Весь вечер Каринтия провела с приклеенной улыбкой на лице, не особо отличаясь от куклы или манекена. В разговорах старшего поколения участия не принимала, говорила только тогда, когда обращались непосредственно к ней, и исключительно то, что полагалось по этикету. Благовоспитанная кукла-принцесса, до тошноты правильная. И скучная, как снулая рыба. В картинах наставника было больше жизни и живых эмоций.
– В общем, я сразу понял, что ничего хорошего у нас не выйдет, но всё равно решил попробовать. А куда деваться, надо значит надо, – с усмешкой сказал Веймар. – Мы прожили вместе почти пять лет. Я регулярно выслушивал, какая безразличная сволочь и что краски и холсты интересуют меня гораздо больше невесты. Но любая попытка просто поговорить, стать ближе упиралась в глухую стену. Нам просто не о чем было разговаривать. А от нотаций, ведения светских бесед, пустых сплетен и обсуждения общих знакомых через полчаса хотелось взвыть и сбежать в мастерскую. Кроме светской жизни, Каринтию не интересовало вообще ничего. Приемы, визиты, посиделки с подругами... она жила своей жизнью, я своей. Когда она не пыталась вылепить... точнее, выпилить из меня идеал мужа в своём понимании, – невесело хмыкнул альтерец. – Потом случилась катастрофа и всем стало не до браков.
А он встретил Ильми. Но к этим воспоминаниям никого, даже под страхом развоплощения не подпустит. Ничто не омрачит её светлый образ в памяти Веймара.
– Погоди, я что-то не поняла, – голос Летты отогнал его от края пучины болезненных воспоминаний. – Если вы не были женаты, то как жили вместе?
– Не знаю, как будут обстоять дела на Альтерре сейчас, – сказал Веймар, – но раньше браки не расторгались. Только при смерти одного их супругов. Да и то, вдовы или вдовцы либо уходили следом за своими половинками, либо жили отшельниками. На новый брак обычно никто не решался. Я знаю только пару исключений за несколько веков. Пройдя даже частичное слияние, супруги настолько настраиваются друг на друга, что разорвать эту связь без последствий практически невозможно. Как и зачать детей от другого партнера, – добавил альтерец. – Поэтому паре одаренных, решивших вступить в брачный союз, разрешалось жить вместе хоть пятьдесят лет, не проходя слияние. Так будущие супруги понимали, подходят они друг другу или нет. Интимная близость до брака тоже не считалась зазорной. Хотя девушки чаще всего дарили невинность женихам, даже если те в будущем и не становились супругами.
– Интересный подход, – задумчиво протянула Летта. – И, наверное, не лишенный смысла.
– Такова наша история, – пожав плечами, ответил Веймар.
– В принципе, у нас похоже. Только с поправкой на многорасовое и многокультурное общество. Тут свои нюансы. Это у вас межмировой или межрасовый союз – нонсенс, чистая кровь и всё такое, куча надуманных запретов, даже одарённому с неодарённым ни-ни. А у нас обычное дело, житейское. Несовместимые расы и так не интересуют друг друга, а совместимые – на то и совместимые, чтоб... совмещаться. Главное, по согласию и взаимному удовольствию, – Летта безмятежно улыбнулась.
– Как вы ещё не выродились, – представить подобное Веймару было трудно, но острого неприятия или отторжения это уже не вызывало. Скорее, сдержанное любопытство.
Крылатая заразительно и от всей души рассмеялась, словно удачной остроумной шутке.
