За деревянными преградами шевелился и таял лед. Анастази дрожала, словно в лихорадке. Лео не видел ее лица, но чувствовал руки, то пытающиеся оттолкнуть, то падающие бессильно; теплые губы, касающиеся губ, сбивающееся, неровное дыхание:
– Лео, перестань, прошу… Ты меня пугаешь…
Он развернул ее спиной к себе, задирая подол и нижнее платье. Подхватил под живот, притягивая, заставляя нагнуться.
Длинный хвост ее пояса, сплетенный из позолоченных пластин, усыпанный изумрудами, слабо звякнул, ударившись о камни. Полоска света мазнула по обнаженным бедрам, промежность обозначилась темной, манящей тенью.
– Я больше не буду покорным и терпеливым, не обессудь.
Впиваясь пальцами в упругость ее бедер, потянул к себе, резко подался навстречу. Услышал ее крик, тотчас же сменившийся стоном. Они превратились в трепещущий, горячий, непрерывно сокращающийся сгусток соединенной плоти.
Анастази вскрикнула, потом застонала. Боль – или наслаждение?.. Лео впился пальцами в упругость ее бедер. Трепещущий, горячий, непрерывно сокращающийся сгусток соединенной плоти; тяжесть, набухающая с каждым толчком.
Шепот. Слов не разобрать, мелодия же бессмысленна и нежна.
Лео почувствовал, как ее ладонь касается руки, тянет вниз, где пальцы мгновенно становятся влажными…
Он запомнил, как накрыл собой ее красивое, пленительное тело – содрогаясь, тяжело и часто дыша. Удовольствие поглотило, вобрало в себя, как морская пучина утлую рыбацкую лодчонку, и выплеснуло – слепым и беспомощным.
Потом, придя в себя все в той же сырой тьме, он чувствовал, что по-прежнему крепко держит ее – и странно было ощущать свои руки, касающиеся грудей, скользящие по животу и между ног.
– О, как ты восхитительно отдаешься, Ази…
Прижался щекой к ее спине, обнял крепче, не зная, как еще выразить свой восторг. Она, замершая в неудобной и откровенной позе, – словно какая-нибудь простолюдинка, неожиданно для себя самой угодившая господину и не смеющая теперь побеспокоить его, – не ответила, лишь нежно улыбнулась, глядя в пустую стену.
Она оставила менестреля поспешно, словно бежала с поля проигранной битвы. Переступая порог, оглянулась – Лео стоял, прислонившись спиной к стене. Черная котта измята, нелепо задрана, видны распущенные завязки исподнего; пояс валяется на полу, у ног.
Заметив, что она медлит, менестрель повернул голову в ее сторону, слабо улыбнулся:
– Я пережду, прежде чем подняться наверх. Никто не узнает, моя королева. И не забудь светильник…
Альма, бледная, перепуганная, едва завидев госпожу, пролепетала:
– Его величество, ваш супруг, вернулся в замок. Я слышала трубы и шум во дворе… – и только потом, вспомнив об учтивости, склонилась перед королевой. – Прошу прощения, моя госпожа.
– Идем же! Нет, прежде посмотри, в порядке ли платье…
Альма торопливо исполнила требуемое – расправила подол, подтянула шнуровку, разгладила меховую опушку. Анастази встряхнула руками, чтобы тяжелая ткань легла красивей. От левого рукава отлетела маленькая – не больше горошины, – круглая пуговка, поскакала по полу.
– Следуй за мной. И успокойся! Король любит, когда ты весела.
Анастази, по обыкновению, шла быстро, и лишь перед тем, как войти в галерею, на мгновение остановилась, подозвала Альму и быстро сжала ее руку:
– Мне страшно, Альма!.. Не оставляй меня.
Служанка не успела ничего ответить, ибо королева тут же отвернулась. Альма, спохватившись, спрятала оторванную пуговицу в карман на поясе.
К тому времени, когда они вошли в зал, королева вполне овладела собой, и лицо ее выражало умеренную, спокойную радость, с которой надлежит встречать супруга и государя.
Торнхельм встретил ее ласково – обнял, усадил рядом с собой у открытого окна. Анастази устало и послушно склонила голову на плечо мужу.
