считал, что из детей, выросших в детском доме, получались очень заботливые родители – мол, они лучше других знали, что такое быть лишенным материнской или отеческой любви, поэтому старались подарить своим малышам их в трехкратном размере.
Не знаю, насколько это правда. Место, в котором выросла я, напрочь лишило меня желания хоть когда-то заводить потомство.
Марко таких громких заявлений не бросал и считал, что со временем желания могут измениться. Его – возможно. Мои – нет.
Сандро был слишком эгоистичным для детей, и, насколько я знаю, он внимательно следил, чтобы ни одна из его пассий не залетела. А те, кому это все-таки удавалось, сразу же отправлялись на аборт в клинику Орсини – чтобы наверняка.
Нико в свою очередь и сам был великовозрастным ребенком: серьезным он становился только тогда, когда нужно было выбить кому-то мозги, причем голыми кулаками. Куда ему до своих детей?
А Эцио… мне он казался слишком безэмоциональным для семьи и вытекающих из нее последствий. На деле же он давно опередил всех нас.
Теперь, видимо, пришла очередь Данте.
Забавно, мы обсуждали с ним все на свете. Войны, предательства, новые маршруты поставок, лучший способ подкупить судью, прочитанные книги и чужие шахматные партии. Мы часами могли спорить о тактике, о людях, о том, какой металл лучше держит заточку, почему старая версия «Графа Монте-Кристо» намного лучше новой.
Но мы никогда не говорили о детях.
Это была неписаная черта. Табу. Тема, которую Данте избегал даже во время редких Советов, где ему напоминали, что наследник – залог будущего Семьи. Тогда ответы дона были резкими, не дающими никакого права на продолжение диалога. Но со мной… мы просто никогда и не заговаривали об этом, словно боялись, что одно неверное слово разрушит хрупкое равновесие между нами.
Возможно, Данте чувствовал мое неприятие. Возможно, сам не был готов. А может, просто понимал, что в нашем мире, мире пуль и предательств, ребенок – не благословение, а уязвимость. Самая страшная уязвимость.
И вот теперь... Теперь этот ребенок у него будет. С другой женщиной. С той, которую он взял в жены по расчету, к которой, как мне казалось, он не чувствовал ничего, кроме легкого раздражения.
Ребенок. Данте.
Слова отскакивали от сознания, не желая складываться в осмысленную картину. Я очень не хотела в них верить, пыталась найти во взгляде Анастасии хоть какой-то намек на ложь, обман, попытку манипулировать мной.
Но видела лишь ужасающую честность, пробивающую меня насквозь.
– Какой срок?
Я не сильна в этом аспекте женской жизни. Понимала, что живот не сразу лез на лоб, что должно пройти время. Но агонизирующий мозг пытался цепляться хотя бы за несоответствия.
Которых не было.
– Два месяца, – губы миссис Орсини дрогнули в подобии улыбки. Слабой, испуганной, но... счастливой. – Доктор Ривас подтвердила вчера.
Фамилия Валерии прозвучала как контрольный в голову. Разумеется, где бы еще обследоваться жене дона, как не в клинике Семьи? И если сама Ривас подтвердила…
Я медленно вернулась обратно на покинутый недавно стул, пытаясь сохранить на лице нейтральное выражение. Но внутри… внутри меня уже даже не пожар. Все обращалось в пепел, укрывавший собой каждый уголок и без того разорванной на части души. Я совсем недавно смирилась с браком Данте. Только поверила, что для нас это ничего не изменило.
А тут – ребенок. И сказать про него, что он ничего не менял, уже не получалось.
– Данте знает?
Анастасия покачала головой, опуская взгляд вниз. Словно… смущалась?
– Еще нет. Вчера он был слишком занят, я слышала, погиб кто-то из капо…
– Эцио, – перебила ее я, ухватившись за то, что было мне понятно. – Он не погиб. Его убили. И он – не просто капо и не просто один из псов Данте. Он – его друг.
Я замолчала, сжав кулаки под столом. Говорить об Эцио с ней, с этой куклой, которая даже не понимала масштаба потери, было кощунством. Она видела в нем просто пешку. А для Данте он был частью семьи. Как и я.
