительно. Падает, вскинув узкие крылья, заставляя потерять равновесие и скорость, прерывая стремительный полет – и несчастная куропатка ничего не может с этим поделать, лишь встрепенуться жалко и коротко, ловя крыльями предательски ускользающий ветер, пытаясь восстановить непрочную связь, что потеряна навсегда…
На земле ее, еще живую, окружили собаки, не давая ускользнуть, лаем подзывая к себе охотников.
Лео поднял руку, чтобы сокол слетел на нее, огляделся.
Гезина Фем вместе с отцом и братьями сопровождала короля. Платье, облегающее тонкий стан, зашнуровано так тесно, что под тяжелой вышивкой почти незаметна маленькая грудь, распущенные волосы красиво лежат на плечах, на плаще темно-вишневого бархата, что так идет к бледной коже, нежным тонким губам. Хороша, очень даже хороша – если только гордыня может стать истинным украшением женщины.
Лео придержал гнедого, остановился рядом, поклонился, позволил себе долгий взгляд, но девица смотрела мимо него равнодушно-надменно, словно он был не более чем один из охотничьих псов, вертевшихся у ног ее лошади. Не лукавила, не пыталась заманить деланной добродетелью – нет, всего лишь послушная дочь благородного отца, строгая, бесстрастная, неразбуженная…
Впрочем, менестрель тут же забыл о ней, ибо среди шума на мгновение различил голос Анастази, и тронул поводья, поворачивая в ее сторону.
Он держался на расстоянии, позади госпожи Фем, Ульрики Хедеркасс и Удо Лантерса, составлявших непременную свиту королевы на каждой охоте. Тянулся за ними, удерживая на перчатке то и дело хлопающего крыльями сокола, желая поймать один-единственный взгляд, поощрительный, дающий надежду на тайное свидание…
Королева же наблюдала за своим любимцем, не замечая ничего вокруг, и лицо ее засияло нетерпением и восторгом, когда под безжалостным ударом упала на землю очередная жертва. Фалькао не пожелал сразу оставить добычу, и тогда молодой сокольничий подманил его на поднятое вабило, а потом, повернувшись к королеве и поклонившись ей, почтительно сказал:
– Ох, он и зол, моя госпожа… А какой удар! Он ведь ее чуть не напополам располосовал…
Королева, выслушав, удостоила смелого юношу приветливо-небрежной улыбкой и легким кивком головы, и, когда сокол вновь оказался у нее на руке, легко поцеловала его в спинку, там, где сходились лопатки.
Она смотрела на Фалькао как на смелого рыцаря, достойного восхищения, славного победами и благородством, и Лео пожалел, что этот взгляд предназначается не ему.
– Уж не красавица ли Хедеркасс так увлекла менестреля, что он вот-вот позабудет про королевского сокола? – вполголоса сказал Свен Евгении. Памятуя о недавнем разговоре с королем, он, однако, желал утаить от герцогини истинную причину своего интереса. – Едва появившись при дворе, она смутила уже стольких мужчин!
Герцогиня пожала плечами.
– Что в этом дурного?.. Она весела и хороша собой. Да и разве можно запретить менестрелю влюбляться?
– Я удивлен, что он не сделал этого раньше. В Тевольте, как я слышал, ему многое дозволялось…
Евгения презрительно покачала головой. С каждым разом все сильнее раздражала славная вальденбургская забава – злословить по поводу шатких тевольтских нравов.
– Герцог, ты завидуешь ему или желаешь быть на его месте?
Она хлестнула лошадь, та сорвалась в галоп. Свен поспешил нагнать герцогиню – ссориться из-за такого пустяка, как возможное любовное увлечение Лео Вагнера, ему совсем не хотелось.
Все повторялось и повторялось – цветущие луга, крики охотников, лай собак, стремительный, бесшумный полет, когда Лео словно сам взмывал в поднебесье, и от сияющей голубизны, простора и света – а может, от любви? – начинала кружиться голова.