День выдался солнечный, но нежаркий, и зал Королей выглядел на удивление радостно и празднично – по стенам плясали светлые пятна, теплый ветерок шевелил шпалеры, и казалось, что изображенные на них короли прошлого и впрямь мчатся на охоту, егеря трубят в рога, лают гончие.
…Необходимо подыскать надежное место для встреч – в охотничьем домике теперь постоянно бывают егеря и сокольничие. Меньше времени проводить в Вальденбурге, оставляя замок под любым приличным предлогом. Не скупиться на поощрения для Альмы – и, возможно, Удо? – и быть крайне осмотрительной.
– Да, я совсем забыла сказать тебе, мой дорогой… Один юноша, смелый и честный, дерзнул просить у меня ленту, чтобы с ней выйти на свой первый бой, если его величество король вальденбургский своей милостью решит удовлетворить его смиренную мольбу… – Анастази указала на пажа, который сидел на полу, подогнув ноги под себя, и неторопливо разматывал нитки.
– И что же ты ответила ему?
– Я подивилась его бесстрашию и дерзости и сказала: «Удо, мне не жалко своих лент, я подарю их тебе сколько пожелаешь. Но прежде ты должен бы спросить у короля, дозволяет ли он тебе участвовать в этом турнире и выходить на поединок…». Верно я поступила, или не следовало давать ему напрасную надежду?
Удо вскинул голову, забыв о своем занятии. Королева, выпрямившись, искоса смотрела на мужа, ожидая ответа. Торнхельм легко пожал могучими плечами, одобрительно улыбнулся.
– Этот юноша и вправду смел и честен, и король намерен вознаградить его за преданность; и, пожалуй, в виде исключения мог бы дозволить ему участвовать… в состязаниях оруженосцев, в первый день турнира. Вдруг он отличится настолько, что вскоре после того получит рыцарское звание?..
– Мой господин… – Удо, все еще держа в рука клубок, понялся на ноги и низко поклонился. – Я не знал… Клянусь, вы не пожалеете о милости, которую мне оказали…
Торнхельм качнул головой, поднес сжатую в кулак ладонь к губам, скрывая усмешку.
– Этак он возгордится, мой милый Торнхельм, – рассмеялась Анастази. – И вместо преданного пажа и оруженосца ты вскоре увидишь рядом с собой заносчивого и непокорного мальчишку… Посмотри на него! Ему уже весело!
– Что ж, моя дорогая, ему придется учиться не только сражаться на поле боя, но и жить среди хищников в мирное время. И чем раньше он усвоит все уроки этой науки, тем легче ему придется…
– Ты все слышал, Удо, – обратилась Анастази к пажу. – Будет тебе моя лента. А пока, я думаю, стоит озаботиться тем, кто пришьет ее на твое облачение – так, чтобы другие знали о чести, которой ты удостоился. Думаю, тебе известна одна девушка, которая неплохо справится с этим… Ступай, разыщи ее, пока этого не сделал кто-то более расторопный. Будь смелым – и учтивым, как и подобает истинному рыцарю!..
– Воистину, твою доброту, о великий король, восславят множеством песен! Я слышал, что получить дозволение на участие в турнире для простолюдина – большая редкость…
Лео Вагнер, произнесший эти слова, остановился на пороге; поклонился королю и королеве и приблизился только тогда, когда Торнхельм жестом разрешил ему это.
Должно быть, промозглый холод ледника довольно скоро заставил его покинуть подземелье, подумала Анастази. Однако каков молодец – успел сменить одежду и улыбается так, словно все утро провел в клуатре, греясь на солнце, словно кот.
Она поймала его взгляд, жадный и быстрый; сердце ее забилось чаще, руки задрожали, но она постаралась совладать с собой. Во что бы то ни стало оставаться равнодушной. Ни единого лишнего движения, ни одной благосклонной улыбки…
Но почему же так горят щеки, и так трудно дышать?..
– Если бы я удостоился такой чести, – продолжал менестрель, глядя не на короля, а на пол перед собой. – То считал бы это наивысшим счастьем для себя…
Королева вопросительно приподняла брови, словно удивленная дерзостью его слов. Торнхельм усмехнулся.