– Я хотела сказать ему сегодня, – тихо продолжила Анастасия, все еще глядя на свои руки. – Но сначала... сначала я должна была поговорить с вами.
Поняла. Это был не просто разговор. Это был ультиматум, облеченный в шелк и наигранную скромность. Она демонстрировала свою новую, неприкосновенную позицию. Не просто жена. Мать наследника Орсини.
– Поздравляю, – выдавила я, и слова прозвучали как приговор самой себе.
Она кивнула, ее пальцы снова легли на живот в том же ужасающем, собственническом жесте.
– Теперь вы понимаете? Все изменилось. У Данте будет наследник. – Она подняла на меня взгляд, и в ее голубых глазах я наконец увидела не наивность, а холодную, отточенную сталь. – Я не знаю, какие у вас отношения, но...
– Шесть раз, – вновь влезла в эту невыносимую речь. Мой голос звенел от ярости, и я бы хотела сказать, что она – ответ на принижение моего места рядом с Данте. Но нет, это реакция на то, что в нашей игре на выживание Анастасия Орсини только что получила весьма сильный козырь. – Шесть раз я спасала ему жизнь. Подставляла свое тело между ним и выпущенной пулей или заточенным клинком.
Барби молча хлопала глазами. Она не понимала, о чем речь, да и я сама, если честно, не знала, зачем вываливала на нее это все. В попытке оправдаться? Или убедить себя, что мои мысли и выводы действительно верны?
– Я провела с ним рядом лет больше, чем ты живешь на этом свете, – в укор поставила я. Сжатые под столом кулаки чесались от желания кому-нибудь врезать. Но не бить же беременную девчонку?! – Нас всегда было пятеро рядом с ним. Двадцать с лишним лет!
Я резко встала. Стул с оглушительным грохотом упал за моей спиной, в очередной раз заставляя остальных посетителей обернуться в нашу сторону.
– И вчера мы потеряли одного, – закончила я. – Поэтому ты никогда не поймешь, какие между нами отношения, принцесса. И почему со своим горем Данте приходит ко мне, а не к тебе.
Она так ничего и не ответила, эта вмиг ставшая неприкосновенной Барби. Молча хлопала глазами, глядя на меня снизу, и сильнее прижимала руку к своему животу, словно пытаясь защитить своего малыша от меня.
Я усмехнулась. Вышло откровенно горько.
– Не переживайте, миссис Орсини. Я не трогаю младенцев и детей, по глупости ставших чей-то матерью.
Я не стала ждать ответа. Не стала смотреть, как дрожит ее подбородок, как наворачиваются на глаза слезы или как на лице расцветает самодовольная улыбка. Развернулась и пошла к выходу, оставляя за спиной гробовую тишину, нарушаемую лишь доносившимся с кухни звоном посуды.
Дверь кафе захлопнулась, отсекая меня от этого нелепого, вывернутого наизнанку мира, где беременность считалась оружием, а возможность быть с тем, кто давно стал центром твоего мира, приходилось доказывать списком спасенных жизней.
Улица оглушила меня звуками города. Шум машин, игравшая где-то неподалеку музыка, чьи-то смешки. Вся эта обыденная, серая жизнь шла своим чередом, не подозревая, что где-то в неприметном кафе только что решилась чья-то судьба. Моя. Его. Ее.
Я перешла дорогу, не смотря по сторонам. На чей-то возмущенный гудок лишь выставила средний палец, чувствуя, как внутри все застывает. Ни ярости, ни боли. Пустота. Та самая, холодная и безразличная, что наступает после взрыва, когда утихает грохот и остается лишь дым и пепел.
«Со своим горем Данте приходит ко мне».
Да, он приходил ко мне. Искал утешения в моих руках, ответы в моих глазах. Но что изменится теперь? С появлением ребенка?
Данте будет обязан взять на себя еще одну роль: уже не только мужа, но еще и отца, защитника. Останется ли после этого в его жизни место для меня? Для нашей удушающей, запретной связи, которая держалась на крови и обоюдном безумии.