Наконец соколы устали. Устали и их хозяева – от погонь, смеха и яростного азарта – чья же птица окажется лучше? Взревели рога, призывая отставших и слишком увлекшихся преследованием, чтобы ехать назад, к замку, где горят огни, ждет изобильный ужин и представление.
Королева легонько хлопнула Свена Лините по запястью перчатками, которые держала в руке.
– Должна признать, ты весьма азартен, герцог, раз осмеливаешься заключать такие пари! Знал ведь, что я взяла именно Фалькао.
– Верно, моя королева, – отвечал Свен, сожалея не о том, что проиграл королеве, а о том, что своенравная судьба позволила другому оказаться впереди. – Я понимал, чем рискую. Однако, если тебе будет угодно, позже я все же намерен взять реванш…
– Герцог уже думает о реванше, я же понимаю, что вряд ли в другой раз удача так улыбнется мне, – рассмеялся Кристоф Хаккен. – А я не склонен рисковать. Королева, позволь напомнить тебе, что пари заключалось на танец и поцелуй. Соблаговолишь ли ты вознаградить меня?..
Он смотрел ей прямо в глаза, и, наверное, тоже вспоминал их давнишние свидания в Золотом Рассвете. Королева улыбнулась и протянула ему руку, не снимая перчатки:
– Вот тебе моя рука – в знак нашей детской дружбы. Но в нынешнем споре нет победителей, барон Хаккен, ибо ловчее всех оказался Фалькао. Мой поцелуй я оставляю при себе, и нахожу это справедливым… О танце же мы поговорим позже, когда вернемся в Вальденбург.
…Приблизившись к королеве и улучив момент, когда на них никто не смотрел, Лео склонился перед ней, якобы чтобы подправить сбившийся от быстрой скачки чепрак под седлом, и прошептал:
– Приходилось ли тебе видеть что-нибудь столь неотвратимое и устрашающее, и вместо понятного ужаса испытывать восхищение?.. Страсть моя словно этот сокол – великолепный и безжалостный убийца, и я беззащитен перед ней. Но когда я смотрю на тебя, то могу ли желать чего-то иного, чем такая прекрасная погибель для моего сердца?
– Мой милый менестрель, – прошептала она в ответ. – Прости, но ты ничуть не похож на глупую, неповоротливую куропатку. Кроме того, ты заблуждаешься. Любовь не погибель, любовь – это и есть жизнь.
– Если ты утверждаешь, что любовь и есть жизнь, мне остается лишь принять эту истину. Но мудрецы учат, что любое установление следует поверять собственным опытом, и потому я осмеливаюсь просить от тебя доказательств, моя госпожа.
Анастази рассмеялась, мельком глянув по сторонам:
– Ты их получишь, Лео. А теперь поезжай, негоже привлекать столько внимания. Альма все расскажет тебе.
Поворачивая коня, Лео улыбнулся королеве; она же с деланно-строгой гримаской отвела взгляд, пустила белоснежную кобылку вскачь – и менестрель увидел руку, на мгновение поднятую в приветливом жесте.
Женщину и сокола знай только замани!
Тобою прирученные, к тебе летят они.*
_____________
*Кюренберг, средневековый немецкий миннезингер.
***
Король Вольф и королева Маргарита прибыли, как и было условлено, в начале месяца июля, в Свитинов день, много раньше полудня; и вместе с ними множество знатных и благородных рыцарей, с женами, чадами и домочадцами, слугами и оруженосцами, сокольничими и пажами...
Тридцать герольдов возвестили об их появлении, а потом загремели трубы и бюзины, и вот уже рядом с алыми вальденбургскими знаменами заплескались на ветру злато-черные тевольтские стяги. Звучно ударил колокол вальденбургской капеллы, и его голос разнесся по окрестностям, отражаясь от холмов, многократно повторяясь эхом.
