По просьбе Энеева я провел расчеты гравитационного взаимодействия трех тел с массами Плутона и получил приближение орбиты одного из этих тел к Солнцу. Энеев ссылался на эти мои расчеты, а я позже продолжал исследования по миграции тел из транснептунового пояса внутрь Солнечной системы.
В 1981 г. у меня вышли две статьи в Астрономическом журнале по гравитационным взаимодействиям тел для достаточно абстрактных моделей. Однако и после публикации этих статей я несколько лет продолжал публиковать только препринты. В 1986 г. Т.М. Энеев сказал, что его упрекают в двуличности и спрашивают, верит ли он в свою модель, так как сам он проповедует одну теорию и одновременно, как заведующий сектором, утверждает мои препринты с совсем другой теорией. Поэтому он посоветовал мне посылать космогонические работы в журналы. К тому времени я и сам с большим опозданием наконец понял, что не нужно делать упор на препринты. Текст одного долго валявшегося несостоявшегося препринта я перевел на английский язык и без единого замечания опубликовал в 1987 г. в виде статьи объемом в 28 страниц в журнале "Earth, Moon, and Planets", а второй несостоявшийся препринт вышел в 1987 г. в виде статьи в журнале «Астрономический вестник». В те времена для представления статьи в зарубежный журнал нужно было получить разрешение президиума РАН на публикацию за рубежом. При этом нужно было доказать, что основные результаты уже опубликованы в СССР. Получение разрешения занимало больше месяца. Несколько парадоксальная ситуация, когда для публикации за рубежом нужно было показать, что результаты не являются новыми. Как-то на «картошке» Шелия Айзикович Губерман, доктор наук, еврей из другого отдела ИПМ, сказал, что вот его послали на картошку на две недели, а ему надо срочно посылать заказную статью в зарубежный журнал. Я спросил его как он статьи за рубеж посылает. Губерман ответил: «Очень просто. Иду на почту и посылаю». «На картошке» мы жили тогда в вагончике, моя полка была на втором ярусе. Кроме научных работников на картошке был какой-то мужчина из вспомогательного персонала ИПМ. Как-то он стал что-то бурчать против евреев. Слышу два громких удара по морде. Обладатель побитой морды стал говорить, что он в институте пожалуется. Володя Карташов сказал, что никто никакого избиения не видел. После 1987 года я, если и выпускал препринты, то только параллельно со статьями, направленными в печать, но с более подробным изложением некоторых вопросов и с большим числом рисунков. В 1988 и 1989 у меня выходили по три журнальные статьи в год.
Т.М. Энеев был также моим официальным научным руководителем на моей защите кандидатской диссертации. Я ее защитил в конце 1981 г., а утверждение было в 1982 г. Сначала диссертация довольно долго (года два) лежала не читанной на столе Энеева, и я периодически добавлял в нее новые результаты (до 264 стр.). В конце концов Энеев дал разрешение на ее защиту, не высказав каких-то замечаний-пожеланий по тексту диссертации. В начале 1981 г. была успешная предзащита. После предзащиты Д.Е. Охоцимский мне сказал, что один из плакатов можно было бы изменить. Я стал доказывать, что плакат и так хороший. Охоцимский обиделся и пару месяцев не подписывал выписку из протокола заседания. Когда я принес подписанную выписку в совет по защите диссертаций, то оказалось, что летом совет расформировывают и до расформирования уже диссертации не принимают. Пришлось ждать, когда сформируют и утвердят новый совет.