Я забралась в джип, громко хлопнув дверью, и откинулась затылком на подголовник сиденья. В отражении лобового стекла увидела свое лицо – бледное, с темными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. Лицо солдата, привыкшего терять все, кроме одного. Кроме него.
И теперь я могла потерять еще и Данте.
Пальцы сами вытянули телефон из кармана. Зачем? Набрать ему. Услышать его голос. Узнать правду. Но я скрипнула зубами и откинула трубку на соседнее сиденье. Что я скажу? «Твоя жена заявила, что беременна. Это правда?» Звучало как обвинение. Как ревность. Как… слабость.
Нет. Я не доставлю Анастасии такого удовольствия. Не стану ничего выпрашивать, требовать, выяснять.
Пусть Данте сам сделает свой выбор. Как всегда. И я приму его. Каким бы он ни был.
Потому что иначе нельзя. В нашем мире нельзя цепляться за то, что уходит. Можно только отпускать. Или ломать.
А я... я еще не решила, что буду делать. Ломать. Или отпускать.
Я завела мотор. Воздух дрожал от вибрации, пальцы сами сжались на руле, и я чувствовала, что снова оказываюсь там: на своем складе, в пустом зале с боксерской грушей. Но вряд ли ее будет достаточно, чтобы выплеснуть всю ту горечь, что скопилась внутри.
Мне нужен был Данте. Сейчас и всегда. Но могла ли я отвлекать его, когда он, возможно, общается с семьей Эцио?
Ответ очевиден, поэтому нужно было отбросить все лишние эмоции. Никакой жалости, сомнений, боли – все под замок. Я подумаю об этом позже – желательно, в руках человека, которого отпускать вовсе не хотелось.
Я подняла воротник пальто и уткнулась в него носом. Дышать спокойно не удавалось, но я заставляла себя через силу, концентрируясь на действии и на родном запахе. Минута, и стало легче. Еще чуть-чуть, и в голове прояснилось.
Машины сопровождения Анастасии Орсини не было – вот что бросилось в глаза. Невольно, не потому что я задумывалась об этом. Это просто реакция мозга, заточенного под одно: под защиту. Защиту конкретного человека, но кого сейчас волновали такие детали?
Нужно сказать Марко, чтобы лучше следили за принцессой. А то как за мной, так два месяца ходили без передышки.
Хотя, сегодня и за мной никто не ходил. Расслабились как-то.
Я должна была придумать, что делать дальше, но дельных мыслей не появлялось. Поэтому действовала по привычке: наблюдала, анализировала, собирала картинку из мелочей.
Двое вышли из неприметного седана, припаркованного в двух машинах от меня. Дверцы захлопнули почти синхронно – без взгляда друг на друга, но в одинаковом темпе. Уже по этому можно было понять: работали вместе не первый день.
Первый – повыше, плечистый, шаг уверенный, чуть раскачивающий корпус. Движется как человек, привыкший к весу – бронежилет под одеждой или просто мускулы. Второй – сухой, коренастый, ступает мягко, на носках. Такой обычно первым заходит в помещение и первым стреляет.
Оба одеты без фантазии – джинсы, кроссовки, майки, поверх легкие олимпийки. Но слишком безупречно чистые кроссовки, слишком новые джинсы. Не местные.
Они обменялись короткими взглядами, не словами, но командами.
Когда плотный повернулся, в вырезе олимпийки на секунду блеснул металл – кобура подмышкой. Ствол, судя по форме, короткий, девятимиллиметровый. Оружие не прячут так, если не ждут, что им придется воспользоваться.
Они пересекли улицу так же, как это сделала недавно я: не обращая внимания на движущиеся навстречу машины.
И вошли в кафе, из которого все еще не выходила Анастасия Орсини.
Какова была вероятность, что двое вооруженных людей явились сюда не за женой дона Орсини? Если прислушаться к моему опыту, то нулевая. Я не верила в совпадения. Я не верила в случайности. Зато верила в злой рок и закон подлости, которые на моей памяти еще ни разу не ошибались.
