И кто у нас тут? Сальма с красными пятнами румянца. Нарима брезгливо кривится. Тасфия потягивает кофе из крохотной чашечки-лотоса. Хесса, белая от злости, стискивает зубы и кулаки. Кажется, просто шла в свою комнату, а тут эти… гиены. Но кто же? Гания могла бы, но ее голос тоньше, визгливей.
— Ой, а может, ты бешеная?
— А может, я бешеная? Не боишься, что покусаю? — Лин медленно пошла к анхе, имени которой не могла вспомнить, хотя злой и ревнивый взгляд помнила прекрасно. — Не трогай трущобных, чистенькая, — брезгливое определение, брошенное в пыточной Хессой, само соскочило с языка. — Знаешь, как легко свернуть человеку челюсть на сторону… или шею?
— Не надо, Лин, — слабо попросила Сальма, но ни подойти ближе, ни дотронуться не рискнула.
Анха без имени не убежала, завопив, даже отползти подальше не попыталась, только смотрела тяжело, с глухой злобой. И все же она боялась — Лин это чуяла, чуяли наверняка и остальные.
— Что вы тут устроили? — Лалия, сонная, явно только что разбуженная, высунулась из своей комнаты. В зале стало тихо. Лин перехватила ее взгляд, Лалия удивленно вскинула брови, осмотрела всех по очереди. Сказала ехидно: — Привет, недорезанная. Не мешайте спать, идиотки. А ты, Махона, доиграешься однажды, по тебе давно подземелье плачет. Заткнись и забейся в щель, пока я сама тебя туда не забила. Ты знаешь, у меня разговор короткий. И пачкать об тебя руки, в отличие от некоторых, я не стану.
Лалия снова исчезла в комнате, а позади Лин раздался отчетливый панический шепот:
— Бездна побери, я думала, она у владыки!
— Плохо.
— Да тише вы!
Лин с демонстративным вниманием с ног до головы осмотрела Махону, поймала взгляд и держала, пока та не опустила глаза. Хмыкнула. Подошла к Хессе.
— Не завтракала еще? Здесь не обязательно есть со всеми, можно и одной. Где хочешь, хоть у себя, хоть в саду.
— Уходим, уходим, — шептала Сальма, утаскивая за собой Тасфию и остальных. — Пойдемте гулять, там так хорошо, утро!
— Засунь ты себе в жопу утро свое! — прошипела Махона и кинулась к двери на лестницу. Грохнула ею так, что кто-то из оставшихся выронил чашку.
— Психушка. — Хесса устало провела ладонью по лицу. — Я тебя помню, ты была в пыточной. — Она обхватила себя руками, будто мерзла, и глухо, через силу, спросила: — У кого здесь просят еду? Жрать хочу, сдохну сейчас. Не завтракала, не ужинала, хрен знает что еще не делала.
— Вон та дверь, — показала Лин. — Пойдем. — Сунулась к слугам: — Завтрак для двоих. Сытный. С мясом и хлебом, а не фруктами.
— Как обычно, госпожа Линтариена? — доброжелательно откликнулся пожилой клиба. — Да уж запомнили ваш аппетит, не сомневайтесь.
— Больше, — Лин подвинулась, показывая, что не одна. — Это Хесса. Она голодная.
— Все сделаем. Куда подать, в сад?
— Там Сальма с компанией гуляют, — вполголоса, больше для Хессы, объяснила Лин. — Ко мне.
Хесса, войдя в комнату, огляделась, подтянула к себе маленькое кресло, стоявшее здесь скорее для красоты, чем для сидения, втиснулась в него и уставилась в окно. Вид у нее был усталый и равнодушный, синева под глазами, будто давно не спала, и большой багровый засос на шее. Лин поспешно отвела взгляд. Свежая метка Сардара пахла сильно, сочно, анхи, конечно, не могли не учуять сразу.
Лезть с разговорами Лин не стала. Когда принесли еду, кивнула:
— Ешь. Будет мало, можно еще попросить. Сколько захочешь. — Наложила себе, сделала глоток кофе из все-таки вытребованной в личное пользование нормальной, то есть большой, кружки и взялась за омлет.