В самом начале 1990-х Д.Е. Охоцимский предлагал защиту моей докторской диссертации по совокупности работ (тогда так было можно). Энеев выступил против. Когда я начал готовить текст диссертации, то по каждой подтеме стал думать, что можно бы еще такие-то проблемы рассмотреть и такие-то расчеты провести и стал писать соответствующие статьи. Статьи 1993-1995 гг. были более интересными, чем мои предыдущие результаты по аналогичным темам. Хорошо, это такое написание прервал Виктор Сазонов. Весной 1996 он сказал, что будет защищаться его аспирант, и не хочу ли я присоединиться к процедурам защиты. Я за несколько дней объединил несколько опубликованных статей в черновик диссертации (в основном работа заключалась в создании общего списка ссылок) и подал его в совет. В ноябре 1996 г. я защитился, а утверждение диссертации было уже в 1997 г.
Тимур Магометович не препятствовал моим исследованиям, хотя и считал, что я неправ. Большинство сотрудников Института прикладной математики занимались прикладными задачами. Поэтому достаточно было бы Т.М. Энееву разрешить руководству отдела занять меня прикладными задачами, и я стал бы заниматься другими проблемами. В отделе Д.Е. Охоцимского такая привилегия молодым сотрудникам заниматься своими теоретическими задачами, по-моему, была только в секторе Т.М. Энеева. Например, в отдел приходили на работу бывшие аспиранты профессора Владимира Васильевича Белецкого, но их всех направляли работать в сектора, занимавшиеся другими, более прикладными задачами, чем текущие задачи Белецкого. Сам же Белецкий не имел возможности взять к себе молодого сотрудника. Такую «крышу» сотрудникам для свободных занятий наукой в отделе мог обеспечить только Тимур Магометович благодаря его большому авторитету. Энеев обеспечивал эту крышу даже мне, своему оппоненту. Довольно редкий случай в истории науки. Вспомним, например, как долгое время в СССР не давали нормально работать генетикам.
Несмотря на то, что мы с Т.М. Энеевым были сторонниками разных космогонических моделей, наши личные отношения были более неформальными, чем у некоторых сотрудников, с которыми Энеев занимался одной и той же задачей. Я вечером часто допоздна сидел в ИПМ. Энеев иногда вечером заходил ко мне и подолгу рассказывал на ненаучные темы (например, о романах Достоевского или о причинах сталинских репрессий). Уже не работая в ИПМ, я мог позвонить Тимуру Магометовичу Энееву и приехать к нему домой в гости просто так встретиться и поговорить. Как-то во время предновогодней встречи в 2006 г. в Институте космических исследований РАН, подойдя к академику РАН Рашиду Алиевичу Сюняеву, я сказал ему: «Вы меня, конечно, не знаете». На что Сюняев ответил: «Почему же – знаю. Мне вас Энеев и Мазер хвалили». Джон Мазер (John Mather) - лауреат Нобелевской премии по физике, с которым я опубликовал несколько статей, и назвал в его честь один из открытых в Бельгии астероидов.
Тимур Магометович был очень деликатным человеком. Он не подавал свою кандидатуру на выборы академиков СССР пока не выбрали его друга и начальника Дмитрия Евгеньевича Охоцимского. Т.М. Энеев был выбран академиком РАН на первых же выборах, в которых он участвовал.