Я гипнотизировала взглядом дверь, прокручивая в голове всего одну мысль: нужно ли оно мне? Убеждаться, что с ней все в порядке. Кидаться на ее защиту. Встревать в драку ради той, кого я практически возненавидела после недавнего разговора?
Не нужно, твердил здравый смысл. Я защищала только одного человека на свете – Данте Орсини, Стального Дона. Не его жену. Не русскую принцессу. Не Анастасию, мать ее, Орсини.
Я соврала бы, сказав, что не хотела ей смерти. Пожалуй, я бы испытала облегчение, случись все именно так. Но пока разум твердил одно, где-то в глубине неровным стуком билась другая фраза:
«Я беременна. Это ребенок Данте.»
Я ударила ладонью по рулю так, что пальцы заныли, но прохладный уличный воздух их быстро остудил. Мне не было никакого дела до гибели Анастасии Орсини. Но позволить умереть частичке Данте я не могла.
Гребанный инстинкт защитника.
Я влетела в кафе пулей, но столик, за котором мы с Барби беседовали, оказался пуст: мальчишка-официант как раз собирал с него грязную посуду. Взгляд метнулся по залу, но белокурую макушку так и не выцепил. Анастасия точно не покидала заведение. Я бы заметила.
– Эй! – я подошла вплотную и дернула парня за локоть. Поднос в его руках опасно задрожал, но посуда устояла. – Где девушка, которая сидела за этим столиком?
– Кажется, пошла в туалет, – ошарашенный грубостью, неуверенно выдал официант и даже указал мне направление.
Я двинулась следом, доставая из-за пояса кинжал. Почему не взяла пистолет из бардачка? Потому что действовала импульсивно, что мне не свойственно. Дура. Еще и телефон оставила на сиденье, а ведь сообщить Данте и Марко о происходящем точно не было бы лишним.
Я услышала мужские голоса еще до того, как подошла к единственной двери, общей и для мужчин, и для женщин. Мужские голоса: они смеялись.
– Не переживай, куколка, – один из них.
– Доставим тебя в лучшем виде, – второй.
– Не подходите! – пищащий, почти ультразвуковой голос – определенно, Анастасия Орсини.
Я вжалась в стену у входа, прислушиваясь. Сердце колотилось не от страха – от ярости. Эта глупая, наивная девочка! Так и знала, что от нее будут одни только проблемы. Она тащила за собой беду, даже не осознавая этого.
И где ее чертова охрана?!
«Доставим тебя в лучшем виде».
Похищение. Не убийство. Куда более безопасный для Барби, но в тысячу раз более опасный для Данте исход. Мертвую жену можно оплакать. Но живую, попавшую в руки врагов… Ее будут использовать. Ее станут шантажировать. Через нее будут заставлять Стального Дона сдаться на милость победителя. И в таком ключе ее беременность из козыря превращалась в смертельный приговор для всей Семьи.
Я не могла этого допустить.
Дверь в туалет была приоткрыта. Я мельком увидела отражение в зеркале над раковиной: Анастасию, прижатую к стене, ее широко раскрытые от ужаса глаза. И двух мужчин – тех самых. Плечистый стоял к ней лицом, блокируя выход. Худощавый, спиной ко мне, обыскивал женскую сумку, вытряхивая содержимое на пол.
– Успокойся, – сипло проговорил первый. – Чем громче кричишь, тем больнее будет.
Я оценила ситуацию за долю секунды. Узкое пространство. Два противника. Один вооружен, второй, скорее всего, тоже. На руках – глупая кукла, паникующая и абсолютно бесполезная в драке.
Идеальные условия для бойни.
Здесь не было верного выбора. Был только один: бей или умри.
Я вошла без звука – как Тень Стального дона, безжалостная и непобедимая.
Худощавый почуял движение первым. Он резко обернулся, его рука рванулась к кобуре под мышкой. Но я была уже в зоне поражения.
Мой локоть со всей силы врезался ему в трахею. Короткий хруст, и противник захрипел. Воздух вырвался из него сипом, как из дырявого воздушного шарика. Тощий согнулся, хватая ртом пустоту, но я уже всаживала кинжал ему в сердце, заставляя замолкнуть навсегда.