Хесса уминала молча и жадно, Лин дождалась, пока та, утолив острый голод, начнет есть медленней, и сказала:
— Ты спрашивай, если что. Я тут тоже недавно, но уже осмотрелась немного.
Хесса долго принюхивалась к кофе, будто не пробовала его ни разу в жизни, потом решительно плеснула себе в чашку, выпила одним глотком, скривилась, налила еще и все-таки спросила, но только не о серале.
— Ты зачем вылезла? Что, тоже «подзаборная»? — очень похоже передразнила она и взглянула наконец с чем-то, напоминающим интерес. — Незаметно. И при владыке смотрелась… — сглотнула, явно подбирая подходящее слово, и договорила: — Нормальной смотрелась. Здешней.
— Я как раз нездешняя, — Лин отпила кофе, перебирая в уме варианты — что и как сказать. Врать Хессе — именно Хессе — отчего-то ужасно не хотелось. Может, потому что видела в ней свое отражение, такое же неправильное, как весь этот мир? Но, в конце концов, можно ведь сказать правду, не выдавая тайны. — Хотя тоже трущобная, верно. А сюда привели с тобой в один день, так что сама понимаешь.
— Первый день и сразу к владыке? — Хесса усмехнулась, потом вдруг будто вспомнила о чем-то, лицо исказилось, она схватила кусок лепешки и жадно впилась в него зубами — то ли чтобы занять рот и не сказать лишнего, то ли чтобы отвлечься хоть чем-то. Дожевала, допила свой кофе, спросила:
— Здесь всегда так весело? Когда меня привели, кто-то выл. Сегодня — вообще выпас психичек. Если разобью кому-нибудь морду, меня на месте пристукнут или еще поживу?
— Не знаю, — честно ответила на последний вопрос Лин. — Я никому пока не разбила, хотя очень хочется. А выла я. После пыточной накрыло.
Хесса медленно повернула голову, смотрела оценивающе, с пониманием, и как будто что-то решала для себя. Потом кивнула.
— Ладно. Извини за то, что там наговорила.
Лин вздохнула. Топтаться на тяжелой теме не хотелось. Заговорила о другом:
— Лалия — та, что выглянула и всех разогнала, — митхуна владыки. Владыка ей доверяет, и она, по-моему, одна стоит больше всего остального сераля. Ума уж точно больше. Просто чтоб ты знала. Ладуш — он нормальный. Главная наседка в этом курятнике, но к нему, кажется, и правда можно прийти и с важным, и с ерундой вроде царапины. Что еще?
— Помыться где, если припрет? Я спать хочу, соображаю хреново. Потом спрошу остальное — расскажешь?
— Дверь рядом с той, где еду заказывали. Купальни здесь роскошные, кстати. Проводить тебя или сама? — Лин встала. — Я уйду сейчас на несколько часов. Хотя ты все равно спать будешь. А так да, приходи, спрашивай.
— Сама. Через две двери без дверей дорогу найду, не безмозглая, — криво усмехнулась Хесса. — Спасибо за завтрак.
— Не за что, — вернула усмешку Лин. — Захочешь компании, обращайся.
Посмотрела на шкаф, набитый бестолковыми шелками и еще более бестолковой обувью, вздохнула. Ладуша в серале не было, иначе скандал бы не разгорелся. Тратить время на поиски не хотелось. В конце концов, не обеднеет владыка от еще одной испорченной рубашки. А Лин ждал Исхири.
Прежде жизнь Лин шла по устоявшемуся, привычному расписанию. Ночные дежурства и утренние планерки, беготня с очередным делом и спокойные минуты за пивом в компании сослуживцев, все те незаметные мелкие дела, за которыми не замечаешь, как дни складываются в месяцы.