– Я знаю, ты славно дерешься, Лео Вагнер, и знаю, как ты горд. Неудивительно, что ты желаешь для себя такого же дозволения, какое только что получил этот славный юноша. Но разве ты мне вассал или слуга? Приедет твой господин – ему и решать. Но, полагаю, ты будешь и ему, и мне более полезен среди гостей, чем на ристалище.
– Что ж, я питаю искреннюю надежду, что юный паж окажется достоин того доверия, которое ты ему оказал, о великий король…
Анастази понимала, что движет им, толкая на еще большее безрассудство, чем все прежние. Терпеливо сносить то, что барона Хаккена привечают с куда большим радушием, чем самого Лео – еще куда ни шло, ибо он аристократ, а значит – свой, равный. Барону простят пьянство и несдержанность в словах, заносчивость и мотовство, лишь бы он не совершал ничего, действительно неподобающего рыцарю. Но видеть, как желторотому мальчишке так легко дается то, о чем сам Лео может только мечтать?..
Торнхельм некоторое время молчал, словно раздумывая, а потом, не глядя на Лео, сказал:
– Твоя досада понятна, менестрель. Но для боев первого дня ты слишком опытен – не драться же тебе с мальчишками? Возможно, твой господин не откажет тебе, ибо, знаю, любит тебя. Пока же мы все с нетерпением ожидаем его прибытия, я хочу предложить тебе другое достойное развлечение. Завтра мы с королевой, – он взял Анастази за руку. – Приглашаем наших гостей на соколиную охоту. Присоединяйся к нам. Пусть никто не вправе будет сказать, что вальденбургский король не ценит своих гостей!
– Осмелюсь напомнить, о великий король, что соколиная охота, так же, как и турнир – привилегия тех, кто имеет свой герб и может доказать свое благородное происхождение…
– Верно, верно. И все же я – король, а ты не простой гость, Лео Вагнер. В моем праве даровать милость по собственному усмотрению. Я привык ценить людей за их собственные заслуги, а не за доброе имя предков – так не отвергай моего радушия.
Торнхельм говорил с улыбкой, поглаживая ладонь Анастази, лежавшую в его руке. Удо, внимательно слушавший своего господина, уловил в его голосе нотки раздражения. Король был утомлен поездкой и желал отдыха.
Юноша, приложив руку к сердцу, попросил разрешения удалиться. Анастази с улыбкой склонила голову.
– Его величество услышал вас; вам же следует исполнять то, что он сказал... А теперь оставьте нас наедине.
…– А ты дурачок, – прошептал Лео, едва они с пажом ступили за порог. – Что тебе до какой-то девицы, служанкиной дочки? Она от тебя не уйдет. Мог бы попросить королеву, чтобы перед боем она сама закрепила ленту на твоих доспехах... – Лео удержал юношу, резко повернувшегося с явным намерением вернуться в зал. – Потом, потом, Удо! Держись достойно. Лучше иди к Альме, пусть и правда покажет тебе, как это делается – на всякий случай...
Едва Удо скрылся в галерее, Лео сделал несколько осторожных шагов назад, ко входу в зал.
– Когда ему исполнится восемнадцать лет, я дам ему замок и землю – в предгорьях, к востоку отсюда, и ожидаю от него верности и сердечной преданности. А с Лео пусть решает Вольф – мне до этого дела нет.
– А ведь он мог бы быть тебе полезен, Торнхельм…
– Я не знаю, чем он мог бы быть полезен нам, Ази, кроме своих песенок, – ах да, кажется, он еще довольно ловко крадет девиц! – но он не получит от меня ни монеты, ни иной благодарности, какие бы ценные сведения ни принес. Предательство всегда дурно пахнет… И закончим на этом. С каких пор тебя интересуют государственные вопросы?
– Ни с каких, – зло сказала Анастази. – И тебя это, кажется, вполне устраивает, не так ли?..