– Ну, так не честно! Это был мой вопрос! – пояснила она своё веселье, пока Веймар не счёл, что она смеётся над ним. – Э-ли-исса кое-что рассказывала на тему продолжения ваших одарённых родов, но её знания – лишь теоретические, а многого она ещё не знает вообще. Альтерра, когда передавала отцу волновой пакет информации о своём мире, это не акцентировала. Тогда были другие задачи. А мне, как экзоцелителю, это интересно с профессиональной медицинской точки зрения. Почему у вас возникла проблема с совместимостью внутри расы и рождением одарённых детей? В ваших эталонных матрицах этого нет. Подобный барьер существует для близкородственных связей, где генетические ошибки просто зашкаливают. Его роль – отсекать эти ошибки и больные ветви древа рода. Но у вас какой-то... искусственный сбой. Вот и любопытно, в какой момент и по какой причине идёт слом механизма передачи четырёхспиральной ДНК, с необратимым вырождением в двуспиральную. Как подобное исправить, а лучше – предупредить.
– Так ты тоже генетик, как Элисса Хаттори? – теперь смешно стало Веймару. Весело над ним потешается Вселенная, ничего не скажешь.
– Нет, не совсем. Это не моя специализация, иначе с задачкой Элис по определению и пробуждению дара у жителей колоний мы бы справились куда быстрей и проще. Но основы молекулярной биологии и генетики учат даже школьники, а целители тем более, – ответила Летта, изящно пригубив напиток из своего бокала. Бездна, она даже это делает так эротично и чувственно, что все мысли путаются и сводятся к её губам. Причём, не только верхним...
– Значит, задачей по возвращению Силы потомкам беженцев тоже занимались вы? – уточнил Веймар, стараясь концентрироваться на этой мысли. А не на том, как кружит голову желание, и как в эту голову бьют импульсы резонанса.
– Не занимались – способствовали. Это входило в пакет договорённостей между нашими мирами и добавило отцу немало седых перьев. Всё-таки ваша раса уникальна, готовых стандартных решений тут просто нет, – Летта задумчиво покачала свой бокал между пальцев. – Глава рода Хаттори около квази-года жила, училась и работала в гиперкубе. Потом они с мужем просто вернулись в ту же точку или интервал времени, из которого уходили. Никто на Альтерре не замечал её отсутствия и не знал об этом, кроме ваших Правящих.
– И ты так просто сообщаешь мне секретную информацию? – хмыкнул альтерец. Теперь многое для него прояснилось и стало на свои места.
– Есть время хранить тайны и время открывать тайны. Это уже не секрет, а история. Наша с вами общая история, – золотисто-янтарные глаза-кристаллы встретились с фиолетовыми, деля на двоих ещё одну тайну.
– А покажешь свой мир? – позволил себе ещё толику любопытства Веймар.
– Тебе ментально показать, или реально? – с хитрым прищуром уточнила гостья из другого измерения.
– Ментально, разумеется, – от перспективы увидеть грозный, неведомый, абсолютно чуждый и пугающий Альвирон вживую Веймара малость передернуло. Четырёхмерный закрытый космос с двумерным временем? Было бы восхитительно подобное нарисовать, но оказаться там самому – Альтерра сохрани. Этот мир казался ему опасным непредсказуемым хищником, от которого лучше держаться как можно дальше. И это вряд ли спасёт.
– Ментально так ментально, – согласилась альвиронка. – А ты нарисуешь мне что-нибудь?
Летта склонила голову к плечу, умильно глядя на него двойными вытянутыми зрачками в раздвоенных капельках янтаря. Зрачки-чёрточки слегка пульсировали, выдавая эмоции. Волнуется, и совершенно не скрывает этого.
– Неожиданно, – слегка растерялся Веймар. Может же заставить или приказать, что угодно. А она просит. Рисовать картинки! – Нарисую, конечно. Не жалко. А что именно?
– Ну, я тебе не мать и не возлюбленная, так что не заморачивайся. Рисуй, что не стыдно подарить пришельцу, – Летта задумалась, глаза-кристаллы слегка затуманились, подёрнулись золотистой дымкой. – Что бы ты хотел передать другому миру о своём, чтобы тебя услышали. Что для тебя важно, что хотел бы запечатлеть, чтобы я тоже запомнила, сохранила в душе и передала потомкам, в будущее. А если я действительно захватчик, что меня остановит, тронет, заставит увидеть твой мир твоим сердцем и отказаться от жестоких коварных планов.