Не знаю, насколько это правда. Место, в котором выросла я, напрочь лишило меня желания хоть когда-то заводить потомство.
Марко таких громких заявлений не бросал и считал, что со временем желания могут измениться. Его – возможно. Мои – нет.
Сандро был слишком эгоистичным для детей, и, насколько я знаю, он внимательно следил, чтобы ни одна из его пассий не залетела. А те, кому это все-таки удавалось, сразу же отправлялись на аборт в клинику Орсини – чтобы наверняка.
Нико в свою очередь и сам был великовозрастным ребенком: серьезным он становился только тогда, когда нужно было выбить кому-то мозги, причем голыми кулаками. Куда ему до своих детей?
А Эцио… мне он казался слишком безэмоциональным для семьи и вытекающих из нее последствий. На деле же он давно опередил всех нас.
Теперь, видимо, пришла очередь Данте.
Забавно, мы обсуждали с ним все на свете. Войны, предательства, новые маршруты поставок, лучший способ подкупить судью, прочитанные книги и чужие шахматные партии. Мы часами могли спорить о тактике, о людях, о том, какой металл лучше держит заточку, почему старая версия «Графа Монте-Кристо» намного лучше новой.
Но мы никогда не говорили о детях.
Это была неписаная черта. Табу. Тема, которую Данте избегал даже во время редких Советов, где ему напоминали, что наследник – залог будущего Семьи. Тогда ответы дона были резкими, не дающими никакого права на продолжение диалога. Но со мной… мы просто никогда и не заговаривали об этом, словно боялись, что одно неверное слово разрушит хрупкое равновесие между нами.
Возможно, Данте чувствовал мое неприятие. Возможно, сам не был готов. А может, просто понимал, что в нашем мире, мире пуль и предательств, ребенок – не благословение, а уязвимость. Самая страшная уязвимость.
И вот теперь... Теперь этот ребенок у него будет. С другой женщиной. С той, которую он взял в жены по расчету, к которой, как мне казалось, он не чувствовал ничего, кроме легкого раздражения.
Ребенок. Данте.
Слова отскакивали от сознания, не желая складываться в осмысленную картину. Я очень не хотела в них верить, пыталась найти во взгляде Анастасии хоть какой-то намек на ложь, обман, попытку манипулировать мной.
Но видела лишь ужасающую честность, пробивающую меня насквозь.
– Какой срок?
Я не сильна в этом аспекте женской жизни. Понимала, что живот не сразу лез на лоб, что должно пройти время. Но агонизирующий мозг пытался цепляться хотя бы за несоответствия.
Которых не было.
– Два месяца, – губы миссис Орсини дрогнули в подобии улыбки. Слабой, испуганной, но... счастливой. – Доктор Ривас подтвердила вчера.
Фамилия Валерии прозвучала как контрольный в голову. Разумеется, где бы еще обследоваться жене дона, как не в клинике Семьи? И если сама Ривас подтвердила…
Я медленно вернулась обратно на покинутый недавно стул, пытаясь сохранить на лице нейтральное выражение. Но внутри… внутри меня уже даже не пожар. Все обращалось в пепел, укрывавший собой каждый уголок и без того разорванной на части души. Я совсем недавно смирилась с браком Данте. Только поверила, что для нас это ничего не изменило.
А тут – ребенок. И сказать про него, что он ничего не менял, уже не получалось.
– Данте знает?
Анастасия покачала головой, опуская взгляд вниз. Словно… смущалась?
– Еще нет. Вчера он был слишком занят, я слышала, погиб кто-то из капо…
– Эцио, – перебила ее я, ухватившись за то, что было мне понятно. – Он не погиб. Его убили. И он – не просто капо и не просто один из псов Данте. Он – его друг.
Я замолчала, сжав кулаки под столом. Говорить об Эцио с ней, с этой куклой, которая даже не понимала масштаба потери, было кощунством. Она видела в нем просто пешку. А для Данте он был частью семьи. Как и я.