Повисла пауза, и Лео ощутил неприятный холодок в груди, словно Анастази сейчас угрожала какая-то опасность, от которой ее необходимо защитить; и нужно броситься туда, заслонить от удара – но ему ли, выскочке, тягаться с королем?
Торнхельм вдруг рассмеялся:
– Надо же, а я-то думал, что та девчонка уже окончательно превратилась в важную даму и королеву! Ази-Ази…
Послышался шорох одежды, потом негромкий, насмешливо-ласковый возглас Анастази – и Лео усмехнулся, досадуя на свое мягкосердечие.
Что ж, охота так охота, о великий король.
…Прочный замковый мост, казалось, сотрясался от слитного топота десятков копыт. Ворота Вальденбурга были распахнуты настежь, и разноголосое пение рогов разносилось далеко по лесам и равнинам. Король и королева отправлялись на охоту – а с ними свита, сокольничие, егеря, псари и шкодливые мальчишки-пажи…
Анастази, в небрежно наброшенном на плечи алом плаще, расшитом серебром и золотом, ехала впереди всех, рядом с мужем, на прекрасной тонконогой белой лошади, держа на руке сокола. Своего любимца она не доверяла почти никому, и бесстрашно заключала самые смелые пари, ибо знала, что маленький свирепый Фалькао ее не подведет.
– У меня три сокола – выбирай любого, – король обратился к Лео, по привычке держащемуся среди молодых рыцарей. – Не сомневаюсь, ты прекрасно знаешь, как с ними управляться.
Барон Хаккен ехал по левую руку от королевы; Анастази то и дело смеялась его шуткам, и Лео, которого жгли одновременно ревность и жажда обладания, стоило некоторых усилий отвести от нее взгляд.
– Мое происхождение не позволяло мне предаваться столь благородным увеселениям, о великий король, – менестрель, по обычаю, приложил руку к груди и чуть склонил голову. – Я неловок и не имею сноровки, а дурное обращение с чудесными птицами не вызовет у сведущих людей никаких иных чувств, кроме горечи и недовольства…
Торнхельм со смехом прервал его:
– Полно, полно, Лео! Негоже лгать королю. Вряд ли человек вроде тебя, обладающий столь, кхм… разносторонними талантами, ни разу не пробовал себя в таком деле. Твой государь весьма благоволит тебе – так не говори же, что он никогда не позволял разделить с ним радость охоты… Пожалуй, этот будет как раз для тебя – испытай же свою удачу! Молодому ловцу – и охотник под стать!
Говоря так, он жестом подозвал одного из сокольничих. Тот приблизился, держа маленького желтовато-пестрого сокола, который беспокойно передергивал плечами, словно ему не терпелось взмыть в небо.
– Раньше я имел дело только с беркутами, мой король, – Лео с поклоном принял на перчатку захлопавшую крыльями птицу. Сокол вертел головой в клобучке, переминался, привыкая к незнакомой руке. – Они не так изящны, как эта прекрасная птица, не так стремительны, как ястребы и кречеты. Но зато с ними можно затравить даже волка.
– Это так. Но чтобы словить лиса, и хорошего кречета вполне достаточно.
– Давайте заключим пари – чей сокол набьет больше дичи, тому я преподнесу серебряный кубок восточной работы, из самого Намира! – весело крикнул герцог Лините, подъезжая к ним. Лео поклонился и ему:
– Для меня не будет стыда в том, чтобы сразу признать себя проигравшим, благородный герцог.
– А я не готов сказать того же, – объявил Кристоф Хаккен. – И серебряного кубка слишком мало. Я ставлю два серебряных подсвечника в виде раскрывших пасти львов!
Анастази, глядя на мужчин, что-то тихо сказала своему пажу.
– Тому, чей сокол окажется лучше, королева обещает танец! – выкрикнул Удо. – И дозволение поцеловать руку!..
Себастиан Фем поспешил объявить, что уверен в каждой из птиц, и потому ему затруднительно сказать, кому из охотников в этот раз улыбнется своенравная удача.
– Ну, вы, господин Фем, не останетесь внакладе, – вежливо сказал Лео. – Какая бы из них не принесла своему хозяину – или хозяйке – победу, благодарить станут вас…
– Раз королева взяла с собой Фалькао, любой из нас может забыть о победе, – произнес Торнхельм. – Но и сдаваться без борьбы не по мне. Так что вперед!