Теперь задумался Веймар. Эта задачка оказалась ещё сложнее и заковыристей, чем поставил перед мальчишкой старый художник. Но и сам он уже не тот десятилетний несмышлёныш, не умеющий кисти в руках держать, а художник по призванию, мечтающий творить шедевры. Что он хотел бы сказать будущему, и что останется после него, даже когда кости рассыплются в пыль, и от той не останется даже атомов? Смог бы он сотворить нечто такое, что остановит завоевателя? Настолько тронет тонкие струны души, что даже враги отступят, пощадят обречённый мир? Это был бы настоящий шедевр, создать который мог бы только истинный гений. Если подобное было бы в принципе возможно. Что могут сделать бесполезные картинки? Может, крылатая решила просто посмеяться над наивным снеговичком. Или снова взять «на слабо», уже печально известной манипуляцией. Ловит его на проверенный крючок вызова и азарта? А смысл. Он и так в её воле.
– Ты не узнаешь, на что способны бесполезные картинки, пока не пошлёшь папины установки в далёкое пешее космоэротическое путешествие и не попробуешь, – совсем неполиткорректно выразилась альвиронская принцесса, совсем непохожая на принцессу. Скорее, на разбойницу, наёмницу, соблазнительницу и Сайнора в одном флаконе. Если такое в принципе возможно.
– А далёкое пешее космоэротическое путешествие – это как? – представить подобное было ещё сложнее, чем шестимерный континуум гиперкуба с четырёхмерным пространством и двумерным временем.
– Это как ты в Альянс летал, только пешком и нахрен, – Летта воспроизвела мыслеобраз мужского полового органа поистине вселенских масштабов, по которому бодро и жизнерадостно шагал космический путешественник, насвистывая похабную песенку.
Веймар уже откровенно расхохотался. За эти пару часов с Леттой он смеялся и радовался больше, чем за четыре сотни лет без неё.
– Разумеется, попробую, – отсмеявшись, решил альтерец. – И кажется, знаю, что нарисовать...
Перед ним материализовался небольшой холст. Белоснежный, как горные вершины или чистый лист. И полная палитра красок – хотя бы в цветах на этот раз ограничений нет. Веймар ненадолго задумался, как отразить свою идею и мысли в образах, формах, тонах и оттенках. Цельный образ в сознании уже возник, осталось оживить его деталями и перенести на холст. Почти как материализация, только не банальной мебели, посуды или напитка, а идеи, чувства и момента. Кажется, он ухватил суть. Остальное руки сделают сами.
Он даже не заметил, как в пальцах возникла кисть. Забыл, что рядом Летта и она наблюдает. От кого получил это задание, тоже вылетело из сферы сознания. Как и всё остальное, кроме холста и красок. Для Веймара перестало существовать всё, кроме мыслеобраза будущего полотна и неудержимого желания творить. Впрочем, как всегда, когда он действительно творил, а не бежал в искусство от боли и безысходности, не затыкал им внутреннюю пустоту и не пытался убить уже мёртвое, бесцветное и безвкусное время. В последние пару веков такие взлёты вдохновения случались всё реже. Пока он почти не забыл, как это. Просто творить, потому что иначе не можешь, как птицы не могут без неба. Просто дышать полной грудью, вдыхая чистое, кристальное настоящее. Просто жить.
Кисть с невероятной скоростью скользила по холсту, творя музыку из красок. Веймар ушёл в какой-то транс, изменённое состояние сознания, другое измерение. Кисть в его руке двигалась всё быстрее и стремительнее, стараясь успеть за мыслью, уловить неуловимое и передать непередаваемое. Она становилась короче и длинней, мягче и жёстче, воздушнее и плотнее, постоянно меняла толщину и форму, оставляя на холсте то размытые акварельные пятна, то тончайшие контуры и безукоризненные штрихи.