Отношение Т.М. Энеева к подчиненным было примером демократизма и уважением к другому мнению. Россия развивалась бы успешнее, если бы все в высших эшелонах власти, как и Т.М. Энеев, относились бы терпимее к людям с другими взглядами, а не выбирали бы подчиненных в основном по принципу личной преданности, а не по их профессионализму. Демократизмом отличалась и вся обстановка в ИПМ. Если Тимур Магометович отказывал мне в какой-то поддержке, то это делали его друзья, хотя знали, что Энеев против. По принципу: «Платон мне друг, но истина дороже. У меня свое мнение есть». В России есть общественная Российская Академия Естественных Наук (РАЕН). В 1998 г. я стал членом-корреспондентом РАЕН. В 2000 г. я решил подать заявку на конкурс действительных членов РАЕН. При подаче на конкурс нужно было представить выдвижение от ученого совета института или рекомендацию академика РАЕН или РАН. Я договорился о своем выступлении на ученом совете ИПМ. Однако перед ученым советом ученый секретарь сказал мне, что накануне вечером Т.М. Энеев позвонил Эфраиму Лазаревичу Акиму (заместителю директора ИПМ по науке) и попросил отменить мое выступление на ученом совете. Через несколько дней в ИПМ вернулся академик РАН Д.Е. Охоцимский. Я ему позвонил, сказал, что мое выступление отменили, и что он, наверное, не даст мне рекомендацию. На что Охоцимский, один из близких друзей Т.М. Энеева, сказал: «Почему же, я дам». Рекомендацию он мне дал, и я стал действительным членом РАЕН в 2000 г. В 2001 г чл.-корр. РАН (академик РАН с 2008 г.) Михаил Яковлевич Маров, тоже один из друзей Т.М. Энеева, выдвигал мою монографию на премию Ф.А. Бредихина. Потом Маров меня проинформировал, что Энеев ему сказал: «Ты же знаешь мое мнение. Зачем ты Ипатову дал рекомендацию?». На что Маров ответил, что у него свое мнение есть. В тот год премию Бредихина дали академику Александру Алексеевичу Боярчуку. Я эту премию я получил только в 2019 г., опять же по выдвижению М.Я. Марова. Находясь за границей, я на эту премию не подавал (ее дают раз в 3 года). В 2016 г. эту премию дали сотрудникам ГАИШ, но в 2019 г. по словам М.Я. Марова я прошел единогласно, что редко бывает. По поводу представления моей монографии на премию в 2001 г., Энеев сказал, что если бы я в будущем переиздании книги пару страниц про осевые вращения сталкивавшихся разреженных сгущений выбросил, то он бы представление такой книги бы поддержал. Я ответил, что на этих страницах нет никакой критики его модели, а только приводятся оценки. На что Энеев ответил, что из этих оценок читатель сам может сделать вывод о проблемах в модели Энеева.
В других секторах отдела сотрудники занимались в основном прикладными задачами. Сектор Э.Л. Акима занимался баллистическим обеспечением космических аппаратов. При запуске космического аппарата расчеты проводили три организации, и их результаты сравнивались. Много сотрудников занимались робототехникой (манипуляторами и шагающими аппаратами). Сотрудники сектора Т.М. Энеева занимались в основном теоретическими исследованиями. Благодаря авторитету Тимура Магометовича руководство отдела и института не вмешивалось в работу его сектора. В том числе и я мог заниматься астрономическими задачами.
Тимур Магометович заботливо относился к пожилым не остепененным сотрудницам своего сектора и к Валентину Гавриловичу Ершову, хотя они уже не очень продуктивно работали, но внесли важный вклад в работу отдела в более раннее время. Например, В.Г. Ершов, бывший кандидат в космонавты, не выпустил ни одного отчета и не опубликовал ни одной даже маленькой публикации за те примерно 20 лет, в течение которых мы вместе с ним работали в секторе Энеева (я каждый год собирал в секторе данные по результатам и публикациям для их подачи в отдел). Когда-то в молодости Ершов опубликовал одну статью, говорили неплохую (по этой старой статье под давлением В.