– Лео, перестань, прошу… Ты меня пугаешь…
Он развернул ее спиной к себе, задирая подол и нижнее платье. Подхватил под живот, притягивая, заставляя нагнуться.
Длинный хвост ее пояса, сплетенный из позолоченных пластин, усыпанный изумрудами, слабо звякнул, ударившись о камни. Полоска света мазнула по обнаженным бедрам, промежность обозначилась темной, манящей тенью.
– Я больше не буду покорным и терпеливым, не обессудь.
Впиваясь пальцами в упругость ее бедер, потянул к себе, резко подался навстречу. Услышал ее крик, тотчас же сменившийся стоном. Они превратились в трепещущий, горячий, непрерывно сокращающийся сгусток соединенной плоти.
Анастази вскрикнула, потом застонала. Боль – или наслаждение?.. Лео впился пальцами в упругость ее бедер. Трепещущий, горячий, непрерывно сокращающийся сгусток соединенной плоти; тяжесть, набухающая с каждым толчком.
Шепот. Слов не разобрать, мелодия же бессмысленна и нежна.
Лео почувствовал, как ее ладонь касается руки, тянет вниз, где пальцы мгновенно становятся влажными…
Он запомнил, как накрыл собой ее красивое, пленительное тело – содрогаясь, тяжело и часто дыша. Удовольствие поглотило, вобрало в себя, как морская пучина утлую рыбацкую лодчонку, и выплеснуло – слепым и беспомощным.
Потом, придя в себя все в той же сырой тьме, он чувствовал, что по-прежнему крепко держит ее – и странно было ощущать свои руки, касающиеся грудей, скользящие по животу и между ног.
– О, как ты восхитительно отдаешься, Ази…
Прижался щекой к ее спине, обнял крепче, не зная, как еще выразить свой восторг. Она, замершая в неудобной и откровенной позе, – словно какая-нибудь простолюдинка, неожиданно для себя самой угодившая господину и не смеющая теперь побеспокоить его, – не ответила, лишь нежно улыбнулась, глядя в пустую стену.
Она оставила менестреля поспешно, словно бежала с поля проигранной битвы. Переступая порог, оглянулась – Лео стоял, прислонившись спиной к стене. Черная котта измята, нелепо задрана, видны распущенные завязки исподнего; пояс валяется на полу, у ног.
Заметив, что она медлит, менестрель повернул голову в ее сторону, слабо улыбнулся:
– Я пережду, прежде чем подняться наверх. Никто не узнает, моя королева. И не забудь светильник…
Альма, бледная, перепуганная, едва завидев госпожу, пролепетала:
– Его величество, ваш супруг, вернулся в замок. Я слышала трубы и шум во дворе… – и только потом, вспомнив об учтивости, склонилась перед королевой. – Прошу прощения, моя госпожа.
– Идем же! Нет, прежде посмотри, в порядке ли платье…
Альма торопливо исполнила требуемое – расправила подол, подтянула шнуровку, разгладила меховую опушку. Анастази встряхнула руками, чтобы тяжелая ткань легла красивей. От левого рукава отлетела маленькая – не больше горошины, – круглая пуговка, поскакала по полу.
– Следуй за мной. И успокойся! Король любит, когда ты весела.
Анастази, по обыкновению, шла быстро, и лишь перед тем, как войти в галерею, на мгновение остановилась, подозвала Альму и быстро сжала ее руку:
– Мне страшно, Альма!.. Не оставляй меня.
Служанка не успела ничего ответить, ибо королева тут же отвернулась. Альма, спохватившись, спрятала оторванную пуговицу в карман на поясе.
К тому времени, когда они вошли в зал, королева вполне овладела собой, и лицо ее выражало умеренную, спокойную радость, с которой надлежит встречать супруга и государя.
Торнхельм встретил ее ласково – обнял, усадил рядом с собой у открытого окна. Анастази устало и послушно склонила голову на плечо мужу.