Супруги ехали рядом, рука в руке. Анастази вновь, в который уже раз залюбовалась – Вольф высок, строен, улыбчив, и Маргарита по-прежнему так же изящна и нежна, как много лет назад, когда только стала его женой. На тевольтской королеве платье из золотой парчи, шитое золотом, солнце играет на затейливых узорах, сверкает так, что слепит глаза. Маргарита смеется – белая муслиновая вуаль, легкая, почти прозрачная, развевается на ветру, то и дело скрывая ее лицо. Вольф более сдержан, но заметно, что и его это забавляет…
Вспоминая обо всех его посулах, Анастази не могла не восхищаться самоотверженностью Маргариты. Тевольтская королева вела себя с неизменным достоинством и была царственно спокойна даже тогда, когда место в сердце и постели короля занимали другие женщины – а это случалось весьма часто.
По обычаю, вальденбургский король встречал другого государя у ворот замка. Так было и теперь – поравнявшись друг с другом, государи обменялись приветствиями, пожали друг другу руки. Затем торжественно, неторопливо въехали на замковый двор – впереди Торнхельм и Вольф, за ними обе королевы и остальные гости. Спешились, взошли по широким ступеням к распахнутым дверям – все это под несмолкаемый рев труб и гулкие раскаты колокольного звона.
Большой зал по случаю празднества снова украсили гербовыми флагами и шпалерами. Каменного пола не было видно под благоухающим ковром из луговых трав – мята и клевер, донник и лисохвост легко шуршали, будто нашептывая любезности, когда дамы задевали их подолами платьев.
Шут, вертевшийся здесь же, сердито выговаривал сыну:
– И что тебя понесло туда? Гордыня? Быть может, ты сын барона или графа, чтобы позволить себе ее? Или ты мало воевал за своего короля, чтобы теперь выставлять доблесть напоказ, как хвалятся ловкостью бродячие актеры? Да еще выпрашивать дозволение у короля! Не по разуму твое рвение, вот что я тебе…
– Пауль, оставь, – королева отмахнулась; в жесте сквозила легкая досада. – Твой сын будет сражаться в мою честь.
Удо хмуро отмалчивался. И без того хватало забот – подвинуть кресло, подать платок, принести вина. Быть расторопным и при этом не споткнуться о кота – тот, как назло, вальяжно развалился у ног королевы, вытянув широкие лапы, как будто суета и шум ему ничуть не мешали.
– Так значит, этот юноша тоже выйдет на поле? – спросил Вольф. О нежном отношении сестер к шуту, выросшему вместе с ними в замке их отца, ему, безусловно, было давно известно. – Анастази, по чести говоря, я бы не поверил рассказу о том, что король может быть настолько великодушен по отношению к слугам. Но, видимо, твоя нежность способна в любом лесном угрюмце пробудить желание быть щедрым!
– Благодарю, Вольф. Думаю, это следует считать заслугой самого Удо, и награда достойна той преданности, которую этот мальчик уже успел доказать во время … похода три года назад.
Удо, польщенный этими словами, низко поклонился.
– Клянусь, моему господину не придется сожалеть об оказанной мне милости.
– А ты, любезный брат?.. Нет ли у тебя намерения проявить щедрость, и своим словом дозволить Лео Вагнеру участие в турнире?.. Мне известно, что он этого страстно желает и намеревался молить тебя о такой милости…
Король внимательно посмотрел на нее, и ответил то же самое, что ранее говорил ее супруг – есть дела, не терпящие отлагательств, и Лео будет куда полезнее им, если останется среди гостей.
– Ну, Вольф, что за суровость, – рассмеялась Анастази, изображая непринужденность. – Он предан тебе. Такая любовь столь редко встречается в наше время, и заслуживает поощрения. В конце концов, кому, как не вам, королям, решать, что правильно, а что нет?
По лицу тевольтского владыки пробежала смутная, тревожная тень, так не подходящая к доверительной, открытой улыбке.