А. Сарычева он написал и защитил кандидатскую диссертацию в 1982 г.). Больше у него публикаций не было. Я так понимаю, после отчисления (а может уже и до отчисления?) из отряда космонавтов, он потерял способность вести какую-то научную работу. Годами на столе Ершова лежал один и тот же листок бумаги, а Ершов говорил: «Разве Келдыш ученый?». В 1990 г. на семинаре отдела рассматривали перевод меня, Ершова и Георгия Борисовича Ефимова на должность старшего научного сотрудника. Ершов сначала какие-то бумаги вовремя не представил, и Энееву предложили рассмотреть кандидатуру Ершова на следующем семинаре. На это Энеев ответил, что все трое должны рассматриваться одновременно. К нам сектор пришла Наталья Коникова (не научный сотрудник), от которой отказался Владимир Владимирович Белецкий, другой видный сотрудник нашего отдела. Как-то, когда Белецкий жаловался, что у него нет сотрудников, я ему напомнил, что у него была Коникова. На что Белецкий ответил, что никакого проку от нее не было. Всеволод Александрович Егоров, которому Энеев передал Коникову, всячески пытался отказаться от такого нового непродуктивного члена своей группы. Мне Энеев объяснил, что он взял эту сотрудницу в память об ее отце, внесшем большой вклад в космонавтику. Такая «крыша» для таких сотрудников была только в секторе Т.М. Энеева, в других секторах не было сотрудниц-сотрудников с такой низкой продуктивностью работы. Как-то в отдел спустили сверху план по сокращению сотрудников (такие планы спускали в отдел сверху раз в несколько лет). Кандидатом на сокращение стал самый молодой, активно работавший сотрудник нашего сектора Рауф Зульфарович Ахметшин, а не кто-то из пожилых гораздо менее продуктивных сотрудников сектора. Так что в СССР спускаемый сверху план по сокращению сотрудников не всегда приводил бы к избавлению от слабо работающих сотрудников. К счастью, в другом секторе одна сотрудница уволилась сама, и можно было отчитаться, что план по сокращению сотрудников был выполнен. Ахметшин остался в ИПМ, хотя ему тогда уже нашли место работы в другой организации. Когда я пришел на работу, около половины сотрудников сектора Энеева были пожилыми женщинами, которые практически ничего полезного не делали и постепенно уходили на пенсию. Что-то заметное делала только Вера Нестеровна Торопцева, которая проводила расчеты для Энеева по кольцевому сжатию вещества в капельной модели протопланетного облака. До конца моей работы ИПМ в секторе работала инженером Елена Александровна Сидорова. Когда Н.Н. Козлов проводил расчеты на БЭСМ-6, она набивала его программы на перфокарты и относила колоды на ЭВМ. Очень много в комнате болтала, хотя никому не было интересно, что она говорила. Я про себя думал, что был бы готов взять дополнительно на себя все ее обязанности (не думаю, что это бы заняло больше нескольких минут в день), только бы не слушать ее пустую болтовню. По сравнению со средними данными по отделу, в секторе Энеева была высокой доля сильных научных работников, а также была более высокой доля очень слабых сотрудниц (но со временем они выходили на пенсию). С Т.М. Энеевым непосредственно работал д.ф.-м.н. Николай Николаевич Козлов. В секторе Энеева по своим темам работали такие крупные ученые (доктора наук и профессора) как Всеволод Александрович Егоров и Вячеслав Васильевич Ивашкин. К концу 1990-х годов половина сотрудников сектора стала докторами наук. Кроме меня защитил докторскую диссертацию также Евгений Иванович Кугушев. Когда Энеев и Козлов стали заниматься моделированием структурообразования больших биологических молекул и математическим анализом генетического кода, к ним из другого сектора кроме Кугушева присоединился также Евгений Леонидович Старостин. Хотя Старостин докторскую диссертацию и не защитил, но был ее достоин. В 1990-е годы Старостин уехал работать сначала в Германию, а потом в Великобританию.
В модели Т.М. Энеева и Н.Н. Козлова считалось, что протопланетный диск разбился на множество сгущений, которые достаточно плотно заполняли диск (покрывали около 80% диска). При расчетах считалось, что сгущения двигались вокруг Солнца, не сжимаясь, по почти круговым орбитам и объединялись при столкновениях, образуя в конце эволюции сгущения с массами современных планет и радиусами на порядок большими радиусов сфер Хилла планет. При вычислениях начальное число сгущений бралось равным 25600. В этом расчете радиус сгущения, породившего Землю, был примерно в 20 раз больше радиуса сферы Хилла Земли, что ставит под сомнение возможность существования таких гигантских сгущений. Как я тогда отмечал, угловые моменты образовавшихся гигантских протопланет были бы значительно больше, чем угловые моменты реальных планет.