Изредка Веймар забывался, и кисть уходила в свободный полёт вслед за полётом вдохновения. Только травма руки и нарушенная моторика ограничивала его в скорости и технике, напоминая о себе ноющей пульсирующей болью, как любой несросшийся перелом. Веймар слегка морщился, вынужденный двигать кистью руки медленнее и осторожнее. Пальцы немели, казались чужими и деревянными, их движения – грубыми и дилетантскими, непослушная рука физически не способна была двигаться так и делать то, что альтерец от неё хотел. Но это было ничто по сравнению с теми эмоциями, что выплёскивались на холст, играя живыми красками.
На холсте уже проявлялись очертания пейзажа, с каждой секундой обретающего чёткость, детальность, глубину, объём. Летта почти сразу узнала это место, где они находились сейчас. Лучшей натуры просто не найти. Это же первозданное озеро, дремлющее под облачным одеялом, согретое ниточными лучиками двух солнц. Водопадики-порожки, играющие радужными переливами, солнечными зайчиками и хрустальными переливами. Тёплый луч, отражённый гранями бокала, прозрачная синь и блики на воде. Пушистые хвойные великаны на фоне белоснежных горных вершин, и мягкий звездчатый мох, которого так и хочется коснуться рукой, пробежаться босиком, как в детстве. Нежно-сиреневые цветы с двумя слоями бархатистых лепестков, которых у озера не было в реальности –но на картине они казались живыми и мерцали, как кристаллы или звёздочки. Летта даже ощутила их тонкий аромат, почти увидела в озёрной глубине тёмные силуэты рыб, таинственные пещеры, новорождённые кристаллы и нежное сияние альгиума. Казалось, она слышит, как бьется живое сердце Альтерры. Будто в картине спрятано, скрыто ещё одно измерение. Тайна. Разумеется, иллюзия. Но реальнее самой реальности. В которую неудержимо хотелось поверить. И невозможно забыть. Сами контуры, композиция, светотени складывались в форму колыбели. Уже на подсознании, каком-то другом измерении, выходя даже не из плоскости холста, а за пределы объёма. В бесконечность. Веймар, обычный трёхмерный художник, создавал не просто объёмный живой срез реальности, а компактное пространство переменной мерности. Летта ни в одной из множества жизней не встречала подобного. Бездонная личная и родовая память просто молчали.
В самом процессе творения было что-то завораживающее. Гипнотическое. Невероятное. Волшебное. Летта с растущим восторгом наблюдала со стороны, как из белого холста и пятен краски рождается чудо. Волшебство. Не то, что давно стало повседневностью и рутиной, а то ощущение чуда, что бывает только в детстве. Когда ещё веришь в добрые сказки и видишь цветные сны, от каждого дня ждёшь радости, подарков и чудес, а душа ещё не знает ни подлости, ни утрат, ни лжи, ни боли. Летта тихонько замерла, чтобы не спугнуть маленькую тайну. Лишь осторожно переключилась на магическое зрение.
Узоры и плетения удивительной красоты из нитей Силы напоминали паутинки. Или звёздные карты. Красивые, совершенные сети. Но помимо этих нитей было что-то ещё. Что-то большее. Можно было бы потом спросить, но Веймар и сам не понимал. Он просто творил.
Изображение отличалось почти фотографической или голографической точностью, но отличалось от фото или голограммы, как живое существо – от иллюзора, фантома или биоробота. В нём ощущалась жизнь. Даже больше, чем порой в живых существах. Что-то родное и до боли близкое, как небо, родительский дом или улыбка ребёнка. То, за что не жаль жизни, что нужно защитить любой ценой, за что бороться до последней капли крови и Силы. Начало начал и святыня святынь. Веймару как-то удалось одушевить своё творение. Вложить в него искру жизни.