– Анастази, есть вещи, о которых не следует чересчур распространяться, даже если рискуешь прослыть грубияном и невежей. Хотя, конечно, когда ты смотришь на меня так, мне хочется быть всего лишь простым воином, чтобы с радостью повиноваться тебе, исполнять любую прихоть… Но речь идет о делах королевства, и твой муж об этом осведомлен. Так что прошу тебя, не забивай свою прекрасную головку мудреными мужскими играми, Ази.
С этими словами он поцеловал ей руку, сам подал кубок с вином – знак высшего расположения и доверия.
Анастази прекрасно знала цену этой обходительности, но все же не могла сдержать улыбки – его зеленые глаза сияли, отблескивали золотистыми искрами. Он был все еще изумительно красив, совсем как в дни их юности, хотя разгульная жизнь уже оставила отпечаток на его лице, отяжелила веки, залегла складками в уголках губ.
Она хотела спросить его о том, намерен ли он далее вести переговоры с Конрадом, или дело решат мечи, но подбежал младший сын, схватился за подлокотник ее кресла, торопясь о чем-то рассказать.
Королева разобрала только «Эрих разрешил, а Отто ему…». От волнения Юрген, как обычно, говорил очень быстро, и его нежный голос тонул в общем гуле.
– Мой принц, – она, ласково улыбнувшись, погладила сына по голове; Удо поднял мальчика и усадил к ней на колени. – Ведомо ли тебе, кто перед тобой?
– Да, матушка, – принц посмотрел сначала на нее, потом на Вольфа. Поклонился, приложив руку к сердцу, как делали старшие. – Приветствую вас, тевольтский король…
– Любезный брат и союзник… – тихо подсказала Анастази.
– Любезный брат и союзник моего отца!..
– И я приветствую тебя, принц Юрген из дома Лините, – Вольф, улыбнувшись, также слегка склонил голову; Анастази видела, что и Торнхельм улыбается, глядя на сына. – И повторяю то, что уже говорил ранее твоему отцу и моему возлюбленному брату – мы с нетерпением и сердечной радостью ждем вас в Тевольте. Принц Лотар, твой добрый друг, также будет рад тебя видеть.
Анастази дотронулась до головы сына – так и есть, набегался. Лоб влажный, даже волосы мокрые. Нехорошо.
– Удо, принеси-ка накидку. Я велела Вильберту взять с собой…
Юноша исполнил поручение почти мгновенно; вернувшись, помог королеве хорошенько закутать принца.
– Побудь со мной, Юрген. Передохни немного.
Должно быть, юный принц и вправду очень устал, ибо не стал противиться воле матери. Некоторое время с любопытством оглядывал широкий пиршественный стол, за которым ему еще ни разу не доводилось сидеть, а потом склонил голову королеве на плечо.
– Быть может, вы желаете, моя королева… – начал Удо, когда королева Маргарита и герцогиня Рюттель присоединились к дамам, танцующим рондо, но Анастази лишь покачала головой.
– Я танцую на каждом празднике. Пусть повеселятся без меня.
Торнхельм беседовал с Вольфом и герцогом Лините; королева слушала, не вмешиваясь. Торнхельм несколько раз поворачивался к ней, чтобы посмотреть на спящего сына, и Анастази всякий раз улыбалась супругу, пожимая плечами.
В зале становилось душно, и Клаус Фогель приказал распахнуть двери.
Она заметила наконец старшего сына, который, оставив братьев и сестру, занял место среди юных пажей и оруженосцев. Встретившись с ним взглядом, недовольно приподняла бровь, Эрих же лишь пожал плечами.
– Передай барону, что его поведение неприемлемо, – жестом подозвав к себе распорядителя, тихо сказала королева. – Первенцу рода Кленце негоже на королевском пиру сидеть за одним столом с младшими сыновьями безземельных рыцарей!
Освобожденный хозяйкой от пут и клобучка, он на несколько мгновений замер, присев на пружинящих ногах, а потом, подброшенный вверх рукой госпожи, прянул, словно молния.