В 1981 г. у меня вышли две статьи в Астрономическом журнале по гравитационным взаимодействиям тел для достаточно абстрактных моделей. Однако и после публикации этих статей я несколько лет продолжал публиковать только препринты. В 1986 г. Т.М. Энеев сказал, что его упрекают в двуличности и спрашивают, верит ли он в свою модель, так как сам он проповедует одну теорию и одновременно, как заведующий сектором, утверждает мои препринты с совсем другой теорией. Поэтому он посоветовал мне посылать космогонические работы в журналы. К тому времени я и сам с большим опозданием наконец понял, что не нужно делать упор на препринты. Текст одного долго валявшегося несостоявшегося препринта я перевел на английский язык и без единого замечания опубликовал в 1987 г. в виде статьи объемом в 28 страниц в журнале "Earth, Moon, and Planets", а второй несостоявшийся препринт вышел в 1987 г. в виде статьи в журнале «Астрономический вестник». В те времена для представления статьи в зарубежный журнал нужно было получить разрешение президиума РАН на публикацию за рубежом. При этом нужно было доказать, что основные результаты уже опубликованы в СССР. Получение разрешения занимало больше месяца. Несколько парадоксальная ситуация, когда для публикации за рубежом нужно было показать, что результаты не являются новыми. Как-то на «картошке» Шелия Айзикович Губерман, доктор наук, еврей из другого отдела ИПМ, сказал, что вот его послали на картошку на две недели, а ему надо срочно посылать заказную статью в зарубежный журнал. Я спросил его как он статьи за рубеж посылает. Губерман ответил: «Очень просто. Иду на почту и посылаю». «На картошке» мы жили тогда в вагончике, моя полка была на втором ярусе. Кроме научных работников на картошке был какой-то мужчина из вспомогательного персонала ИПМ. Как-то он стал что-то бурчать против евреев. Слышу два громких удара по морде. Обладатель побитой морды стал говорить, что он в институте пожалуется. Володя Карташов сказал, что никто никакого избиения не видел. После 1987 года я, если и выпускал препринты, то только параллельно со статьями, направленными в печать, но с более подробным изложением некоторых вопросов и с большим числом рисунков. В 1988 и 1989 у меня выходили по три журнальные статьи в год.
Т.М. Энеев был также моим официальным научным руководителем на моей защите кандидатской диссертации. Я ее защитил в конце 1981 г., а утверждение было в 1982 г. Сначала диссертация довольно долго (года два) лежала не читанной на столе Энеева, и я периодически добавлял в нее новые результаты (до 264 стр.). В конце концов Энеев дал разрешение на ее защиту, не высказав каких-то замечаний-пожеланий по тексту диссертации. В начале 1981 г. была успешная предзащита. После предзащиты Д.Е. Охоцимский мне сказал, что один из плакатов можно было бы изменить. Я стал доказывать, что плакат и так хороший. Охоцимский обиделся и пару месяцев не подписывал выписку из протокола заседания. Когда я принес подписанную выписку в совет по защите диссертаций, то оказалось, что летом совет расформировывают и до расформирования уже диссертации не принимают. Пришлось ждать, когда сформируют и утвердят новый совет.
В самом начале 1990-х Д.Е. Охоцимский предлагал защиту моей докторской диссертации по совокупности работ (тогда так было можно). Энеев выступил против. Когда я начал готовить текст диссертации, то по каждой подтеме стал думать, что можно бы еще такие-то проблемы рассмотреть и такие-то расчеты провести и стал писать соответствующие статьи. Статьи 1993-1995 гг. были более интересными, чем мои предыдущие результаты по аналогичным темам. Хорошо, это такое написание прервал Виктор Сазонов. Весной 1996 он сказал, что будет защищаться его аспирант, и не хочу ли я присоединиться к процедурам защиты. Я за несколько дней объединил несколько опубликованных статей в черновик диссертации (в основном работа заключалась в создании общего списка ссылок) и подал его в совет. В ноябре 1996 г. я защитился, а утверждение диссертации было уже в 1997 г.