Она не знала, что с ней станет в этом мире, но ежедневная рутина уже образовалась и здесь. Подъем на рассвете, по привычке, но спокойный, без лихорадочных сборов на работу. Короткая тренировка, плотный завтрак в саду, большая кружка отменного кофе. Исхири. Возвращение в сераль, купальня, обед. Дальше были варианты. Зайти в зал для занятий и долго перебирать рисунки Сальмы, на которых то ласково синело, то ярилось море. Посидеть в библиотеке, разыскивая новое об анкарах, записывая в блокнот карандашом пришедшие рядом с Исхири и Адамасом мысли и ощущения — двумя-тремя словами, просто чтобы не забыть, а после — обдумать. Уйти в сад, забрести в самую гущу жасмина, туда, где никто не увидит, и, поддавшись неясной тоске, набросать в том же блокноте несколько лиц. Или попытаться нарисовать семейство анкаров — по памяти. И плевать, что рисовать она не умела — так, как хотя бы та же Сальма, не говоря уж о Тасфии. Пределом Лин были быстрые зарисовки, на которых набила руку еще в управлении, составляя ориентировки. Но лица получались узнаваемыми, ей этого хватало, а больше никто и не увидит.
Если не врать себе, новая жизнь ей в целом нравилась. Она даже привыкла непринужденно носить шаровары и полупрозрачные рубашки, хотя предпочитала более плотные лифы — те оголяли живот, зато грудь в них выглядела не так бесстыдно. А проблему обтянутой шароварами задницы неплохо решали широкие вышитые или украшенные кистями и подвесками пояса.
Кое-чего не хватало, многое бесило, но ведь и прежде было так. Зато прежде с ней не было Исхири.
Именно «с ней», не «у нее».
Вряд ли они чему-то учились друг у друга. Просто играли вдвоем. Носились по несколько часов, выясняя, кто сильнее, быстрей, ловчей, умнее и коварней. Иногда к ним пытались присоединиться белый самец и три самочки выводка, но Адамас рявкал, и они отходили. Похоже, анкар-отец всерьез приглядывал за нашедшим своего человека сыном — и за человеком своего сына тоже. Оценивал? Или готов был помочь и вразумить? Лин не знала, потому что до сих пор Адамас не вмешивался, только наблюдал.
Владыка не звал ее несколько дней, но как-то раз они столкнулись в павильоне Адамаса. Лин уже собиралась уходить — стащила тяжелый кожаный костюм, вылила на себя ведро воды и обтиралась жестким полотенцем, когда почувствовала сначала взгляд, а потом — запах. Густой, сладкий запах кродаха после долгого секса. Лин обернулась, встретилась глазами с владыкой, и стало вдруг мало воздуха, и срочно захотелось вывернуть на себя еще ведро воды, похолоднее. Жар прилил к коже, отчего-то вспомнилась выходящая из бассейна Лалия.
У владыки дрогнули ноздри, он подошел ближе, обнюхал воздух вокруг Лин, спросил спокойно:
— Где Триан?
С Трианом Лин пересекалась постоянно. Иногда тот наблюдал за мелкими анкарами и за ней, иногда рассказывал что-нибудь. Он не отличался разговорчивостью, но и без слов стало понятно: его привязанность к Адамасу так сильна, что он наверняка, не задумываясь, отдал бы за него жизнь, как зверогрыз деда владыки отдал свою за хозяина. Адамас подпускал его близко, позволял вычесывать до блеска шерсть, вытаскивать колючки из лап, но при этом ясно было всем — нужно это не ему, а Триану.
— За мясом пошел, — волнуясь, ответила Лин. Близость владыки будоражила, голос — низкий, спокойный — проникал, казалось, не в уши, а под кожу.
— И часто ты устраиваешь перед ним такое? — вкрадчиво спросил владыка, выразительно оглядев ее сверху вниз.
— Никогда! — от души возмутилась Лин. Объяснила: — Я прихожу с утра и ухожу примерно перед обедом. Утром, пока переодеваюсь, он чистит вольеры, а в это время всегда ходит за кормом, как раз привозят свежее мясо. — Она вдруг поняла, что оправдывается, пожала плечами и добавила: — Не то чтобы я боялась переодеться при постороннем, но Триан — деликатный человек.
— Он клиба, а не евнух. Расплата за любые неуместные желания грозит в первую очередь не тебе, а ему, помни об этом. — Асир отстранился. — Если возникнет необходимость, Триану позволено обрабатывать твои раны, а значит, касаться тебя. Да, он деликатен, неглуп, предан, и я не хочу лишиться такого человека из-за недоразумения.
— Недоразумений не будет, — пообещала Лин. Пожала плечами, на этот раз — пытаясь скрыть неловкость: — Я далека от мысли соблазнять ваших клиб, владыка, как и любых других клиб… и кого угодно. А Триан привязан всей душой к Адамасу, и я его понимаю.