Вслед за королевой и другие участники охоты начали отпускать своих птиц – те взмывали в небо, ловя распахнутыми крыльями ветер.
По знаку короля спустили собак.
Позабыв обо всем, менестрель глядел, как сокол бросается на вспугнутую собаками добычу, молниеносно и стремительно. Падает, вскинув узкие крылья, заставляя потерять равновесие и скорость, прерывая стремительный полет – и несчастная куропатка ничего не может с этим поделать, лишь встрепенуться жалко и коротко, ловя крыльями предательски ускользающий ветер, пытаясь восстановить непрочную связь, что потеряна навсегда…
На земле ее, еще живую, окружили собаки, не давая ускользнуть, лаем подзывая к себе охотников.
Лео поднял руку, чтобы сокол слетел на нее, огляделся.
Гезина Фем вместе с отцом и братьями сопровождала короля. Платье, облегающее тонкий стан, зашнуровано так тесно, что под тяжелой вышивкой почти незаметна маленькая грудь, распущенные волосы красиво лежат на плечах, на плаще темно-вишневого бархата, что так идет к бледной коже, нежным тонким губам. Хороша, очень даже хороша – если только гордыня может стать истинным украшением женщины.
Лео придержал гнедого, остановился рядом, поклонился, позволил себе долгий взгляд, но девица смотрела мимо него равнодушно-надменно, словно он был не более чем один из охотничьих псов, вертевшихся у ног ее лошади. Не лукавила, не пыталась заманить деланной добродетелью – нет, всего лишь послушная дочь благородного отца, строгая, бесстрастная, неразбуженная…
Впрочем, менестрель тут же забыл о ней, ибо среди шума на мгновение различил голос Анастази, и тронул поводья, поворачивая в ее сторону.
Он держался на расстоянии, позади госпожи Фем, Ульрики Хедеркасс и Удо Лантерса, составлявших непременную свиту королевы на каждой охоте. Тянулся за ними, удерживая на перчатке то и дело хлопающего крыльями сокола, желая поймать один-единственный взгляд, поощрительный, дающий надежду на тайное свидание…
Королева же наблюдала за своим любимцем, не замечая ничего вокруг, и лицо ее засияло нетерпением и восторгом, когда под безжалостным ударом упала на землю очередная жертва. Фалькао не пожелал сразу оставить добычу, и тогда молодой сокольничий подманил его на поднятое вабило, а потом, повернувшись к королеве и поклонившись ей, почтительно сказал:
– Ох, он и зол, моя госпожа… А какой удар! Он ведь ее чуть не напополам располосовал…
Королева, выслушав, удостоила смелого юношу приветливо-небрежной улыбкой и легким кивком головы, и, когда сокол вновь оказался у нее на руке, легко поцеловала его в спинку, там, где сходились лопатки.
Она смотрела на Фалькао как на смелого рыцаря, достойного восхищения, славного победами и благородством, и Лео пожалел, что этот взгляд предназначается не ему.
– Уж не красавица ли Хедеркасс так увлекла менестреля, что он вот-вот позабудет про королевского сокола? – вполголоса сказал Свен Евгении. Памятуя о недавнем разговоре с королем, он, однако, желал утаить от герцогини истинную причину своего интереса. – Едва появившись при дворе, она смутила уже стольких мужчин!
Герцогиня пожала плечами.
– Что в этом дурного?.. Она весела и хороша собой. Да и разве можно запретить менестрелю влюбляться?
– Я удивлен, что он не сделал этого раньше. В Тевольте, как я слышал, ему многое дозволялось…
Евгения презрительно покачала головой. С каждым разом все сильнее раздражала славная вальденбургская забава – злословить по поводу шатких тевольтских нравов.
– Герцог, ты завидуешь ему или желаешь быть на его месте?
Она хлестнула лошадь, та сорвалась в галоп. Свен поспешил нагнать герцогиню – ссориться из-за такого пустяка, как возможное любовное увлечение Лео Вагнера, ему совсем не хотелось.