День выдался солнечный, но нежаркий, и зал Королей выглядел на удивление радостно и празднично – по стенам плясали светлые пятна, теплый ветерок шевелил шпалеры, и казалось, что изображенные на них короли прошлого и впрямь мчатся на охоту, егеря трубят в рога, лают гончие.
…Необходимо подыскать надежное место для встреч – в охотничьем домике теперь постоянно бывают егеря и сокольничие. Меньше времени проводить в Вальденбурге, оставляя замок под любым приличным предлогом. Не скупиться на поощрения для Альмы – и, возможно, Удо? – и быть крайне осмотрительной.
– Да, я совсем забыла сказать тебе, мой дорогой… Один юноша, смелый и честный, дерзнул просить у меня ленту, чтобы с ней выйти на свой первый бой, если его величество король вальденбургский своей милостью решит удовлетворить его смиренную мольбу… – Анастази указала на пажа, который сидел на полу, подогнув ноги под себя, и неторопливо разматывал нитки.
– И что же ты ответила ему?
– Я подивилась его бесстрашию и дерзости и сказала: «Удо, мне не жалко своих лент, я подарю их тебе сколько пожелаешь. Но прежде ты должен бы спросить у короля, дозволяет ли он тебе участвовать в этом турнире и выходить на поединок…». Верно я поступила, или не следовало давать ему напрасную надежду?
Удо вскинул голову, забыв о своем занятии. Королева, выпрямившись, искоса смотрела на мужа, ожидая ответа. Торнхельм легко пожал могучими плечами, одобрительно улыбнулся.
– Этот юноша и вправду смел и честен, и король намерен вознаградить его за преданность; и, пожалуй, в виде исключения мог бы дозволить ему участвовать… в состязаниях оруженосцев, в первый день турнира. Вдруг он отличится настолько, что вскоре после того получит рыцарское звание?..
– Мой господин… – Удо, все еще держа в рука клубок, понялся на ноги и низко поклонился. – Я не знал… Клянусь, вы не пожалеете о милости, которую мне оказали…
Торнхельм качнул головой, поднес сжатую в кулак ладонь к губам, скрывая усмешку.
– Этак он возгордится, мой милый Торнхельм, – рассмеялась Анастази. – И вместо преданного пажа и оруженосца ты вскоре увидишь рядом с собой заносчивого и непокорного мальчишку… Посмотри на него! Ему уже весело!
– Что ж, моя дорогая, ему придется учиться не только сражаться на поле боя, но и жить среди хищников в мирное время. И чем раньше он усвоит все уроки этой науки, тем легче ему придется…
– Ты все слышал, Удо, – обратилась Анастази к пажу. – Будет тебе моя лента. А пока, я думаю, стоит озаботиться тем, кто пришьет ее на твое облачение – так, чтобы другие знали о чести, которой ты удостоился. Думаю, тебе известна одна девушка, которая неплохо справится с этим… Ступай, разыщи ее, пока этого не сделал кто-то более расторопный. Будь смелым – и учтивым, как и подобает истинному рыцарю!..
– Воистину, твою доброту, о великий король, восславят множеством песен! Я слышал, что получить дозволение на участие в турнире для простолюдина – большая редкость…
Лео Вагнер, произнесший эти слова, остановился на пороге; поклонился королю и королеве и приблизился только тогда, когда Торнхельм жестом разрешил ему это.
Должно быть, промозглый холод ледника довольно скоро заставил его покинуть подземелье, подумала Анастази. Однако каков молодец – успел сменить одежду и улыбается так, словно все утро провел в клуатре, греясь на солнце, словно кот.
Она поймала его взгляд, жадный и быстрый; сердце ее забилось чаще, руки задрожали, но она постаралась совладать с собой. Во что бы то ни стало оставаться равнодушной. Ни единого лишнего движения, ни одной благосклонной улыбки…
Но почему же так горят щеки, и так трудно дышать?..
– Если бы я удостоился такой чести, – продолжал менестрель, глядя не на короля, а на пол перед собой. – То считал бы это наивысшим счастьем для себя…
Королева вопросительно приподняла брови, словно удивленная дерзостью его слов. Торнхельм усмехнулся.