Губы Асира дрогнули, он снова подался ближе.
— Не только он. Ты до сих пор не знаешь про Бахру, верно? Одна из красивейших самок анкаров, что я видел. Зверь Триана. — Лин вздрогнула, когда пальцы владыки вдруг тронули ее щеку, скользнули вниз, задевая подбородок. — У твоих глаз — цвет ее шерсти. Исхири рожден и вскормлен ею.
Лин вздохнула, вбирая в себя сладкий запах. Неожиданный вопрос отвлек, но мимолетное прикосновение слишком походило на ласку, и она вспомнила, ощутила, что стоит перед владыкой совсем голой. И на этот раз сравнение с анкаром было… красивым. Лин пыталась представить рядом с белоснежным Адамасом каштаново-рыжую грациозную самку, пыталась представить, как они играют вдвоем, носятся по просторному вольеру, но отчего-то перед мысленным взором встала иная картина: тот вечер, когда она переодевалась на глазах владыки и так же ощущала его взгляд. Так же, но… не так. Сейчас было острее. Почти возбуждающе. Снова вырвался вздох, прерывистый, похожий на всхлип, и Лин неожиданно для себя сказала:
— Я поняла, чему он меня учит. Знаете, когда пыталась думать, что делать, как себя вести, ничего не получалось. Терялась, нервничала, боялась все испортить. А потом как-то так случилось, что я просто отпустила себя. Как будто с ним не та Лин, что была все это время, а другая. Она тоже как ребенок, ничего не знает и не понимает, но ей и не нужно — она чувствует. А мне становится спокойно.
— Хорошо, — кивнул владыка. — Это только начало, ты научишься многому. Не сдерживайся. Смотри и слушай. Покажи ему, что он не один, что даже когда тебя нет рядом — ты помнишь о нем. Каждому из нас нужен кто-то, к кому мы можем прийти за тем, чего не хватает: силой или слабостью, уверенностью или сомнениями, желанием или спокойствием. Оденься. Триан наверняка скоро вернется.
Он отошел, отодвинул загородку, и в проеме показался Адамас. Тот, видимо, учуял владыку давно и терпеливо ждал, хотя Лин уже знала — если бы Адамас хотел, чтобы его услышали, он бы нашел способ прервать их.
В тот день Лин ушла из зверинца взволнованной. Не встречей, в самой встрече не было ничего необычного, рано или поздно она должна была случиться, раз уж и Лин, и владыка Асир ходят каждый день в один и тот же павильон. Тревожили собственные ощущения. Вспоминался запах владыки, густой, сладкий, не тот спокойный запах, в котором Лин пряталась в казармах, трущобах и пыточной, а будоражащий кровь, вызывающий смутные пока желания. В который раз думалось, что подавители уже почти не действуют, но теперь эта мысль не вызывала прежней слепой паники. Скорее — задумчивость. В конце концов, старший агент Линтариена не была идиоткой, пусть иногда и вела себя как дура. В двадцать пять лет человек обычно способен понять, что ему начинает нравиться другой человек — нравиться так и настолько, что кажется не такой уж плохой идеей заняться с ним сексом. Хотя бы интереса ради.
Правда, все это было как-то слишком внезапно. Но, может, так и бывает, когда с подавителей сходишь не по инструкции, постепенно уменьшая дозу и приводя гормональный фон к естественному балансу, а вот так, резко? Еще вчера ни о чем таком не думала, а сейчас сладко сжимается в животе, стоит лишь вспомнить мимолетное касание пальцев, глубокий голос, а от воспоминания о запахе горячеет в промежности и рот наполняется слюной. И ничуть это не похоже на помутнение разума, уж в чем-в чем, а в собственном здравом рассудке Лин была вполне уверена.
Еще через несколько дней, вернувшись от Исхири, она застала в серале переполох. У двери на лестницу стояла, скрестив руки на груди, Лалия, по лицу которой змеилась снисходительная улыбка. Посреди зала, у фонтана, сидела на подушках счастливая до пламенеющих щек и блестящих радостью глаз Сальма. От нее густо, насыщенно пахло владыкой. Вокруг стояли, полулежали, теснились, с жадным интересом заглядывая в лицо, анхи.