Все повторялось и повторялось – цветущие луга, крики охотников, лай собак, стремительный, бесшумный полет, когда Лео словно сам взмывал в поднебесье, и от сияющей голубизны, простора и света – а может, от любви? – начинала кружиться голова.
Наконец соколы устали. Устали и их хозяева – от погонь, смеха и яростного азарта – чья же птица окажется лучше? Взревели рога, призывая отставших и слишком увлекшихся преследованием, чтобы ехать назад, к замку, где горят огни, ждет изобильный ужин и представление.
Королева легонько хлопнула Свена Лините по запястью перчатками, которые держала в руке.
– Должна признать, ты весьма азартен, герцог, раз осмеливаешься заключать такие пари! Знал ведь, что я взяла именно Фалькао.
– Верно, моя королева, – отвечал Свен, сожалея не о том, что проиграл королеве, а о том, что своенравная судьба позволила другому оказаться впереди. – Я понимал, чем рискую. Однако, если тебе будет угодно, позже я все же намерен взять реванш…
– Герцог уже думает о реванше, я же понимаю, что вряд ли в другой раз удача так улыбнется мне, – рассмеялся Кристоф Хаккен. – А я не склонен рисковать. Королева, позволь напомнить тебе, что пари заключалось на танец и поцелуй. Соблаговолишь ли ты вознаградить меня?..
Он смотрел ей прямо в глаза, и, наверное, тоже вспоминал их давнишние свидания в Золотом Рассвете. Королева улыбнулась и протянула ему руку, не снимая перчатки:
– Вот тебе моя рука – в знак нашей детской дружбы. Но в нынешнем споре нет победителей, барон Хаккен, ибо ловчее всех оказался Фалькао. Мой поцелуй я оставляю при себе, и нахожу это справедливым… О танце же мы поговорим позже, когда вернемся в Вальденбург.
…Приблизившись к королеве и улучив момент, когда на них никто не смотрел, Лео склонился перед ней, якобы чтобы подправить сбившийся от быстрой скачки чепрак под седлом, и прошептал:
– Приходилось ли тебе видеть что-нибудь столь неотвратимое и устрашающее, и вместо понятного ужаса испытывать восхищение?.. Страсть моя словно этот сокол – великолепный и безжалостный убийца, и я беззащитен перед ней. Но когда я смотрю на тебя, то могу ли желать чего-то иного, чем такая прекрасная погибель для моего сердца?
– Мой милый менестрель, – прошептала она в ответ. – Прости, но ты ничуть не похож на глупую, неповоротливую куропатку. Кроме того, ты заблуждаешься. Любовь не погибель, любовь – это и есть жизнь.
– Если ты утверждаешь, что любовь и есть жизнь, мне остается лишь принять эту истину. Но мудрецы учат, что любое установление следует поверять собственным опытом, и потому я осмеливаюсь просить от тебя доказательств, моя госпожа.
Анастази рассмеялась, мельком глянув по сторонам:
– Ты их получишь, Лео. А теперь поезжай, негоже привлекать столько внимания. Альма все расскажет тебе.
Поворачивая коня, Лео улыбнулся королеве; она же с деланно-строгой гримаской отвела взгляд, пустила белоснежную кобылку вскачь – и менестрель увидел руку, на мгновение поднятую в приветливом жесте.
Женщину и сокола знай только замани!
Тобою прирученные, к тебе летят они.*
_____________
*Кюренберг, средневековый немецкий миннезингер.
ГЛАВА 14
***
Король Вольф и королева Маргарита прибыли, как и было условлено, в начале месяца июля, в Свитинов день, много раньше полудня; и вместе с ними множество знатных и благородных рыцарей, с женами, чадами и домочадцами, слугами и оруженосцами, сокольничими и пажами...
Тридцать герольдов возвестили об их появлении, а потом загремели трубы и бюзины, и вот уже рядом с алыми вальденбургскими знаменами заплескались на ветру злато-черные тевольтские стяги. Звучно ударил колокол вальденбургской капеллы, и его голос разнесся по окрестностям, отражаясь от холмов, многократно повторяясь эхом.