– Я хотела сказать ему сегодня, – тихо продолжила Анастасия, все еще глядя на свои руки. – Но сначала... сначала я должна была поговорить с вами.
Поняла. Это был не просто разговор. Это был ультиматум, облеченный в шелк и наигранную скромность. Она демонстрировала свою новую, неприкосновенную позицию. Не просто жена. Мать наследника Орсини.
– Поздравляю, – выдавила я, и слова прозвучали как приговор самой себе.
Она кивнула, ее пальцы снова легли на живот в том же ужасающем, собственническом жесте.
– Теперь вы понимаете? Все изменилось. У Данте будет наследник. – Она подняла на меня взгляд, и в ее голубых глазах я наконец увидела не наивность, а холодную, отточенную сталь. – Я не знаю, какие у вас отношения, но...
– Шесть раз, – вновь влезла в эту невыносимую речь. Мой голос звенел от ярости, и я бы хотела сказать, что она – ответ на принижение моего места рядом с Данте. Но нет, это реакция на то, что в нашей игре на выживание Анастасия Орсини только что получила весьма сильный козырь. – Шесть раз я спасала ему жизнь. Подставляла свое тело между ним и выпущенной пулей или заточенным клинком.
Барби молча хлопала глазами. Она не понимала, о чем речь, да и я сама, если честно, не знала, зачем вываливала на нее это все. В попытке оправдаться? Или убедить себя, что мои мысли и выводы действительно верны?
– Я провела с ним рядом лет больше, чем ты живешь на этом свете, – в укор поставила я. Сжатые под столом кулаки чесались от желания кому-нибудь врезать. Но не бить же беременную девчонку?! – Нас всегда было пятеро рядом с ним. Двадцать с лишним лет!
Я резко встала. Стул с оглушительным грохотом упал за моей спиной, в очередной раз заставляя остальных посетителей обернуться в нашу сторону.
– И вчера мы потеряли одного, – закончила я. – Поэтому ты никогда не поймешь, какие между нами отношения, принцесса. И почему со своим горем Данте приходит ко мне, а не к тебе.
Она так ничего и не ответила, эта вмиг ставшая неприкосновенной Барби. Молча хлопала глазами, глядя на меня снизу, и сильнее прижимала руку к своему животу, словно пытаясь защитить своего малыша от меня.
Я усмехнулась. Вышло откровенно горько.
– Не переживайте, миссис Орсини. Я не трогаю младенцев и детей, по глупости ставших чей-то матерью.
Я не стала ждать ответа. Не стала смотреть, как дрожит ее подбородок, как наворачиваются на глаза слезы или как на лице расцветает самодовольная улыбка. Развернулась и пошла к выходу, оставляя за спиной гробовую тишину, нарушаемую лишь доносившимся с кухни звоном посуды.
Дверь кафе захлопнулась, отсекая меня от этого нелепого, вывернутого наизнанку мира, где беременность считалась оружием, а возможность быть с тем, кто давно стал центром твоего мира, приходилось доказывать списком спасенных жизней.
Улица оглушила меня звуками города. Шум машин, игравшая где-то неподалеку музыка, чьи-то смешки. Вся эта обыденная, серая жизнь шла своим чередом, не подозревая, что где-то в неприметном кафе только что решилась чья-то судьба. Моя. Его. Ее.
Я перешла дорогу, не смотря по сторонам. На чей-то возмущенный гудок лишь выставила средний палец, чувствуя, как внутри все застывает. Ни ярости, ни боли. Пустота. Та самая, холодная и безразличная, что наступает после взрыва, когда утихает грохот и остается лишь дым и пепел.
«Со своим горем Данте приходит ко мне».
Да, он приходил ко мне. Искал утешения в моих руках, ответы в моих глазах. Но что изменится теперь? С появлением ребенка?
Данте будет обязан взять на себя еще одну роль: уже не только мужа, но еще и отца, защитника. Останется ли после этого в его жизни место для меня? Для нашей удушающей, запретной связи, которая держалась на крови и обоюдном безумии.