— Расскажешь или нет, бездна тебя побери? — торопила Гания, нетерпеливо дергая Сальму за шаровары.
— Ой, а может, ты бешеная?
— А может, я бешеная? Не боишься, что покусаю? — Лин медленно пошла к анхе, имени которой не могла вспомнить, хотя злой и ревнивый взгляд помнила прекрасно. — Не трогай трущобных, чистенькая, — брезгливое определение, брошенное в пыточной Хессой, само соскочило с языка. — Знаешь, как легко свернуть человеку челюсть на сторону… или шею?
— Не надо, Лин, — слабо попросила Сальма, но ни подойти ближе, ни дотронуться не рискнула.
Анха без имени не убежала, завопив, даже отползти подальше не попыталась, только смотрела тяжело, с глухой злобой. И все же она боялась — Лин это чуяла, чуяли наверняка и остальные.
— Что вы тут устроили? — Лалия, сонная, явно только что разбуженная, высунулась из своей комнаты. В зале стало тихо. Лин перехватила ее взгляд, Лалия удивленно вскинула брови, осмотрела всех по очереди. Сказала ехидно: — Привет, недорезанная. Не мешайте спать, идиотки. А ты, Махона, доиграешься однажды, по тебе давно подземелье плачет. Заткнись и забейся в щель, пока я сама тебя туда не забила. Ты знаешь, у меня разговор короткий. И пачкать об тебя руки, в отличие от некоторых, я не стану.
Лалия снова исчезла в комнате, а позади Лин раздался отчетливый панический шепот:
— Бездна побери, я думала, она у владыки!
— Плохо.
— Да тише вы!
Лин с демонстративным вниманием с ног до головы осмотрела Махону, поймала взгляд и держала, пока та не опустила глаза. Хмыкнула. Подошла к Хессе.
— Не завтракала еще? Здесь не обязательно есть со всеми, можно и одной. Где хочешь, хоть у себя, хоть в саду.
— Уходим, уходим, — шептала Сальма, утаскивая за собой Тасфию и остальных. — Пойдемте гулять, там так хорошо, утро!
— Засунь ты себе в жопу утро свое! — прошипела Махона и кинулась к двери на лестницу. Грохнула ею так, что кто-то из оставшихся выронил чашку.
— Психушка. — Хесса устало провела ладонью по лицу. — Я тебя помню, ты была в пыточной. — Она обхватила себя руками, будто мерзла, и глухо, через силу, спросила: — У кого здесь просят еду? Жрать хочу, сдохну сейчас. Не завтракала, не ужинала, хрен знает что еще не делала.
— Вон та дверь, — показала Лин. — Пойдем. — Сунулась к слугам: — Завтрак для двоих. Сытный. С мясом и хлебом, а не фруктами.
— Как обычно, госпожа Линтариена? — доброжелательно откликнулся пожилой клиба. — Да уж запомнили ваш аппетит, не сомневайтесь.
— Больше, — Лин подвинулась, показывая, что не одна. — Это Хесса. Она голодная.
— Все сделаем. Куда подать, в сад?
— Там Сальма с компанией гуляют, — вполголоса, больше для Хессы, объяснила Лин. — Ко мне.
Хесса, войдя в комнату, огляделась, подтянула к себе маленькое кресло, стоявшее здесь скорее для красоты, чем для сидения, втиснулась в него и уставилась в окно. Вид у нее был усталый и равнодушный, синева под глазами, будто давно не спала, и большой багровый засос на шее. Лин поспешно отвела взгляд. Свежая метка Сардара пахла сильно, сочно, анхи, конечно, не могли не учуять сразу.
Лезть с разговорами Лин не стала. Когда принесли еду, кивнула:
— Ешь. Будет мало, можно еще попросить. Сколько захочешь. — Наложила себе, сделала глоток кофе из все-таки вытребованной в личное пользование нормальной, то есть большой, кружки и взялась за омлет.
Хесса уминала молча и жадно, Лин дождалась, пока та, утолив острый голод, начнет есть медленней, и сказала:
— Ты спрашивай, если что. Я тут тоже недавно, но уже осмотрелась немного.