Тимур Магометович не препятствовал моим исследованиям, хотя и считал, что я неправ. Большинство сотрудников Института прикладной математики занимались прикладными задачами. Поэтому достаточно было бы Т.М. Энееву разрешить руководству отдела занять меня прикладными задачами, и я стал бы заниматься другими проблемами. В отделе Д.Е. Охоцимского такая привилегия молодым сотрудникам заниматься своими теоретическими задачами, по-моему, была только в секторе Т.М. Энеева. Например, в отдел приходили на работу бывшие аспиранты профессора Владимира Васильевича Белецкого, но их всех направляли работать в сектора, занимавшиеся другими, более прикладными задачами, чем текущие задачи Белецкого. Сам же Белецкий не имел возможности взять к себе молодого сотрудника. Такую «крышу» сотрудникам для свободных занятий наукой в отделе мог обеспечить только Тимур Магометович благодаря его большому авторитету. Энеев обеспечивал эту крышу даже мне, своему оппоненту. Довольно редкий случай в истории науки. Вспомним, например, как долгое время в СССР не давали нормально работать генетикам.
Несмотря на то, что мы с Т.М. Энеевым были сторонниками разных космогонических моделей, наши личные отношения были более неформальными, чем у некоторых сотрудников, с которыми Энеев занимался одной и той же задачей. Я вечером часто допоздна сидел в ИПМ. Энеев иногда вечером заходил ко мне и подолгу рассказывал на ненаучные темы (например, о романах Достоевского или о причинах сталинских репрессий). Уже не работая в ИПМ, я мог позвонить Тимуру Магометовичу Энееву и приехать к нему домой в гости просто так встретиться и поговорить. Как-то во время предновогодней встречи в 2006 г. в Институте космических исследований РАН, подойдя к академику РАН Рашиду Алиевичу Сюняеву, я сказал ему: «Вы меня, конечно, не знаете». На что Сюняев ответил: «Почему же – знаю. Мне вас Энеев и Мазер хвалили». Джон Мазер (John Mather) - лауреат Нобелевской премии по физике, с которым я опубликовал несколько статей, и назвал в его честь один из открытых в Бельгии астероидов.
Тимур Магометович был очень деликатным человеком. Он не подавал свою кандидатуру на выборы академиков СССР пока не выбрали его друга и начальника Дмитрия Евгеньевича Охоцимского. Т.М. Энеев был выбран академиком РАН на первых же выборах, в которых он участвовал.