Я забралась в джип, громко хлопнув дверью, и откинулась затылком на подголовник сиденья. В отражении лобового стекла увидела свое лицо – бледное, с темными кругами под глазами, с плотно сжатыми губами. Лицо солдата, привыкшего терять все, кроме одного. Кроме него.
И теперь я могла потерять еще и Данте.
Пальцы сами вытянули телефон из кармана. Зачем? Набрать ему. Услышать его голос. Узнать правду. Но я скрипнула зубами и откинула трубку на соседнее сиденье. Что я скажу? «Твоя жена заявила, что беременна. Это правда?» Звучало как обвинение. Как ревность. Как… слабость.
Нет. Я не доставлю Анастасии такого удовольствия. Не стану ничего выпрашивать, требовать, выяснять.
Пусть Данте сам сделает свой выбор. Как всегда. И я приму его. Каким бы он ни был.
Потому что иначе нельзя. В нашем мире нельзя цепляться за то, что уходит. Можно только отпускать. Или ломать.
А я... я еще не решила, что буду делать. Ломать. Или отпускать.
Я завела мотор. Воздух дрожал от вибрации, пальцы сами сжались на руле, и я чувствовала, что снова оказываюсь там: на своем складе, в пустом зале с боксерской грушей. Но вряд ли ее будет достаточно, чтобы выплеснуть всю ту горечь, что скопилась внутри.
Мне нужен был Данте. Сейчас и всегда. Но могла ли я отвлекать его, когда он, возможно, общается с семьей Эцио?
Ответ очевиден, поэтому нужно было отбросить все лишние эмоции. Никакой жалости, сомнений, боли – все под замок. Я подумаю об этом позже – желательно, в руках человека, которого отпускать вовсе не хотелось.
Я подняла воротник пальто и уткнулась в него носом. Дышать спокойно не удавалось, но я заставляла себя через силу, концентрируясь на действии и на родном запахе. Минута, и стало легче. Еще чуть-чуть, и в голове прояснилось.
Машины сопровождения Анастасии Орсини не было – вот что бросилось в глаза. Невольно, не потому что я задумывалась об этом. Это просто реакция мозга, заточенного под одно: под защиту. Защиту конкретного человека, но кого сейчас волновали такие детали?
Нужно сказать Марко, чтобы лучше следили за принцессой. А то как за мной, так два месяца ходили без передышки.
Хотя, сегодня и за мной никто не ходил. Расслабились как-то.
Я должна была придумать, что делать дальше, но дельных мыслей не появлялось. Поэтому действовала по привычке: наблюдала, анализировала, собирала картинку из мелочей.
Двое вышли из неприметного седана, припаркованного в двух машинах от меня. Дверцы захлопнули почти синхронно – без взгляда друг на друга, но в одинаковом темпе. Уже по этому можно было понять: работали вместе не первый день.
Первый – повыше, плечистый, шаг уверенный, чуть раскачивающий корпус. Движется как человек, привыкший к весу – бронежилет под одеждой или просто мускулы. Второй – сухой, коренастый, ступает мягко, на носках. Такой обычно первым заходит в помещение и первым стреляет.
Оба одеты без фантазии – джинсы, кроссовки, майки, поверх легкие олимпийки. Но слишком безупречно чистые кроссовки, слишком новые джинсы. Не местные.
Они обменялись короткими взглядами, не словами, но командами.
Когда плотный повернулся, в вырезе олимпийки на секунду блеснул металл – кобура подмышкой. Ствол, судя по форме, короткий, девятимиллиметровый. Оружие не прячут так, если не ждут, что им придется воспользоваться.
Они пересекли улицу так же, как это сделала недавно я: не обращая внимания на движущиеся навстречу машины.
И вошли в кафе, из которого все еще не выходила Анастасия Орсини.
Глава 15.3
Какова была вероятность, что двое вооруженных людей явились сюда не за женой дона Орсини? Если прислушаться к моему опыту, то нулевая. Я не верила в совпадения. Я не верила в случайности. Зато верила в злой рок и закон подлости, которые на моей памяти еще ни разу не ошибались.
