И потом, когда глядя на меня со страхом, вы оставили меня наедине с человеком, которого я сама тогда испугалась до дрожи. Вот тогда я чуть не сошла с ума. Меня тогда только твой брат, которого ты предал, как и весь этот мир, и смог спасти. Вытащил меня со дна той ямы, в которую вы меня столкнули, и даже ему это удалось с неимоверным трудом. Так что хватит. Хватит лгать и мне, и себе. Вы, двое одержимых друг другом больных трусливых ублюдков, способные даже в собственном ребёнке любить лишь образ, а не его самого, спасали не меня, а себя, снова сбегая, как уже делали до этого. Это ведь такая мелочь, трусливо предать собственную дочь, когда до этого уже предал целый мир и его богов, правда? Хотя нет, трус в вашей паре только ты. Мать как раз поступила очень смело, когда отреклась от силы и шагнула в неизвестность лишь бы быть с тобой. Однако сильно лучше это её не делает. А потому отправляйся прочь. Даже если я сделаю то, что ты хочешь, мы не «заживём». Никто уже не заживёт, потому что Хаос вырвется и уничтожит этот мир. Боги не могут выбрать новый Ключ, пока жив хоть один наследник рода Ворона. А убив нас всех, ничего не смогут сделать, потому что не успеют. Так что лети-ка ты обратно, и живите с мамой дальше своей «идеальной» жизнью, которую вы себе построили.
С этими словами я преодолела оставшиеся три ступени и, размахнувшись, со всей силы ударила его кулаком в челюсть, как сделала тётя в день нашего с ней знакомства. Волна какого-то странного ледяного облегчения затопила душу. Как давно я хотела это сделать, кто бы знал! До этого не могла, так как мы встречались только в обществе, где следовало блюсти репутацию, свою в том числе, а теперь было можно! Тётя подошла, с одобрительно-торжествующей усмешкой кивнула мне, мол «моя девочка», и добавила пощёчину с другой стороны отцовского лица. Сделав это, мы развернулись и ушли — я в терем, она во дворец — оставив шокированного нашим поведением мужчину переваривать информацию.
И всё же, ложась спать, я не могла избавиться от боли, тянувшей сердца, и чувства непоправимости содеянного. Будто я только что самостоятельно лишила себя последней надежды на то, что у меня будет нормальная счастливая семья. Надежды, которая, как мне казалось, умерла уже давно. Впрочем…, а разве у меня был выбор? Нет, не было. А возвращаться к предателям лишь ради сладкой лжи — чистейшая глупость.
Проснувшись со звуком колокола от всё того же сна я даже не удивилась…
С этими словами я преодолела оставшиеся три ступени и, размахнувшись, со всей силы ударила его кулаком в челюсть, как сделала тётя в день нашего с ней знакомства. Волна какого-то странного ледяного облегчения затопила душу. Как давно я хотела это сделать, кто бы знал! До этого не могла, так как мы встречались только в обществе, где следовало блюсти репутацию, свою в том числе, а теперь было можно! Тётя подошла, с одобрительно-торжествующей усмешкой кивнула мне, мол «моя девочка», и добавила пощёчину с другой стороны отцовского лица. Сделав это, мы развернулись и ушли — я в терем, она во дворец — оставив шокированного нашим поведением мужчину переваривать информацию.
И всё же, ложась спать, я не могла избавиться от боли, тянувшей сердца, и чувства непоправимости содеянного. Будто я только что самостоятельно лишила себя последней надежды на то, что у меня будет нормальная счастливая семья. Надежды, которая, как мне казалось, умерла уже давно. Впрочем…, а разве у меня был выбор? Нет, не было. А возвращаться к предателям лишь ради сладкой лжи — чистейшая глупость.
Проснувшись со звуком колокола от всё того же сна я даже не удивилась…