Хесса долго принюхивалась к кофе, будто не пробовала его ни разу в жизни, потом решительно плеснула себе в чашку, выпила одним глотком, скривилась, налила еще и все-таки спросила, но только не о серале.
— Ты зачем вылезла? Что, тоже «подзаборная»? — очень похоже передразнила она и взглянула наконец с чем-то, напоминающим интерес. — Незаметно. И при владыке смотрелась… — сглотнула, явно подбирая подходящее слово, и договорила: — Нормальной смотрелась. Здешней.
— Я как раз нездешняя, — Лин отпила кофе, перебирая в уме варианты — что и как сказать. Врать Хессе — именно Хессе — отчего-то ужасно не хотелось. Может, потому что видела в ней свое отражение, такое же неправильное, как весь этот мир? Но, в конце концов, можно ведь сказать правду, не выдавая тайны. — Хотя тоже трущобная, верно. А сюда привели с тобой в один день, так что сама понимаешь.
— Первый день и сразу к владыке? — Хесса усмехнулась, потом вдруг будто вспомнила о чем-то, лицо исказилось, она схватила кусок лепешки и жадно впилась в него зубами — то ли чтобы занять рот и не сказать лишнего, то ли чтобы отвлечься хоть чем-то. Дожевала, допила свой кофе, спросила:
— Здесь всегда так весело? Когда меня привели, кто-то выл. Сегодня — вообще выпас психичек. Если разобью кому-нибудь морду, меня на месте пристукнут или еще поживу?
— Не знаю, — честно ответила на последний вопрос Лин. — Я никому пока не разбила, хотя очень хочется. А выла я. После пыточной накрыло.
Хесса медленно повернула голову, смотрела оценивающе, с пониманием, и как будто что-то решала для себя. Потом кивнула.
— Ладно. Извини за то, что там наговорила.
Лин вздохнула. Топтаться на тяжелой теме не хотелось. Заговорила о другом:
— Лалия — та, что выглянула и всех разогнала, — митхуна владыки. Владыка ей доверяет, и она, по-моему, одна стоит больше всего остального сераля. Ума уж точно больше. Просто чтоб ты знала. Ладуш — он нормальный. Главная наседка в этом курятнике, но к нему, кажется, и правда можно прийти и с важным, и с ерундой вроде царапины. Что еще?
— Помыться где, если припрет? Я спать хочу, соображаю хреново. Потом спрошу остальное — расскажешь?
— Дверь рядом с той, где еду заказывали. Купальни здесь роскошные, кстати. Проводить тебя или сама? — Лин встала. — Я уйду сейчас на несколько часов. Хотя ты все равно спать будешь. А так да, приходи, спрашивай.
— Сама. Через две двери без дверей дорогу найду, не безмозглая, — криво усмехнулась Хесса. — Спасибо за завтрак.
— Не за что, — вернула усмешку Лин. — Захочешь компании, обращайся.
Посмотрела на шкаф, набитый бестолковыми шелками и еще более бестолковой обувью, вздохнула. Ладуша в серале не было, иначе скандал бы не разгорелся. Тратить время на поиски не хотелось. В конце концов, не обеднеет владыка от еще одной испорченной рубашки. А Лин ждал Исхири.
ГЛАВА 18
Прежде жизнь Лин шла по устоявшемуся, привычному расписанию. Ночные дежурства и утренние планерки, беготня с очередным делом и спокойные минуты за пивом в компании сослуживцев, все те незаметные мелкие дела, за которыми не замечаешь, как дни складываются в месяцы.
Она не знала, что с ней станет в этом мире, но ежедневная рутина уже образовалась и здесь. Подъем на рассвете, по привычке, но спокойный, без лихорадочных сборов на работу. Короткая тренировка, плотный завтрак в саду, большая кружка отменного кофе. Исхири. Возвращение в сераль, купальня, обед. Дальше были варианты. Зайти в зал для занятий и долго перебирать рисунки Сальмы, на которых то ласково синело, то ярилось море. Посидеть в библиотеке, разыскивая новое об анкарах, записывая в блокнот карандашом пришедшие рядом с Исхири и Адамасом мысли и ощущения — двумя-тремя словами, просто чтобы не забыть, а после — обдумать. Уйти в сад, забрести в самую гущу жасмина, туда, где никто не увидит, и, поддавшись неясной тоске, набросать в том же блокноте несколько лиц. Или попытаться нарисовать семейство анкаров — по памяти. И плевать, что рисовать она не умела — так, как хотя бы та же Сальма, не говоря уж о Тасфии. Пределом Лин были быстрые зарисовки, на которых набила руку еще в управлении, составляя ориентировки. Но лица получались узнаваемыми, ей этого хватало, а больше никто и не увидит.