Отношение Т.М. Энеева к подчиненным было примером демократизма и уважением к другому мнению. Россия развивалась бы успешнее, если бы все в высших эшелонах власти, как и Т.М. Энеев, относились бы терпимее к людям с другими взглядами, а не выбирали бы подчиненных в основном по принципу личной преданности, а не по их профессионализму. Демократизмом отличалась и вся обстановка в ИПМ. Если Тимур Магометович отказывал мне в какой-то поддержке, то это делали его друзья, хотя знали, что Энеев против. По принципу: «Платон мне друг, но истина дороже. У меня свое мнение есть». В России есть общественная Российская Академия Естественных Наук (РАЕН). В 1998 г. я стал членом-корреспондентом РАЕН. В 2000 г. я решил подать заявку на конкурс действительных членов РАЕН. При подаче на конкурс нужно было представить выдвижение от ученого совета института или рекомендацию академика РАЕН или РАН. Я договорился о своем выступлении на ученом совете ИПМ. Однако перед ученым советом ученый секретарь сказал мне, что накануне вечером Т.М. Энеев позвонил Эфраиму Лазаревичу Акиму (заместителю директора ИПМ по науке) и попросил отменить мое выступление на ученом совете. Через несколько дней в ИПМ вернулся академик РАН Д.Е. Охоцимский. Я ему позвонил, сказал, что мое выступление отменили, и что он, наверное, не даст мне рекомендацию. На что Охоцимский, один из близких друзей Т.М. Энеева, сказал: «Почему же, я дам». Рекомендацию он мне дал, и я стал действительным членом РАЕН в 2000 г. В 2001 г чл.-корр. РАН (академик РАН с 2008 г.) Михаил Яковлевич Маров, тоже один из друзей Т.М. Энеева, выдвигал мою монографию на премию Ф.А. Бредихина. Потом Маров меня проинформировал, что Энеев ему сказал: «Ты же знаешь мое мнение. Зачем ты Ипатову дал рекомендацию?». На что Маров ответил, что у него свое мнение есть. В тот год премию Бредихина дали академику Александру Алексеевичу Боярчуку. Я эту премию я получил только в 2019 г., опять же по выдвижению М.Я. Марова. Находясь за границей, я на эту премию не подавал (ее дают раз в 3 года). В 2016 г. эту премию дали сотрудникам ГАИШ, но в 2019 г. по словам М.Я. Марова я прошел единогласно, что редко бывает. По поводу представления моей монографии на премию в 2001 г., Энеев сказал, что если бы я в будущем переиздании книги пару страниц про осевые вращения сталкивавшихся разреженных сгущений выбросил, то он бы представление такой книги бы поддержал. Я ответил, что на этих страницах нет никакой критики его модели, а только приводятся оценки. На что Энеев ответил, что из этих оценок читатель сам может сделать вывод о проблемах в модели Энеева.
В других секторах отдела сотрудники занимались в основном прикладными задачами. Сектор Э.Л. Акима занимался баллистическим обеспечением космических аппаратов. При запуске космического аппарата расчеты проводили три организации, и их результаты сравнивались. Много сотрудников занимались робототехникой (манипуляторами и шагающими аппаратами). Сотрудники сектора Т.М. Энеева занимались в основном теоретическими исследованиями. Благодаря авторитету Тимура Магометовича руководство отдела и института не вмешивалось в работу его сектора. В том числе и я мог заниматься астрономическими задачами.
Тимур Магометович заботливо относился к пожилым не остепененным сотрудницам своего сектора и к Валентину Гавриловичу Ершову, хотя они уже не очень продуктивно работали, но внесли важный вклад в работу отдела в более раннее время. Например, В.Г. Ершов, бывший кандидат в космонавты, не выпустил ни одного отчета и не опубликовал ни одной даже маленькой публикации за те примерно 20 лет, в течение которых мы вместе с ним работали в секторе Энеева (я каждый год собирал в секторе данные по результатам и публикациям для их подачи в отдел). Когда-то в молодости Ершов опубликовал одну статью, говорили неплохую (по этой старой статье под давлением В.