– Я знаю, ты славно дерешься, Лео Вагнер, и знаю, как ты горд. Неудивительно, что ты желаешь для себя такого же дозволения, какое только что получил этот славный юноша. Но разве ты мне вассал или слуга? Приедет твой господин – ему и решать. Но, полагаю, ты будешь и ему, и мне более полезен среди гостей, чем на ристалище.
– Что ж, я питаю искреннюю надежду, что юный паж окажется достоин того доверия, которое ты ему оказал, о великий король…
Анастази понимала, что движет им, толкая на еще большее безрассудство, чем все прежние. Терпеливо сносить то, что барона Хаккена привечают с куда большим радушием, чем самого Лео – еще куда ни шло, ибо он аристократ, а значит – свой, равный. Барону простят пьянство и несдержанность в словах, заносчивость и мотовство, лишь бы он не совершал ничего, действительно неподобающего рыцарю. Но видеть, как желторотому мальчишке так легко дается то, о чем сам Лео может только мечтать?..
Торнхельм некоторое время молчал, словно раздумывая, а потом, не глядя на Лео, сказал:
– Твоя досада понятна, менестрель. Но для боев первого дня ты слишком опытен – не драться же тебе с мальчишками? Возможно, твой господин не откажет тебе, ибо, знаю, любит тебя. Пока же мы все с нетерпением ожидаем его прибытия, я хочу предложить тебе другое достойное развлечение. Завтра мы с королевой, – он взял Анастази за руку. – Приглашаем наших гостей на соколиную охоту. Присоединяйся к нам. Пусть никто не вправе будет сказать, что вальденбургский король не ценит своих гостей!
– Осмелюсь напомнить, о великий король, что соколиная охота, так же, как и турнир – привилегия тех, кто имеет свой герб и может доказать свое благородное происхождение…
– Верно, верно. И все же я – король, а ты не простой гость, Лео Вагнер. В моем праве даровать милость по собственному усмотрению. Я привык ценить людей за их собственные заслуги, а не за доброе имя предков – так не отвергай моего радушия.
Торнхельм говорил с улыбкой, поглаживая ладонь Анастази, лежавшую в его руке. Удо, внимательно слушавший своего господина, уловил в его голосе нотки раздражения. Король был утомлен поездкой и желал отдыха.
Юноша, приложив руку к сердцу, попросил разрешения удалиться. Анастази с улыбкой склонила голову.
– Его величество услышал вас; вам же следует исполнять то, что он сказал... А теперь оставьте нас наедине.
…– А ты дурачок, – прошептал Лео, едва они с пажом ступили за порог. – Что тебе до какой-то девицы, служанкиной дочки? Она от тебя не уйдет. Мог бы попросить королеву, чтобы перед боем она сама закрепила ленту на твоих доспехах... – Лео удержал юношу, резко повернувшегося с явным намерением вернуться в зал. – Потом, потом, Удо! Держись достойно. Лучше иди к Альме, пусть и правда покажет тебе, как это делается – на всякий случай...
Едва Удо скрылся в галерее, Лео сделал несколько осторожных шагов назад, ко входу в зал.
– Когда ему исполнится восемнадцать лет, я дам ему замок и землю – в предгорьях, к востоку отсюда, и ожидаю от него верности и сердечной преданности. А с Лео пусть решает Вольф – мне до этого дела нет.
– А ведь он мог бы быть тебе полезен, Торнхельм…
– Я не знаю, чем он мог бы быть полезен нам, Ази, кроме своих песенок, – ах да, кажется, он еще довольно ловко крадет девиц! – но он не получит от меня ни монеты, ни иной благодарности, какие бы ценные сведения ни принес. Предательство всегда дурно пахнет… И закончим на этом. С каких пор тебя интересуют государственные вопросы?
– Ни с каких, – зло сказала Анастази. – И тебя это, кажется, вполне устраивает, не так ли?..
Повисла пауза, и Лео ощутил неприятный холодок в груди, словно Анастази сейчас угрожала какая-то опасность, от которой ее необходимо защитить; и нужно броситься туда, заслонить от удара – но ему ли, выскочке, тягаться с королем?