Каждый листик, каждая травинка или капелька на холсте дышала жизнью. Трепетной, хрупкой, трогательной жизнью, дремлющей в колыбели. Веймар нанёс последние штрихи, добавив полотну объёма, глубины и какой-то прозрачности, не просто оживляя созданное, а одушевляя.
– В общем, я сразу понял, что ничего хорошего у нас не выйдет, но всё равно решил попробовать. А куда деваться, надо значит надо, – с усмешкой сказал Веймар. – Мы прожили вместе почти пять лет. Я регулярно выслушивал, какая безразличная сволочь и что краски и холсты интересуют меня гораздо больше невесты. Но любая попытка просто поговорить, стать ближе упиралась в глухую стену. Нам просто не о чем было разговаривать. А от нотаций, ведения светских бесед, пустых сплетен и обсуждения общих знакомых через полчаса хотелось взвыть и сбежать в мастерскую. Кроме светской жизни, Каринтию не интересовало вообще ничего. Приемы, визиты, посиделки с подругами... она жила своей жизнью, я своей. Когда она не пыталась вылепить... точнее, выпилить из меня идеал мужа в своём понимании, – невесело хмыкнул альтерец. – Потом случилась катастрофа и всем стало не до браков.
А он встретил Ильми. Но к этим воспоминаниям никого, даже под страхом развоплощения не подпустит. Ничто не омрачит её светлый образ в памяти Веймара.
– Погоди, я что-то не поняла, – голос Летты отогнал его от края пучины болезненных воспоминаний. – Если вы не были женаты, то как жили вместе?
– Не знаю, как будут обстоять дела на Альтерре сейчас, – сказал Веймар, – но раньше браки не расторгались. Только при смерти одного их супругов. Да и то, вдовы или вдовцы либо уходили следом за своими половинками, либо жили отшельниками. На новый брак обычно никто не решался. Я знаю только пару исключений за несколько веков. Пройдя даже частичное слияние, супруги настолько настраиваются друг на друга, что разорвать эту связь без последствий практически невозможно. Как и зачать детей от другого партнера, – добавил альтерец. – Поэтому паре одаренных, решивших вступить в брачный союз, разрешалось жить вместе хоть пятьдесят лет, не проходя слияние. Так будущие супруги понимали, подходят они друг другу или нет. Интимная близость до брака тоже не считалась зазорной. Хотя девушки чаще всего дарили невинность женихам, даже если те в будущем и не становились супругами.
– Интересный подход, – задумчиво протянула Летта. – И, наверное, не лишенный смысла.
– Такова наша история, – пожав плечами, ответил Веймар.
– В принципе, у нас похоже. Только с поправкой на многорасовое и многокультурное общество. Тут свои нюансы. Это у вас межмировой или межрасовый союз – нонсенс, чистая кровь и всё такое, куча надуманных запретов, даже одарённому с неодарённым ни-ни. А у нас обычное дело, житейское. Несовместимые расы и так не интересуют друг друга, а совместимые – на то и совместимые, чтоб... совмещаться. Главное, по согласию и взаимному удовольствию, – Летта безмятежно улыбнулась.
– Как вы ещё не выродились, – представить подобное Веймару было трудно, но острого неприятия или отторжения это уже не вызывало. Скорее, сдержанное любопытство.
Крылатая заразительно и от всей души рассмеялась, словно удачной остроумной шутке.
– Ну, так не честно! Это был мой вопрос! – пояснила она своё веселье, пока Веймар не счёл, что она смеётся над ним. – Э-ли-исса кое-что рассказывала на тему продолжения ваших одарённых родов, но её знания – лишь теоретические, а многого она ещё не знает вообще. Альтерра, когда передавала отцу волновой пакет информации о своём мире, это не акцентировала. Тогда были другие задачи. А мне, как экзоцелителю, это интересно с профессиональной медицинской точки зрения. Почему у вас возникла проблема с совместимостью внутри расы и рождением одарённых детей? В ваших эталонных матрицах этого нет. Подобный барьер существует для близкородственных связей, где генетические ошибки просто зашкаливают. Его роль – отсекать эти ошибки и больные ветви древа рода. Но у вас какой-то... искусственный сбой. Вот и любопытно, в какой момент и по какой причине идёт слом механизма передачи четырёхспиральной ДНК, с необратимым вырождением в двуспиральную. Как подобное исправить, а лучше – предупредить.