Я гипнотизировала взглядом дверь, прокручивая в голове всего одну мысль: нужно ли оно мне? Убеждаться, что с ней все в порядке. Кидаться на ее защиту. Встревать в драку ради той, кого я практически возненавидела после недавнего разговора?
Не нужно, твердил здравый смысл. Я защищала только одного человека на свете – Данте Орсини, Стального Дона. Не его жену. Не русскую принцессу. Не Анастасию, мать ее, Орсини.
Я соврала бы, сказав, что не хотела ей смерти. Пожалуй, я бы испытала облегчение, случись все именно так. Но пока разум твердил одно, где-то в глубине неровным стуком билась другая фраза:
«Я беременна. Это ребенок Данте.»
Я ударила ладонью по рулю так, что пальцы заныли, но прохладный уличный воздух их быстро остудил. Мне не было никакого дела до гибели Анастасии Орсини. Но позволить умереть частичке Данте я не могла.
Гребанный инстинкт защитника.
Я влетела в кафе пулей, но столик, за котором мы с Барби беседовали, оказался пуст: мальчишка-официант как раз собирал с него грязную посуду. Взгляд метнулся по залу, но белокурую макушку так и не выцепил. Анастасия точно не покидала заведение. Я бы заметила.
– Эй! – я подошла вплотную и дернула парня за локоть. Поднос в его руках опасно задрожал, но посуда устояла. – Где девушка, которая сидела за этим столиком?
– Кажется, пошла в туалет, – ошарашенный грубостью, неуверенно выдал официант и даже указал мне направление.
Я двинулась следом, доставая из-за пояса кинжал. Почему не взяла пистолет из бардачка? Потому что действовала импульсивно, что мне не свойственно. Дура. Еще и телефон оставила на сиденье, а ведь сообщить Данте и Марко о происходящем точно не было бы лишним.
Я услышала мужские голоса еще до того, как подошла к единственной двери, общей и для мужчин, и для женщин. Мужские голоса: они смеялись.
– Не переживай, куколка, – один из них.
– Доставим тебя в лучшем виде, – второй.
– Не подходите! – пищащий, почти ультразвуковой голос – определенно, Анастасия Орсини.
Я вжалась в стену у входа, прислушиваясь. Сердце колотилось не от страха – от ярости. Эта глупая, наивная девочка! Так и знала, что от нее будут одни только проблемы. Она тащила за собой беду, даже не осознавая этого.
И где ее чертова охрана?!
«Доставим тебя в лучшем виде».
Похищение. Не убийство. Куда более безопасный для Барби, но в тысячу раз более опасный для Данте исход. Мертвую жену можно оплакать. Но живую, попавшую в руки врагов… Ее будут использовать. Ее станут шантажировать. Через нее будут заставлять Стального Дона сдаться на милость победителя. И в таком ключе ее беременность из козыря превращалась в смертельный приговор для всей Семьи.
Я не могла этого допустить.
Дверь в туалет была приоткрыта. Я мельком увидела отражение в зеркале над раковиной: Анастасию, прижатую к стене, ее широко раскрытые от ужаса глаза. И двух мужчин – тех самых. Плечистый стоял к ней лицом, блокируя выход. Худощавый, спиной ко мне, обыскивал женскую сумку, вытряхивая содержимое на пол.
– Успокойся, – сипло проговорил первый. – Чем громче кричишь, тем больнее будет.
Я оценила ситуацию за долю секунды. Узкое пространство. Два противника. Один вооружен, второй, скорее всего, тоже. На руках – глупая кукла, паникующая и абсолютно бесполезная в драке.
Идеальные условия для бойни.
Здесь не было верного выбора. Был только один: бей или умри.
Я вошла без звука – как Тень Стального дона, безжалостная и непобедимая.
Худощавый почуял движение первым. Он резко обернулся, его рука рванулась к кобуре под мышкой. Но я была уже в зоне поражения.
Мой локоть со всей силы врезался ему в трахею. Короткий хруст, и противник захрипел. Воздух вырвался из него сипом, как из дырявого воздушного шарика. Тощий согнулся, хватая ртом пустоту, но я уже всаживала кинжал ему в сердце, заставляя замолкнуть навсегда.