Если не врать себе, новая жизнь ей в целом нравилась. Она даже привыкла непринужденно носить шаровары и полупрозрачные рубашки, хотя предпочитала более плотные лифы — те оголяли живот, зато грудь в них выглядела не так бесстыдно. А проблему обтянутой шароварами задницы неплохо решали широкие вышитые или украшенные кистями и подвесками пояса.
Кое-чего не хватало, многое бесило, но ведь и прежде было так. Зато прежде с ней не было Исхири.
Именно «с ней», не «у нее».
Вряд ли они чему-то учились друг у друга. Просто играли вдвоем. Носились по несколько часов, выясняя, кто сильнее, быстрей, ловчей, умнее и коварней. Иногда к ним пытались присоединиться белый самец и три самочки выводка, но Адамас рявкал, и они отходили. Похоже, анкар-отец всерьез приглядывал за нашедшим своего человека сыном — и за человеком своего сына тоже. Оценивал? Или готов был помочь и вразумить? Лин не знала, потому что до сих пор Адамас не вмешивался, только наблюдал.
Владыка не звал ее несколько дней, но как-то раз они столкнулись в павильоне Адамаса. Лин уже собиралась уходить — стащила тяжелый кожаный костюм, вылила на себя ведро воды и обтиралась жестким полотенцем, когда почувствовала сначала взгляд, а потом — запах. Густой, сладкий запах кродаха после долгого секса. Лин обернулась, встретилась глазами с владыкой, и стало вдруг мало воздуха, и срочно захотелось вывернуть на себя еще ведро воды, похолоднее. Жар прилил к коже, отчего-то вспомнилась выходящая из бассейна Лалия.
У владыки дрогнули ноздри, он подошел ближе, обнюхал воздух вокруг Лин, спросил спокойно:
— Где Триан?
С Трианом Лин пересекалась постоянно. Иногда тот наблюдал за мелкими анкарами и за ней, иногда рассказывал что-нибудь. Он не отличался разговорчивостью, но и без слов стало понятно: его привязанность к Адамасу так сильна, что он наверняка, не задумываясь, отдал бы за него жизнь, как зверогрыз деда владыки отдал свою за хозяина. Адамас подпускал его близко, позволял вычесывать до блеска шерсть, вытаскивать колючки из лап, но при этом ясно было всем — нужно это не ему, а Триану.
— За мясом пошел, — волнуясь, ответила Лин. Близость владыки будоражила, голос — низкий, спокойный — проникал, казалось, не в уши, а под кожу.
— И часто ты устраиваешь перед ним такое? — вкрадчиво спросил владыка, выразительно оглядев ее сверху вниз.
— Никогда! — от души возмутилась Лин. Объяснила: — Я прихожу с утра и ухожу примерно перед обедом. Утром, пока переодеваюсь, он чистит вольеры, а в это время всегда ходит за кормом, как раз привозят свежее мясо. — Она вдруг поняла, что оправдывается, пожала плечами и добавила: — Не то чтобы я боялась переодеться при постороннем, но Триан — деликатный человек.
— Он клиба, а не евнух. Расплата за любые неуместные желания грозит в первую очередь не тебе, а ему, помни об этом. — Асир отстранился. — Если возникнет необходимость, Триану позволено обрабатывать твои раны, а значит, касаться тебя. Да, он деликатен, неглуп, предан, и я не хочу лишиться такого человека из-за недоразумения.
— Недоразумений не будет, — пообещала Лин. Пожала плечами, на этот раз — пытаясь скрыть неловкость: — Я далека от мысли соблазнять ваших клиб, владыка, как и любых других клиб… и кого угодно. А Триан привязан всей душой к Адамасу, и я его понимаю.
Губы Асира дрогнули, он снова подался ближе.