– Так ты тоже генетик, как Элисса Хаттори? – теперь смешно стало Веймару. Весело над ним потешается Вселенная, ничего не скажешь.
– Нет, не совсем. Это не моя специализация, иначе с задачкой Элис по определению и пробуждению дара у жителей колоний мы бы справились куда быстрей и проще. Но основы молекулярной биологии и генетики учат даже школьники, а целители тем более, – ответила Летта, изящно пригубив напиток из своего бокала. Бездна, она даже это делает так эротично и чувственно, что все мысли путаются и сводятся к её губам. Причём, не только верхним...
– Значит, задачей по возвращению Силы потомкам беженцев тоже занимались вы? – уточнил Веймар, стараясь концентрироваться на этой мысли. А не на том, как кружит голову желание, и как в эту голову бьют импульсы резонанса.
– Не занимались – способствовали. Это входило в пакет договорённостей между нашими мирами и добавило отцу немало седых перьев. Всё-таки ваша раса уникальна, готовых стандартных решений тут просто нет, – Летта задумчиво покачала свой бокал между пальцев. – Глава рода Хаттори около квази-года жила, училась и работала в гиперкубе. Потом они с мужем просто вернулись в ту же точку или интервал времени, из которого уходили. Никто на Альтерре не замечал её отсутствия и не знал об этом, кроме ваших Правящих.
– И ты так просто сообщаешь мне секретную информацию? – хмыкнул альтерец. Теперь многое для него прояснилось и стало на свои места.
– Есть время хранить тайны и время открывать тайны. Это уже не секрет, а история. Наша с вами общая история, – золотисто-янтарные глаза-кристаллы встретились с фиолетовыми, деля на двоих ещё одну тайну.
– А покажешь свой мир? – позволил себе ещё толику любопытства Веймар.
– Тебе ментально показать, или реально? – с хитрым прищуром уточнила гостья из другого измерения.
– Ментально, разумеется, – от перспективы увидеть грозный, неведомый, абсолютно чуждый и пугающий Альвирон вживую Веймара малость передернуло. Четырёхмерный закрытый космос с двумерным временем? Было бы восхитительно подобное нарисовать, но оказаться там самому – Альтерра сохрани. Этот мир казался ему опасным непредсказуемым хищником, от которого лучше держаться как можно дальше. И это вряд ли спасёт.
– Ментально так ментально, – согласилась альвиронка. – А ты нарисуешь мне что-нибудь?
Летта склонила голову к плечу, умильно глядя на него двойными вытянутыми зрачками в раздвоенных капельках янтаря. Зрачки-чёрточки слегка пульсировали, выдавая эмоции. Волнуется, и совершенно не скрывает этого.
– Неожиданно, – слегка растерялся Веймар. Может же заставить или приказать, что угодно. А она просит. Рисовать картинки! – Нарисую, конечно. Не жалко. А что именно?
– Ну, я тебе не мать и не возлюбленная, так что не заморачивайся. Рисуй, что не стыдно подарить пришельцу, – Летта задумалась, глаза-кристаллы слегка затуманились, подёрнулись золотистой дымкой. – Что бы ты хотел передать другому миру о своём, чтобы тебя услышали. Что для тебя важно, что хотел бы запечатлеть, чтобы я тоже запомнила, сохранила в душе и передала потомкам, в будущее. А если я действительно захватчик, что меня остановит, тронет, заставит увидеть твой мир твоим сердцем и отказаться от жестоких коварных планов.