А. Сарычева он написал и защитил кандидатскую диссертацию в 1982 г.). Больше у него публикаций не было. Я так понимаю, после отчисления (а может уже и до отчисления?) из отряда космонавтов, он потерял способность вести какую-то научную работу. Годами на столе Ершова лежал один и тот же листок бумаги, а Ершов говорил: «Разве Келдыш ученый?». В 1990 г. на семинаре отдела рассматривали перевод меня, Ершова и Георгия Борисовича Ефимова на должность старшего научного сотрудника. Ершов сначала какие-то бумаги вовремя не представил, и Энееву предложили рассмотреть кандидатуру Ершова на следующем семинаре. На это Энеев ответил, что все трое должны рассматриваться одновременно. К нам сектор пришла Наталья Коникова (не научный сотрудник), от которой отказался Владимир Владимирович Белецкий, другой видный сотрудник нашего отдела. Как-то, когда Белецкий жаловался, что у него нет сотрудников, я ему напомнил, что у него была Коникова. На что Белецкий ответил, что никакого проку от нее не было. Всеволод Александрович Егоров, которому Энеев передал Коникову, всячески пытался отказаться от такого нового непродуктивного члена своей группы. Мне Энеев объяснил, что он взял эту сотрудницу в память об ее отце, внесшем большой вклад в космонавтику. Такая «крыша» для таких сотрудников была только в секторе Т.М. Энеева, в других секторах не было сотрудниц-сотрудников с такой низкой продуктивностью работы. Как-то в отдел спустили сверху план по сокращению сотрудников (такие планы спускали в отдел сверху раз в несколько лет). Кандидатом на сокращение стал самый молодой, активно работавший сотрудник нашего сектора Рауф Зульфарович Ахметшин, а не кто-то из пожилых гораздо менее продуктивных сотрудников сектора. Так что в СССР спускаемый сверху план по сокращению сотрудников не всегда приводил бы к избавлению от слабо работающих сотрудников. К счастью, в другом секторе одна сотрудница уволилась сама, и можно было отчитаться, что план по сокращению сотрудников был выполнен. Ахметшин остался в ИПМ, хотя ему тогда уже нашли место работы в другой организации. Когда я пришел на работу, около половины сотрудников сектора Энеева были пожилыми женщинами, которые практически ничего полезного не делали и постепенно уходили на пенсию. Что-то заметное делала только Вера Нестеровна Торопцева, которая проводила расчеты для Энеева по кольцевому сжатию вещества в капельной модели протопланетного облака. До конца моей работы ИПМ в секторе работала инженером Елена Александровна Сидорова. Когда Н.Н. Козлов проводил расчеты на БЭСМ-6, она набивала его программы на перфокарты и относила колоды на ЭВМ. Очень много в комнате болтала, хотя никому не было интересно, что она говорила. Я про себя думал, что был бы готов взять дополнительно на себя все ее обязанности (не думаю, что это бы заняло больше нескольких минут в день), только бы не слушать ее пустую болтовню. По сравнению со средними данными по отделу, в секторе Энеева была высокой доля сильных научных работников, а также была более высокой доля очень слабых сотрудниц (но со временем они выходили на пенсию). С Т.М. Энеевым непосредственно работал д.ф.-м.н. Николай Николаевич Козлов. В секторе Энеева по своим темам работали такие крупные ученые (доктора наук и профессора) как Всеволод Александрович Егоров и Вячеслав Васильевич Ивашкин. К концу 1990-х годов половина сотрудников сектора стала докторами наук. Кроме меня защитил докторскую диссертацию также Евгений Иванович Кугушев. Когда Энеев и Козлов стали заниматься моделированием структурообразования больших биологических молекул и математическим анализом генетического кода, к ним из другого сектора кроме Кугушева присоединился также Евгений Леонидович Старостин. Хотя Старостин докторскую диссертацию и не защитил, но был ее достоин. В 1990-е годы Старостин уехал работать сначала в Германию, а потом в Великобританию.
В модели Т.М. Энеева и Н.Н. Козлова считалось, что протопланетный диск разбился на множество сгущений, которые достаточно плотно заполняли диск (покрывали около 80% диска). При расчетах считалось, что сгущения двигались вокруг Солнца, не сжимаясь, по почти круговым орбитам и объединялись при столкновениях, образуя в конце эволюции сгущения с массами современных планет и радиусами на порядок большими радиусов сфер Хилла планет. При вычислениях начальное число сгущений бралось равным 25600. В этом расчете радиус сгущения, породившего Землю, был примерно в 20 раз больше радиуса сферы Хилла Земли, что ставит под сомнение возможность существования таких гигантских сгущений. Как я тогда отмечал, угловые моменты образовавшихся гигантских протопланет были бы значительно больше, чем угловые моменты реальных планет.