Супруги ехали рядом, рука в руке. Анастази вновь, в который уже раз залюбовалась – Вольф высок, строен, улыбчив, и Маргарита по-прежнему так же изящна и нежна, как много лет назад, когда только стала его женой. На тевольтской королеве платье из золотой парчи, шитое золотом, солнце играет на затейливых узорах, сверкает так, что слепит глаза. Маргарита смеется – белая муслиновая вуаль, легкая, почти прозрачная, развевается на ветру, то и дело скрывая ее лицо. Вольф более сдержан, но заметно, что и его это забавляет…
Вспоминая обо всех его посулах, Анастази не могла не восхищаться самоотверженностью Маргариты. Тевольтская королева вела себя с неизменным достоинством и была царственно спокойна даже тогда, когда место в сердце и постели короля занимали другие женщины – а это случалось весьма часто.
По обычаю, вальденбургский король встречал другого государя у ворот замка. Так было и теперь – поравнявшись друг с другом, государи обменялись приветствиями, пожали друг другу руки. Затем торжественно, неторопливо въехали на замковый двор – впереди Торнхельм и Вольф, за ними обе королевы и остальные гости. Спешились, взошли по широким ступеням к распахнутым дверям – все это под несмолкаемый рев труб и гулкие раскаты колокольного звона.
Большой зал по случаю празднества снова украсили гербовыми флагами и шпалерами. Каменного пола не было видно под благоухающим ковром из луговых трав – мята и клевер, донник и лисохвост легко шуршали, будто нашептывая любезности, когда дамы задевали их подолами платьев.
Шут, вертевшийся здесь же, сердито выговаривал сыну:
– И что тебя понесло туда? Гордыня? Быть может, ты сын барона или графа, чтобы позволить себе ее? Или ты мало воевал за своего короля, чтобы теперь выставлять доблесть напоказ, как хвалятся ловкостью бродячие актеры? Да еще выпрашивать дозволение у короля! Не по разуму твое рвение, вот что я тебе…
– Пауль, оставь, – королева отмахнулась; в жесте сквозила легкая досада. – Твой сын будет сражаться в мою честь.
Удо хмуро отмалчивался. И без того хватало забот – подвинуть кресло, подать платок, принести вина. Быть расторопным и при этом не споткнуться о кота – тот, как назло, вальяжно развалился у ног королевы, вытянув широкие лапы, как будто суета и шум ему ничуть не мешали.
– Так значит, этот юноша тоже выйдет на поле? – спросил Вольф. О нежном отношении сестер к шуту, выросшему вместе с ними в замке их отца, ему, безусловно, было давно известно. – Анастази, по чести говоря, я бы не поверил рассказу о том, что король может быть настолько великодушен по отношению к слугам. Но, видимо, твоя нежность способна в любом лесном угрюмце пробудить желание быть щедрым!
– Благодарю, Вольф. Думаю, это следует считать заслугой самого Удо, и награда достойна той преданности, которую этот мальчик уже успел доказать во время … похода три года назад.
Удо, польщенный этими словами, низко поклонился.
– Клянусь, моему господину не придется сожалеть об оказанной мне милости.
– А ты, любезный брат?.. Нет ли у тебя намерения проявить щедрость, и своим словом дозволить Лео Вагнеру участие в турнире?.. Мне известно, что он этого страстно желает и намеревался молить тебя о такой милости…
Король внимательно посмотрел на нее, и ответил то же самое, что ранее говорил ее супруг – есть дела, не терпящие отлагательств, и Лео будет куда полезнее им, если останется среди гостей.
– Ну, Вольф, что за суровость, – рассмеялась Анастази, изображая непринужденность. – Он предан тебе. Такая любовь столь редко встречается в наше время, и заслуживает поощрения. В конце концов, кому, как не вам, королям, решать, что правильно, а что нет?