Торнхельм вдруг рассмеялся:
– Надо же, а я-то думал, что та девчонка уже окончательно превратилась в важную даму и королеву! Ази-Ази…
Послышался шорох одежды, потом негромкий, насмешливо-ласковый возглас Анастази – и Лео усмехнулся, досадуя на свое мягкосердечие.
Что ж, охота так охота, о великий король.
…Прочный замковый мост, казалось, сотрясался от слитного топота десятков копыт. Ворота Вальденбурга были распахнуты настежь, и разноголосое пение рогов разносилось далеко по лесам и равнинам. Король и королева отправлялись на охоту – а с ними свита, сокольничие, егеря, псари и шкодливые мальчишки-пажи…
Анастази, в небрежно наброшенном на плечи алом плаще, расшитом серебром и золотом, ехала впереди всех, рядом с мужем, на прекрасной тонконогой белой лошади, держа на руке сокола. Своего любимца она не доверяла почти никому, и бесстрашно заключала самые смелые пари, ибо знала, что маленький свирепый Фалькао ее не подведет.
– У меня три сокола – выбирай любого, – король обратился к Лео, по привычке держащемуся среди молодых рыцарей. – Не сомневаюсь, ты прекрасно знаешь, как с ними управляться.
Барон Хаккен ехал по левую руку от королевы; Анастази то и дело смеялась его шуткам, и Лео, которого жгли одновременно ревность и жажда обладания, стоило некоторых усилий отвести от нее взгляд.
– Мое происхождение не позволяло мне предаваться столь благородным увеселениям, о великий король, – менестрель, по обычаю, приложил руку к груди и чуть склонил голову. – Я неловок и не имею сноровки, а дурное обращение с чудесными птицами не вызовет у сведущих людей никаких иных чувств, кроме горечи и недовольства…
Торнхельм со смехом прервал его:
– Полно, полно, Лео! Негоже лгать королю. Вряд ли человек вроде тебя, обладающий столь, кхм… разносторонними талантами, ни разу не пробовал себя в таком деле. Твой государь весьма благоволит тебе – так не говори же, что он никогда не позволял разделить с ним радость охоты… Пожалуй, этот будет как раз для тебя – испытай же свою удачу! Молодому ловцу – и охотник под стать!
Говоря так, он жестом подозвал одного из сокольничих. Тот приблизился, держа маленького желтовато-пестрого сокола, который беспокойно передергивал плечами, словно ему не терпелось взмыть в небо.
– Раньше я имел дело только с беркутами, мой король, – Лео с поклоном принял на перчатку захлопавшую крыльями птицу. Сокол вертел головой в клобучке, переминался, привыкая к незнакомой руке. – Они не так изящны, как эта прекрасная птица, не так стремительны, как ястребы и кречеты. Но зато с ними можно затравить даже волка.
– Это так. Но чтобы словить лиса, и хорошего кречета вполне достаточно.
– Давайте заключим пари – чей сокол набьет больше дичи, тому я преподнесу серебряный кубок восточной работы, из самого Намира! – весело крикнул герцог Лините, подъезжая к ним. Лео поклонился и ему:
– Для меня не будет стыда в том, чтобы сразу признать себя проигравшим, благородный герцог.
– А я не готов сказать того же, – объявил Кристоф Хаккен. – И серебряного кубка слишком мало. Я ставлю два серебряных подсвечника в виде раскрывших пасти львов!
Анастази, глядя на мужчин, что-то тихо сказала своему пажу.
– Тому, чей сокол окажется лучше, королева обещает танец! – выкрикнул Удо. – И дозволение поцеловать руку!..
Себастиан Фем поспешил объявить, что уверен в каждой из птиц, и потому ему затруднительно сказать, кому из охотников в этот раз улыбнется своенравная удача.
– Ну, вы, господин Фем, не останетесь внакладе, – вежливо сказал Лео. – Какая бы из них не принесла своему хозяину – или хозяйке – победу, благодарить станут вас…
– Раз королева взяла с собой Фалькао, любой из нас может забыть о победе, – произнес Торнхельм. – Но и сдаваться без борьбы не по мне. Так что вперед!