Теперь задумался Веймар. Эта задачка оказалась ещё сложнее и заковыристей, чем поставил перед мальчишкой старый художник. Но и сам он уже не тот десятилетний несмышлёныш, не умеющий кисти в руках держать, а художник по призванию, мечтающий творить шедевры. Что он хотел бы сказать будущему, и что останется после него, даже когда кости рассыплются в пыль, и от той не останется даже атомов? Смог бы он сотворить нечто такое, что остановит завоевателя? Настолько тронет тонкие струны души, что даже враги отступят, пощадят обречённый мир? Это был бы настоящий шедевр, создать который мог бы только истинный гений. Если подобное было бы в принципе возможно. Что могут сделать бесполезные картинки? Может, крылатая решила просто посмеяться над наивным снеговичком. Или снова взять «на слабо», уже печально известной манипуляцией. Ловит его на проверенный крючок вызова и азарта? А смысл. Он и так в её воле.
– Ты не узнаешь, на что способны бесполезные картинки, пока не пошлёшь папины установки в далёкое пешее космоэротическое путешествие и не попробуешь, – совсем неполиткорректно выразилась альвиронская принцесса, совсем непохожая на принцессу. Скорее, на разбойницу, наёмницу, соблазнительницу и Сайнора в одном флаконе. Если такое в принципе возможно.
– А далёкое пешее космоэротическое путешествие – это как? – представить подобное было ещё сложнее, чем шестимерный континуум гиперкуба с четырёхмерным пространством и двумерным временем.
– Это как ты в Альянс летал, только пешком и нахрен, – Летта воспроизвела мыслеобраз мужского полового органа поистине вселенских масштабов, по которому бодро и жизнерадостно шагал космический путешественник, насвистывая похабную песенку.
Веймар уже откровенно расхохотался. За эти пару часов с Леттой он смеялся и радовался больше, чем за четыре сотни лет без неё.
– Разумеется, попробую, – отсмеявшись, решил альтерец. – И кажется, знаю, что нарисовать...
Перед ним материализовался небольшой холст. Белоснежный, как горные вершины или чистый лист. И полная палитра красок – хотя бы в цветах на этот раз ограничений нет. Веймар ненадолго задумался, как отразить свою идею и мысли в образах, формах, тонах и оттенках. Цельный образ в сознании уже возник, осталось оживить его деталями и перенести на холст. Почти как материализация, только не банальной мебели, посуды или напитка, а идеи, чувства и момента. Кажется, он ухватил суть. Остальное руки сделают сами.
Он даже не заметил, как в пальцах возникла кисть. Забыл, что рядом Летта и она наблюдает. От кого получил это задание, тоже вылетело из сферы сознания. Как и всё остальное, кроме холста и красок. Для Веймара перестало существовать всё, кроме мыслеобраза будущего полотна и неудержимого желания творить. Впрочем, как всегда, когда он действительно творил, а не бежал в искусство от боли и безысходности, не затыкал им внутреннюю пустоту и не пытался убить уже мёртвое, бесцветное и безвкусное время. В последние пару веков такие взлёты вдохновения случались всё реже. Пока он почти не забыл, как это. Просто творить, потому что иначе не можешь, как птицы не могут без неба. Просто дышать полной грудью, вдыхая чистое, кристальное настоящее. Просто жить.
Кисть с невероятной скоростью скользила по холсту, творя музыку из красок. Веймар ушёл в какой-то транс, изменённое состояние сознания, другое измерение. Кисть в его руке двигалась всё быстрее и стремительнее, стараясь успеть за мыслью, уловить неуловимое и передать непередаваемое. Она становилась короче и длинней, мягче и жёстче, воздушнее и плотнее, постоянно меняла толщину и форму, оставляя на холсте то размытые акварельные пятна, то тончайшие контуры и безукоризненные штрихи.