— Не только он. Ты до сих пор не знаешь про Бахру, верно? Одна из красивейших самок анкаров, что я видел. Зверь Триана. — Лин вздрогнула, когда пальцы владыки вдруг тронули ее щеку, скользнули вниз, задевая подбородок. — У твоих глаз — цвет ее шерсти. Исхири рожден и вскормлен ею.
Лин вздохнула, вбирая в себя сладкий запах. Неожиданный вопрос отвлек, но мимолетное прикосновение слишком походило на ласку, и она вспомнила, ощутила, что стоит перед владыкой совсем голой. И на этот раз сравнение с анкаром было… красивым. Лин пыталась представить рядом с белоснежным Адамасом каштаново-рыжую грациозную самку, пыталась представить, как они играют вдвоем, носятся по просторному вольеру, но отчего-то перед мысленным взором встала иная картина: тот вечер, когда она переодевалась на глазах владыки и так же ощущала его взгляд. Так же, но… не так. Сейчас было острее. Почти возбуждающе. Снова вырвался вздох, прерывистый, похожий на всхлип, и Лин неожиданно для себя сказала:
— Я поняла, чему он меня учит. Знаете, когда пыталась думать, что делать, как себя вести, ничего не получалось. Терялась, нервничала, боялась все испортить. А потом как-то так случилось, что я просто отпустила себя. Как будто с ним не та Лин, что была все это время, а другая. Она тоже как ребенок, ничего не знает и не понимает, но ей и не нужно — она чувствует. А мне становится спокойно.
— Хорошо, — кивнул владыка. — Это только начало, ты научишься многому. Не сдерживайся. Смотри и слушай. Покажи ему, что он не один, что даже когда тебя нет рядом — ты помнишь о нем. Каждому из нас нужен кто-то, к кому мы можем прийти за тем, чего не хватает: силой или слабостью, уверенностью или сомнениями, желанием или спокойствием. Оденься. Триан наверняка скоро вернется.
Он отошел, отодвинул загородку, и в проеме показался Адамас. Тот, видимо, учуял владыку давно и терпеливо ждал, хотя Лин уже знала — если бы Адамас хотел, чтобы его услышали, он бы нашел способ прервать их.
В тот день Лин ушла из зверинца взволнованной. Не встречей, в самой встрече не было ничего необычного, рано или поздно она должна была случиться, раз уж и Лин, и владыка Асир ходят каждый день в один и тот же павильон. Тревожили собственные ощущения. Вспоминался запах владыки, густой, сладкий, не тот спокойный запах, в котором Лин пряталась в казармах, трущобах и пыточной, а будоражащий кровь, вызывающий смутные пока желания. В который раз думалось, что подавители уже почти не действуют, но теперь эта мысль не вызывала прежней слепой паники. Скорее — задумчивость. В конце концов, старший агент Линтариена не была идиоткой, пусть иногда и вела себя как дура. В двадцать пять лет человек обычно способен понять, что ему начинает нравиться другой человек — нравиться так и настолько, что кажется не такой уж плохой идеей заняться с ним сексом. Хотя бы интереса ради.
Правда, все это было как-то слишком внезапно. Но, может, так и бывает, когда с подавителей сходишь не по инструкции, постепенно уменьшая дозу и приводя гормональный фон к естественному балансу, а вот так, резко? Еще вчера ни о чем таком не думала, а сейчас сладко сжимается в животе, стоит лишь вспомнить мимолетное касание пальцев, глубокий голос, а от воспоминания о запахе горячеет в промежности и рот наполняется слюной. И ничуть это не похоже на помутнение разума, уж в чем-в чем, а в собственном здравом рассудке Лин была вполне уверена.
Еще через несколько дней, вернувшись от Исхири, она застала в серале переполох. У двери на лестницу стояла, скрестив руки на груди, Лалия, по лицу которой змеилась снисходительная улыбка. Посреди зала, у фонтана, сидела на подушках счастливая до пламенеющих щек и блестящих радостью глаз Сальма. От нее густо, насыщенно пахло владыкой. Вокруг стояли, полулежали, теснились, с жадным интересом заглядывая в лицо, анхи.
— Расскажешь или нет, бездна тебя побери? — торопила Гания, нетерпеливо дергая Сальму за шаровары.