По лицу тевольтского владыки пробежала смутная, тревожная тень, так не подходящая к доверительной, открытой улыбке.
– Анастази, есть вещи, о которых не следует чересчур распространяться, даже если рискуешь прослыть грубияном и невежей. Хотя, конечно, когда ты смотришь на меня так, мне хочется быть всего лишь простым воином, чтобы с радостью повиноваться тебе, исполнять любую прихоть… Но речь идет о делах королевства, и твой муж об этом осведомлен. Так что прошу тебя, не забивай свою прекрасную головку мудреными мужскими играми, Ази.
С этими словами он поцеловал ей руку, сам подал кубок с вином – знак высшего расположения и доверия.
Анастази прекрасно знала цену этой обходительности, но все же не могла сдержать улыбки – его зеленые глаза сияли, отблескивали золотистыми искрами. Он был все еще изумительно красив, совсем как в дни их юности, хотя разгульная жизнь уже оставила отпечаток на его лице, отяжелила веки, залегла складками в уголках губ.
Она хотела спросить его о том, намерен ли он далее вести переговоры с Конрадом, или дело решат мечи, но подбежал младший сын, схватился за подлокотник ее кресла, торопясь о чем-то рассказать.
Королева разобрала только «Эрих разрешил, а Отто ему…». От волнения Юрген, как обычно, говорил очень быстро, и его нежный голос тонул в общем гуле.
– Мой принц, – она, ласково улыбнувшись, погладила сына по голове; Удо поднял мальчика и усадил к ней на колени. – Ведомо ли тебе, кто перед тобой?
– Да, матушка, – принц посмотрел сначала на нее, потом на Вольфа. Поклонился, приложив руку к сердцу, как делали старшие. – Приветствую вас, тевольтский король…
– Любезный брат и союзник… – тихо подсказала Анастази.
– Любезный брат и союзник моего отца!..
– И я приветствую тебя, принц Юрген из дома Лините, – Вольф, улыбнувшись, также слегка склонил голову; Анастази видела, что и Торнхельм улыбается, глядя на сына. – И повторяю то, что уже говорил ранее твоему отцу и моему возлюбленному брату – мы с нетерпением и сердечной радостью ждем вас в Тевольте. Принц Лотар, твой добрый друг, также будет рад тебя видеть.
Анастази дотронулась до головы сына – так и есть, набегался. Лоб влажный, даже волосы мокрые. Нехорошо.
– Удо, принеси-ка накидку. Я велела Вильберту взять с собой…
Юноша исполнил поручение почти мгновенно; вернувшись, помог королеве хорошенько закутать принца.
– Побудь со мной, Юрген. Передохни немного.
Должно быть, юный принц и вправду очень устал, ибо не стал противиться воле матери. Некоторое время с любопытством оглядывал широкий пиршественный стол, за которым ему еще ни разу не доводилось сидеть, а потом склонил голову королеве на плечо.
– Быть может, вы желаете, моя королева… – начал Удо, когда королева Маргарита и герцогиня Рюттель присоединились к дамам, танцующим рондо, но Анастази лишь покачала головой.
– Я танцую на каждом празднике. Пусть повеселятся без меня.
Торнхельм беседовал с Вольфом и герцогом Лините; королева слушала, не вмешиваясь. Торнхельм несколько раз поворачивался к ней, чтобы посмотреть на спящего сына, и Анастази всякий раз улыбалась супругу, пожимая плечами.
В зале становилось душно, и Клаус Фогель приказал распахнуть двери.
Она заметила наконец старшего сына, который, оставив братьев и сестру, занял место среди юных пажей и оруженосцев. Встретившись с ним взглядом, недовольно приподняла бровь, Эрих же лишь пожал плечами.
– Передай барону, что его поведение неприемлемо, – жестом подозвав к себе распорядителя, тихо сказала королева. – Первенцу рода Кленце негоже на королевском пиру сидеть за одним столом с младшими сыновьями безземельных рыцарей!