Изредка Веймар забывался, и кисть уходила в свободный полёт вслед за полётом вдохновения. Только травма руки и нарушенная моторика ограничивала его в скорости и технике, напоминая о себе ноющей пульсирующей болью, как любой несросшийся перелом. Веймар слегка морщился, вынужденный двигать кистью руки медленнее и осторожнее. Пальцы немели, казались чужими и деревянными, их движения – грубыми и дилетантскими, непослушная рука физически не способна была двигаться так и делать то, что альтерец от неё хотел. Но это было ничто по сравнению с теми эмоциями, что выплёскивались на холст, играя живыми красками.
На холсте уже проявлялись очертания пейзажа, с каждой секундой обретающего чёткость, детальность, глубину, объём. Летта почти сразу узнала это место, где они находились сейчас. Лучшей натуры просто не найти. Это же первозданное озеро, дремлющее под облачным одеялом, согретое ниточными лучиками двух солнц. Водопадики-порожки, играющие радужными переливами, солнечными зайчиками и хрустальными переливами. Тёплый луч, отражённый гранями бокала, прозрачная синь и блики на воде. Пушистые хвойные великаны на фоне белоснежных горных вершин, и мягкий звездчатый мох, которого так и хочется коснуться рукой, пробежаться босиком, как в детстве. Нежно-сиреневые цветы с двумя слоями бархатистых лепестков, которых у озера не было в реальности –но на картине они казались живыми и мерцали, как кристаллы или звёздочки. Летта даже ощутила их тонкий аромат, почти увидела в озёрной глубине тёмные силуэты рыб, таинственные пещеры, новорождённые кристаллы и нежное сияние альгиума. Казалось, она слышит, как бьется живое сердце Альтерры. Будто в картине спрятано, скрыто ещё одно измерение. Тайна. Разумеется, иллюзия. Но реальнее самой реальности. В которую неудержимо хотелось поверить. И невозможно забыть. Сами контуры, композиция, светотени складывались в форму колыбели. Уже на подсознании, каком-то другом измерении, выходя даже не из плоскости холста, а за пределы объёма. В бесконечность. Веймар, обычный трёхмерный художник, создавал не просто объёмный живой срез реальности, а компактное пространство переменной мерности. Летта ни в одной из множества жизней не встречала подобного. Бездонная личная и родовая память просто молчали.
В самом процессе творения было что-то завораживающее. Гипнотическое. Невероятное. Волшебное. Летта с растущим восторгом наблюдала со стороны, как из белого холста и пятен краски рождается чудо. Волшебство. Не то, что давно стало повседневностью и рутиной, а то ощущение чуда, что бывает только в детстве. Когда ещё веришь в добрые сказки и видишь цветные сны, от каждого дня ждёшь радости, подарков и чудес, а душа ещё не знает ни подлости, ни утрат, ни лжи, ни боли. Летта тихонько замерла, чтобы не спугнуть маленькую тайну. Лишь осторожно переключилась на магическое зрение.
Узоры и плетения удивительной красоты из нитей Силы напоминали паутинки. Или звёздные карты. Красивые, совершенные сети. Но помимо этих нитей было что-то ещё. Что-то большее. Можно было бы потом спросить, но Веймар и сам не понимал. Он просто творил.
Изображение отличалось почти фотографической или голографической точностью, но отличалось от фото или голограммы, как живое существо – от иллюзора, фантома или биоробота. В нём ощущалась жизнь. Даже больше, чем порой в живых существах. Что-то родное и до боли близкое, как небо, родительский дом или улыбка ребёнка. То, за что не жаль жизни, что нужно защитить любой ценой, за что бороться до последней капли крови и Силы. Начало начал и святыня святынь. Веймару как-то удалось одушевить своё творение. Вложить в него искру жизни.
Каждый листик, каждая травинка или капелька на холсте дышала жизнью. Трепетной, хрупкой, трогательной жизнью, дремлющей в колыбели. Веймар нанёс последние штрихи, добавив полотну объёма, глубины и какой-то прозрачности, не просто оживляя созданное, а одушевляя.
